355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Григорий Булыкин » Куплю входную дверь » Текст книги (страница 1)
Куплю входную дверь
  • Текст добавлен: 8 сентября 2016, 19:47

Текст книги "Куплю входную дверь"


Автор книги: Григорий Булыкин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Григорий Булыкин
Куплю входную дверь

Об авторе:

Григорий БУЛЫКИН – автор начинающий лишь в жанре детектива.

За плечами у него весьма насыщенная журналистская биография. Родившись через восемь лет после войны, в год смерти Сталина, он вобрал в себя противоречия Времени 60-х, 70-х, яйцом к лицу столкнувшись и с «рифами» флотской службы, и с лабиринтами, которыми приходилось продвигаться уголовному репортеру районки, областных и центральных газет. У него масса всяческих почетных журналистских регалий и наград, но, видимо, главное для него сегодня – быть узнанным в качестве «детективщика». Пожелаем ему удачи.

И Пахотный сидел справа от генерала – невозмутимый, словно Будда. Изредка он поглядывал на меня. В светло-голубых его глазах я не мог прочесть ни сочувствия, ни упрека. Да, Пахотный есть Пахотный…

– Тебе не в розыске работать, а… – Генерал не кричал, он буквально рычал на меня, тяжелой ладонью хлопая по фотографиям, веером разбросанным по столу. – Кто тебе дал право стрелять? Кто?! Понимаешь ли ты, мальчишка, что тебя судить будут? Понимаешь, а?

Я понимал. События минувшей ночи начисто перечеркнули все пятнадцать лет моей службы. И что там службы – жизни… Я ощущал сейчас такую пустоту в себе и вокруг себя, словно меня зашвырнули куда-то в безвоздушное пространство.

События… В два часа ночи в управление позвонила обходчица железнодорожных путей. Сообщила: недалеко от вокзала, на пустыре между железнодорожным полотном и городским парком двое неизвестных избивают третьего. Между прочим, привязав его к дереву. Ночь вообще выпала на редкость неспокойная – все дежурные группы, включая и линейный отряд милиции, в эту минуту были задействованы. Вот и пришлось выехать мне и стажеру Ване Лунько…

Место происшествия, несмотря на ночную пору, мы отыскали быстро – лишь сержант-водитель заглушил двигатель, справа от парковой аллеи стали слышны чьи-то голоса и плач. Мы с Лунько сразу же бросились в ту сторону. Примерно в тридцати шагах от нас двое шумно возились у одинокого дерева.

– Возьми справа, – шепнул я Лунько, который тотчас же стал огибать пустырь.

Когда, по моим подсчетам, Лунько должен был быть уже позади дерева, я спокойно вышел из тени и крикнул: «В чем дело, ребята?»

Они разом обернулись. И тут, между ними, я увидел бледное пятно, угадав в этом пятне еще одно человеческое лицо.

– Помогите! – Это кричал он, третий. – Помогите…

Я был в штатском. Теперь я понимаю, что это наверняка и спасло мне жизнь, поскольку они приняли меня за случайного прохожего.

– Иди своей дорогой! У нас тут личный разговор, – хрипло крикнул кто-то из них. Я не понял, кто, но автоматически отметил характерный южный акцент.

I.

– Арестован! Слышишь? Это я, Гриша, я…

– Да, да. Я прекрасно слышу вас.

– Он арестован, понимаешь?


* * *

А мой заместитель Паршуков вопрошающе смотрит то на меня, то на телефонную трубку, и в голубых, навыкате глазах – вопрос; «Продолжать?»

Я киваю, И заместитель, будто спохватившись, возвращается к последней фразе; «Так кто же виноват, товарищи?»


* * *

– Ты обязан спасти его, обязан, И только не гвозди, не гвозди меня. Главное – спасти!


* * *

«Так кто же, товарищи, виноват?» – Паршуков словно наматывает на невидимый стержень невидимые вязкие волокна. – Но ведь не один только сторож Селиванов? Нет, товарищи, не один Селиванов…»

Я пытаюсь вникнуть в суть пар-шуковской тирады, но неожиданно замечаю, что взгляды присутствующих прикованы к моим рукам; в том числе – и цепкий взгляд моего заместителя. Все дело в том, что я вот уже минуты три машинально вяжу из телефонного шнура этакий морской узел, К тому же стою столбом. Пора бы уже и сесть. И, по крайней мере, положить телефонную трубку.

– Сам? – Фамильярным шепотом вопрошает наш ветеран – главбух Зелинский. – Из главка?..

– Из министерства, – выдавливаю я вместе с жалкой улыбкой эту крохотную ложь.

Ложь эта все ставит на свои места, поскольку не всякий раз звонит в нашу контору министр – событие вполне достойное, чтобы руководитель моего ранга несколько подрастерялся.

– Продолжайте, Александр Гелиодорович, – киваю я заму, – и, кстати, передали, наконец, дело в прокуратуру или ОБХСС? Виноватли Селиванов, не виновен ли он – это уже дело следствия. Главное – налицо крупное хищение…

– Передано, в ОБХСС. Но, видимо, мы должны проанализировать ситуацию, чтобы оградить себя от подобных ЧП?

И Паршуков смотрит мне прямо в глаза – твердо, но не нахально, не нагло. Он знает себе цену, мой заместитель.

…Потом я сижу за широким, неудобным столом зала заседаний и смотрю на разбросанные листы бумаги, на остро очинённые секретаршей карандаши, оставленные только что вышедшими участниками совещания. На одном из листков – клеточки для игры в «крестики-нолики»…

Звонок телефона: тихий, вкрадчивый – это новенький японский аппарат, телефон-мечта.

– Ну?

– Что ну?

– Что ты надумал?

– Ничего.

– Ты обязан спасти его, иначе…

Голос в трубке неопределенный. Такой голос удачно гармонирует с формами телефона – абсолютно нейтральный голос. Просто информация, заключенная в звуковой ряд.

Я смотрю в окно, неожиданно снова утратив способность понимать то, что мне говорят – как несколько минут назад, когда выступал Паршуков. Голос в трубке, трамвайный звон за окнами, мое дыхание – все сливается в один монотонный гул.

II.

…А тем временем Рыльцев был ближайшим другом моей жены. Университетские корни, знаете ли… «А ты помнишь?» «А этот-то, этот-то… Кто бы мог подумать, а?!»

Странное дело: жена – женщина мягкая и уступчивая становилась неприятно жесткой, когда я заводил речь о Рыльцеве. В эти минуты я каким-то особенным зрением видел, что за мягкой, почти аморфной душевной оболочкой моей жены бушует цунами совершенно иных страстей, способных в какой-то миг обрушиться на нашу устоявшуюся, сцементированную вовсе не легкими годами жизнь и опрокинуть ее.

Да, Владислав Ефимович неодолимо маячил на нашем семейном горизонте. И, даже исчезая на целые годы, он, казалось, держал с нами прочную телепатическую связь, – по крайней мере, я не мог избавиться от этого ощущения.

Так или иначе, известие – «Владика арестовали!» – я принял так, словно по-иному и не могло быть. Жена чутко уловила это. И хотя я ожидал, что дома встречу сопротивление, Нина начала разговор с обычных житейских проблем – сын где-то простудился, надо заплатить за квартиру…

Это насторожило меня еще больше – я-то знаю свою Нину.

…Но ужин был на высоте, как обычно. Это ее гордость, наш каждовечерний ужин. В этом смысле она молодец: для нее традиции – святыня… И когда бы ко мне не заглянули друзья, встанет, накормит, напоит. Золото, а не жена. Но… Я вдруг обретаю способность слышать и понимать, ибо речь зашла о том, о чем она уже шла в моем кабинете.

– Да ты что?! Я тебе уже десять минут втолковываю, – голос ее вовсе не тот, что в телефонной трубке, он и пол обрел, и утратил ней тральность. Это уже не просто звуковой информационный ряд… – Десять минут втолковываю! Его арестовали за перепродажу паркета. Большой партии. Ну… Такого, как нам тот ханыга стелил.

Ханыга – это милейший шабашник Севастьяныч – великолепный, нужно признать, мастер. В толпе принял бы его за тренера по борьбе – могуч, обаятелен, седые виски и необыкновенно добродушная улыбка философа: «Григорий Александрович, писатель Бондарев как-то сказал, что архитектура есть организованное пространство. Рисунок же паркета, его укладка, по-моему, есть один из элементов такой организации, а?».

Неожиданно образ Севастьяныча обретает черты Рыльцева. Вот он – бесцветный и одновременно холеный, изящно обрамленный хорошо сшитым костюмом – будто кисть ленивой руки, вогнанная в перчатку тонкой, эластичной кожи. И снова тревога вползает в душу. Когда же это было? Ах да, восьмого марта. Мы сидим с Рыльцевым в столовой, пьем чай. В проеме двери я вижу, как Севастьяныч раскладывает в коридоре очередную партию паркета и о чем-то беседует с моей женой.

Все это выстроилось вдруг в схему-вспышку – молниеносно; стоило только удивляться тому, как я не дошел до всего раньше – ведь не случайно же Рыльцев крутился в моем кабинете всю неделю, предшествующую хищению паркета с первого административного…. Неужели?!

…Верно, так и бывает: знак страшного, неожиданного вопроса выгибает петлей твою жизненную прямую, но по инерции ты мчишь еще изо всех сил прямо; и вот центробежная сила вышвыривает тебя на обочину. Тут ты и познаешь, что такое катастрофа… На кухне – табуретка, на табуретке сидишь ты в позе роденовского мыслителя и наблюдаешь, как твоя жена, собирая морщины в тугой узел у переносья, – отличительный признак мудрых женщин – вежливо так говорит тебе:

– А ты, оказывается, трус…

III.

Я уехал на работу на час раньше – позвонила мать Рыльцева. Водитель подогнал «Волгу» прямо к курятнику, возле которого Клара Михайловна кормила огромных пестрых петухов.

– Цыпа-цыпа… А, это вы, Гришенька? Горе-то какое. Владика-то моего…

Клара Михайловна – полная женщина с гладким лицом, аккуратным пробором в бесцветных густых волосах. Кормить петухов ей вовсе не идет…

Я молча смотрю на самого большого петуха – красив, каналья, восхитителен.

– …просил передать Владичка, что паркет в вашем доме тот же, что украден на вашем производстве. Очень просил это передать. Именно это… – Клара Михайловна поворачивается ко мне спиной. Спина – рыхлая, словно ватная, с мягким горбом.

– Больше ничего не просил… передать?

– Ничего. – Клара Михайловна даже не обернулась.

IV.

Жена кладет мне руки на плечи.

– Успокойся.

– Вот он, твой Рыльцев! Друг юности, – я сбрасываю ее руки с плеч, – он рассчитал верно: коль ворованный паркет и у меня в доме, стало быть, я – соучастник. Ты понимаешь? Он на одну доску поставил себя и меня. И всем плевать, что я был не в курсе дела, что милейший Севастьяныч не только в моем доме паркет ладил. Это крах, дура-р-ра! Это обесценивает все… И плевать всем – знал я или не знал, откуда паркет!

– Успокойся… Да и Владик понимает, что пока ты в силе от тебя пользы куда больше, чем…

– Ты с ума сошла, сошла с ума!

– …чем, если бы ты был под следствием. Твои связи – вот залог, гарантия. Он просто намекнул, что может случиться, если ты откажешь ему в помощи. Это, конечно, подло. Но в его положении – единственная возможность.

– Ты словно детектив сочиняешь, а здесь жизнь. Реальная. Наша. Моя. Сколько раз я говорил тебе! Сколько раз… – Я с ненавистью смотрю на то, как жена вытирает пятнышко масла на тыльной стороне ладони пестрой тряпкой и, неожиданно выхватив эту тряпку, швыряю ее на пол:

– Мне как честному человеку остается лишь одно – пойти в прокуратуру, в милицию, рассказать все, как было. И точка. Ну, выгонят с работы… Но помогать этому подонку?!

– Честному? А на чьей это нечестности твоя честность процветала? Всю жизнь ты гордился своим делом. Своим невзяточничеством. Своей, наконец, моралью. Ты говорил мне: «Будь проклят дефицит!» А я из крох, из копеечных подвигов экономии создавала – именно создавала, как конструктор, как архитектор, испытывающий постоянный недостаток средств, – дом, одежду, обед. Ты был выше этого со своей большой зарплатой, со своим «кодексом чести». Но итальянские батники и канадские сапоги носил с удовольствием. Курил привезенные Рыльцевым из Москвы «Яву» и «Столичные»… Индюк ты, мой милый, чистоплюй и ханжа.

– Как ты смачно, оказывается, ругаться можешь…

– В башне из слоновой кости нынче не проживешь. «Что скажут мои подчиненные?» Они уже говорят, мол, хитер наш, ох хитер: так крутит-вертит, что не подкопаешься.

– Не смей. Я отдал работе все лучшее и отдаю сейчас – ты-то знаешь. Не смей. И это ты подняла планку моих потребностей. Я даже не ощутил этого. Да и не потребности вовсе, а…

– Нет, милый, не проживешь в башне, не сможешь… И не режь котлету вилкой!

…Да, все эти огненные лавы, жаркий фонтан раскаленной магмы – одним словом, всё это проистекает на фоне отбивных, кружки пива и игры камерного оркестра по телевизору-транзистору, стоящему над холодильником. Экран у него маленький. Антенна лезет мне в глаз, когда я, воткнув в очередной раз вилку а отбивную, вскакиваю и кричу жене:

– Не смей!

V.

В который уже раз, пытаясь форсировать эту лужу, я проваливаюсь по щиколотку, И в гулком парадном с исписанными стенами долго стучу подошвами по ступенькам. От этого в парадном такое мощное эхо, словно кто-то колотит в тамтам.

– Это ты? – мой брат Петр перегнулся через перила на площадке четвертого этажа; косой, кинжаловидный пучок света из приотворенной двери делит его лицо на две части – точнее, отсекает одну…

– Тише… Мог бы и тише, – ворчит Петр у меня за спиной. – Осторожно, тут коляска…

Где-то за невидимой дверью как-то не по-детски горько заплакал ребенок.

– И так вот уже полгода, – Петр вводит меня в свою комнату, достопримечательностью которой является ее пустота: лишь столик у окна, узкая железная койка, табуретка. По стенам вешалки с пальто, плащом и костюмами.

На какое-то мгновение я утратил способность слышать и понимать – один лишь зрительный и монотонный звуковой фон. Чьи-то шаги за стенкой, шорох газеты, звяканье посуды.

– Вторую в темп? – Петр кивает головой на стаканы.

– Давай, – лениво соглашаюсь я, сознавая вдруг, что сидим мы уже минут двадцать за его столиком, на котором скудная холостяцкая закуска соседствует с моим шикарным кейсом.

– Ты, значит, пришел ко мне за советом? Ты – самый мой пре успевающий родственник?

– Брось. Все гораздо серьезнее.

– Да уж куда серьезнее… У тебя есть авторучка? Я говорю, есть чем писать? Спасибо. Давай займемся арифметикой… Сколько, на пример, ты дал сверху за стенку?

– Что-о-о?

– За стенку, которую мы монтировали у тебя в большой комнате, ну, соображаешь?

– А… Через Рыльцева. Сто. Ну и коньяк ему…

– Сколько звездочек?

– Да при чем тут звездочки, при чем? У меня все по швам трещит!..

– Ладно, накинем еще четвертной. Так?

Петр что-то плюсует, умножает, грызет карандаш. «Так, два в уме, семь пишем… За ботинки десятка „сверху“. Злосчастный твой паркет – он сколько? Ага! Слушай, а действительно любопытно!.. Кстати, любопытно и другое: твой плащ, кейс, галстук, этот вот ликер, конфеты – неужели всё это финского производства? У меня такое ощущение, что мы живем в малюсенькой России, а вокруг огромная Финляндия… Это я между делом, – он подводит наконец под своими вычислениями жирную черту, – Всё!

– Что, все?

– Итого, при своем солидном заработке в триста восемьдесят и всяких премиях, и жениной зарплате (сколько? сто сорок?!), то есть при чистом семейном годовом бюджете в пять тысяч рублей, ты переплатил другу Рыльцеву и ему подобным за большой и малый дефицит две тысячи сто сорок два рубля! А, каково?

– Не может быть!

– Может. Вот тебе и совет – как поступить. Между прочим, твоя трехкомнатная квартира, прекрасная твоя квартира, государственная, заметь, квартира обошлась тебе за год всего в триста рэ. А?! А уж ты-то знаешь, какое это благо – своя квартира. Сколько мыкался в коммуналке? Знаешь!

– Знаю.

– Повторяю, тут и кроется ответ – как поступить.

– Погоди, брат, погоди… Значит, ты советуешь мне не вмешиваться в рыльцевскую историю.

– А ты уж вмешался в нее. Вляпался! Вопрос стоит иначе: как из этого выпутаться? Один путь – вытащить Рыльцева. С твоими связями это сомнительное, но на пять процентов из ста вполне реальное мероприятие. Второй – предоставить все случаю, куда кривая вывезет. Третий – сам понимаешь, требует известного мужества. И тут важно вот что – важно осознать, что ты работал на Рыльцева, в буквальном смысле слова, как раб. Твое дело, твоя работа, твой талант, в конце концов, – все шло ему на закуску. Ненависть нужна, дружок. Простое и вполне человеческое чувство.

VI.

Пятница – время к полудню. Час недельной планерки. Подбиваем «бабки», как выражается секретарь нашего партбюро Дмитрий Дмитриевич Павлов. Я прошу его остаться.

– Дим Димыч, что там с хищением паркета? – Я смотрю ему прямо в переносье, избегая столкновения с взглядом Дим Димыча.

– Да вы не волнуйтесь. Тут все ясно. Сторож обходил территорию, уследить не мог. Эти ворюги подогнали машину к торцу первого административного. Вот… – Павлов человек добрый. И эта его доброта вводит Дим Димыча в ситуацию вечного противоречия. Во-первых, он верит человеку до тех пор, пока есть малейшая возможность верить. Во-вторых, даже утратив веру в человека, он не утрачивает жалости к нему. Ему бы с детьми иметь дело, а не со взрослыми людьми. Сухонький, чистенький, невзрачный. Но глаза удивительные – ясные, чуть больные, точь-в-точь как у моего сына, когда он нездоров.

– Дело ведет следователь Пусев. Толковый парень.

– Слушай, Дим Димыч… Тут такое недоразумение… – Я вдруг пугаюсь; но ведь нужно хоть что-то сказать!

– …недоразумение такое… – Я вспоминаю, что днем раньше ко мне пришел начальник планового отдела с заявлением «по собственному желанию». – Сергиенко уходить надумал. Надо бы разобраться. Все-таки специалист редкостный, а? – Я смотрю на Дим Димыча почти умоляюще, Начинаю перекладывать бумаги. Нахожу сергиенковское заявление. Вот, – протягиваю я Дим Димычу листок бумаги.

VII.

…Жена сначала молчит. Я слышу, как она дышит в трубку.

– Ты сошел с ума! Ведь Димыч секретарь партбюро.

– Вот именно, – я стараюсь говорить спокойно.

– И ты все ему рассказал?

– Ну… не все. Но…

– Слава богу.

– Что?

– Я говорю, возьми себя в руки. Все гораздо проще. Не делай драму из…

– Из чего?

– Гриша, возьми себя в руки.

– Григорий Александрович, – это моя секретарша Лидочка, необычайно самоуверенная и глупая девочка. – К вам журналист просится, – Лидочка упрямо морщит свой ясный лобик, – ведь вы заняты, верно?

Я кладу трубку.

– Нет, не занят… Пусть войдет… Кстати, Лидочка, у меня, – я выдавливаю этакую фатоватую улыбочку, – у меня дома небольшое цунами. Так что с женой сегодня больше не соединяй, ладушки?

Лидочка заговорщически кивает и дарит мне одну из своих нелепых ослепительных улыбок.

А тем временем «журналистом» оказывается Переходников. Действительно – газетчик. И к тому же – известный, маститый. Он огромен, бородат, лыс и элегантен той элегантностью, которая встречается лишь у газетной братии.

– А я было к тебе за помощью… с дачей проблемка, – говорит хриплым баском Переходчиков. – Да уж ладно. Подождет дача. – Он встает, обходит мое кресло и кладет мне руки на плечи, словно давеча жена. – Значит, беда? Так?

– Так.

Переходчиков подходит к окну.

– Слушай, а пора бы тебе по шеям надавать за эту лужу. Ведь площадь-то за тобой числится, тебе ее и благоустраивать. Ну, ну, не грусти, еще не вечер, – он присаживается на краешек стола.

– Итак, ситуация. Руководитель предприятия стелет в доме паркет, украденный его другом… ну ладно, другом жены… на его же предприятии. Это, старик, даже не фельетон. Это – золото чистой пробы. И заметь, по нынешним временам тебе могут всыпать так, что не на что будет сесть.

– Леша, ты все-таки…

– …твой друг, между прочим. Старинный. Это тоже немало важно. И я знаю, что ты в жизни копейку чужую не брал, и без всякой мохнатой лапы, своим горбом это кресло получил. Ладно. Все живое – талантливо. А мы пока – что? Верно – живы! Сейчас у нас обед. Исчезаю и звоню в три.

Телефонный звонок застает меня у Паршукова, моего драгоценного зама.

– Это я, Переходчиков… Твоя церберша дала телефон зама – я сказал ей, что звонят от мэра города… Не теряй ни минуты. Бумага под рукой? Записывай.

Я беру со стола зама квадратик лощеной бумаги и карандаш. Записываю фамилию и номер телефона.

– Главное. Скажи, что от Бакреева. Бакреева. Бэ, баран, Анна, каша, револьвер. Жду тебя в шесть в «Олимпии». Столик в углу. Все.

И вот сияющий зал «Олимпии», лучшего в нашем городе ресторана. Переходчиков, яростно разделывающий цыпленка. Довольно пожилые оркестранты, играющие что-то донельзя знакомое.

– Значит, не позвонил, – Переходников отхлебывает из бокала минеральную.

– Знаешь, Леша, пытался. Даже номер набрал, но не сумел…

– Угу… – Переходников снова начинает терзать цыпленка.

– Что-то жуткое происходит все-таки, Леша. Существует некто Бакреев, имя которого – словно гриф моей значительности в этом мире. И некто, не раздумывая, кто я и что я, важно лишь, что я помечен грифом «от Бакреева», берется помочь мне. А помощь так бесхитростна – замять преступление.

– Какое, черт тебя возьми, преступление? Это для тебя случай.

– Но паркет-то украден. А из краденого Севастьяныч мне пол выстеливал! А если бы я был не я? Ты, например, накатал бы умопомрачительный фельетон, так?

– Еще какой фельетон… Поверь мне. Но ты – все-таки ты. Честный мужик. Толковый руководитель. Хозяйственник.

– Неужели ты не понимаешь, что происходит какое-то смещение, точнее расщепление нашей общей морали на две взаимоисключающие категории нравственности…

– Вот тебе задачка. Приходит в редакцию анонимка. В ней наворочено такое, что волосы дыбом… Да ты ешь, ешь, Гриша… Так вот, рассказывается в ней о мерзостях, которые творят два заместителя директора крупного института. Я дотошно проверяю это дело. Выясняется: на первого просто катили бочку, ничего по нему не подтверждается. А второй по уши в грязных делишках. Ладно, думаю, копнем глубже. Выясняю – директору института до пенсии полгода. Оба зама метят на его место. Но метит, видно, и кто-то третий. Кто? Обратился к графологам в милицию, У них своих дел под завязку, но помогли. Нахожу автора – кто бы ты думал. Тот зам, по которому анонимка не подтвердилась. Чистенький такой. Дьявольски хитро рассчитал: мол, по мне, святому человеку, факты липовые, а этого подлеца (он ведь подлец!) свалю…

– А при чем же тут я?

– Нет, ты слушай. Этот херувим действительно никому подлости не делал, работу свою знает, подчиненных не третирует, второй же зам – хитрый и жестокий дундук…

– С вас одиннадцать сорок девять, – официантка с настолько зримой подобострастностью улыбается Переходчикову, что я невольно отвожу взгляд в сторону пожилых оркестрантов. Самый старший из них похож на старого моржа.

– А может, прав был херувим? По всем статьям он – директор. Анонимка – единственно доступное ему средство убрать с дороги претендента – подонка. – Переходчиков складывает свои огромные руки, как школьник на уроке, и тяжело опирается на стол. – Понимаешь, Гриша, в качестве оружия в этом поединке он избрал банальную анонимку – иначе говоря, он избрал оружие своего противника. Подлость, Банальную, опять же, бытовую подлость. Но ведь есть же поговорка: «С волками жить – по-волчьи выть!»

– Но… так мы бог знает что сможем оправдать, И зачем же мне «выть по-волчьи»?

– Пойми же ты, наконец, твой противник сейчас не Рыльцев, а ситуация. Случай. Обезличенное нечто. Трамвай. Кирпич на голову. Не о Рыльцеве речь.

– Но спасая себя, я спасаю и его. Я, ты, кто-то иной – мы снова вытягиваем его. И тянем на своем горбу. Тянем, тянем, тянем!

Переходчиков смотрит на меня внимательно и строго. Потом отводит взгляд.

– Слушай, а ты часом не ханжа? Ведь ты же не отказываешься от моей помощи. Ты прекрасно понимаешь, что на карту поставлено твое благополучие, десятилетия действительно тяжелого труда, престижное кресло, ты потеряешь интересную, широкомасштабную работу, перспективу, наконец… А вообще-то, – он вдруг хлопает меня по плечу тяжелой своей ладонью, – ты сегодня утомительно скучен.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю