Текст книги "Зона отчуждения (СИ)"

Автор книги: Григорьев Александр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Патроны – по норме. Воды – осталось на день. Бинты – в порядке.

Дед направился на северный фланг, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он уходил в дым, который уже начинал редеть.

Очки подошёл к брустверу, и его бинокль был у груди, и он лёг на глину, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань формы, как дым касается его лица, как глаза привыкают к серой мути, которая постепенно становилась прозрачнее. Его голос был тихим, но уверенным, когда он поднял бинокль к глазам:

– Степаныч, я слышу. Уже лучше. Я готов наблюдать.

Романов подошёл к нему, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами, когда он остановился рядом, глядя на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон.

– Хорошо, – сказал Романов, и его голос был ровным, как дыхание. – Бинокль – твой. Смотри в оба.

Очки кивнул, и его пальцы сжали бинокль, и он вглядывался в серую пелену, которая медленно рассеивалась, открывая обугленные стволы, воронки, которые дымились, и пустоту, которая была более полной, чем тишина. Его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта, в серое пятно на сером фоне, которое не отличается от окружающей пустоты.

Романов стоял рядом, чувствуя, как запах кордита смешивается с запахом сырой глины, как дым медленно оседает, открывая горизонт, который был разорван воронками и обгоревшими стволами. Его взгляд был устремлён в небо, которое было серым, пустым, и в этой пустоте не было ни точек, ни жужжания, только тишина, которая была тяжелее взрывов, потому что она обещала новую атаку, которая может прийти в любой момент.

– Затишье, – сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, как у человека, который говорит сам с собой. – Перед бурей.

Кеды с бруствера поднял голову, и его голос был тихим, с ноткой сомнения:

– Степаныч, а они точно не знают, где мы?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, которая не гнётся:

– Если бы знали – мы были бы мертвы. Они стреляли по квадрату. Мы – не светились. Дым нас спрятал. Теперь – ждём, пока он осядет, и снова станем невидимыми.

Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, и он снова припал к земле, вглядываясь в серую пелену, которая таяла, как туман на солнце.

Очки смотрел в бинокль, и его голос раздался сквозь тишину, ровный, как дыхание:

– Дым рассеивается. Поле чисто. Дронов нет. Но они будут.

Романов стоял, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Его взгляд был устремлён на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и он знал, что это – только затишье. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы, когда небо снова наполнится гулом.

– Ждём, – сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась. – Мы – тени. Мы – невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Дым медленно рассеивался, открывая пустоту, и они ждали.

Глава 48. ПТИЧКА

Серое небо висело над СНТ, как бетонная плита, которая давила на землю, не давая ей дышать, и в этой серости не было ни просвета, ни движения, только пустота, которая казалась обманчивой, как мёртвая вода, скрывающая глубину. Ветер стих, и тишина стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Запах гари и сырой глины смешивался с запахом пота и оружейной смазки, создавая густой коктейль, который оседал на языке, как горечь, которую не смыть.

Пальцы Очков сжимали бинокль, и оптика была холодной, с микроцарапинами на линзах, которые оставляли на изображении тонкие полосы, как следы дождя на стекле. Тело его лежало на бруствере, вжавшись в глину, и термопончо, серебристое и почти невесомое, лежало на его спине, отражая тепловое излучение, прижимая его к земле, делая его невидимым для тепловизоров, которые могли кружить над ними в любой момент. Глаза его, даже сквозь стёкла очков, были острыми, как лезвие, и они не моргали, когда он вглядывался в серую даль, сканируя каждый метр неба, который был пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затаившееся дыхание, которое может вырваться наружу в любой момент.

Вдруг – точка. Маленькая, почти незаметная, которая появилась на горизонте, как игла, которая протыкает ткань, и она двигалась с той же скоростью, что и облака, но её траектория была слишком ровной, слишком механической, чтобы быть случайностью. Очки замер, и его пальцы сжали бинокль так, что костяшки побелели, и он навёл фокус, и точка выросла, превращаясь в силуэт – четыре пропеллера, которые вращались с бешеной скоростью, и корпус, который был серым, как само небо, делая его почти невидимым для невооружённого глаза. Гул, который доносился с неба, был слабым, но он нарастал, превращаясь в жужжание, которое резало воздух, как лезвие, и в этом звуке было что-то механическое, ровное, как у машины, которая работает на холостых оборотах.

Голос Очков разорвал тишину, как выстрел, резкий и пронзительный:

– Птичка!

Слово пронеслось над позицией, врезалось в глиняные стены, отразилось от обугленных стволов, и Романов, стоявший у входа в блиндаж, рванул к брустверу, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как боль в левом колене отдаётся острой волной, когда он вскинул голову, вглядываясь в серое небо, на котором уже можно было различить силуэт – «Орлан-10» или «Стрекоза», слишком далеко, чтобы разобрать, но его жужжание было уже отчётливым, как комариный писк, усиленный в сто раз, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

– В укрытие! – крикнул Романов, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается. – Все в блиндаж! Быстро!

Кеды уже бежал к входу, его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его пальцы сжимали автомат, когда он нырнул в темноту, как рыба, которая уходит на глубину. Бух уже был внутри, и его голос донёсся оттуда, ровный, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

– Я здесь. Все внутри.

Дед спускался медленно, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он шагнул вниз, исчезая в темноте. Очки соскользнул с бруствера, и его тело было бесшумным, как тень, и он нырнул в блиндаж последним, оставляя за собой серый свет, который был разрезан на полосы брезентом, который закрывал вход.

Темнота в блиндаже была абсолютной, как в могиле, и запах сырой глины смешивался с запахом пота и страха, который был резким, как кислота. Гул дрона доносился сверху, становясь громче, и он проходил сквозь брезент, сквозь глину, сквозь их тела, как вибрация, которая оседала в костях, как дрожь, которую нельзя унять. Романов чувствовал, как Кеды рядом, как его дыхание становится частым, как его пальцы сжимают автомат, и он положил руку ему на плечо, и его голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который знает, что делать:

– Лежим. Не дышим. Термопончо накрыться.

Рука Кеды нащупала край термопончо, и он натянул его на себя, и ткань легла на его тело, отражая тепло, прижимая его к земле, делая его невидимым. Бух и Дед уже были под своими термопончо, и их дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у людей, которые превратились в часть этого блиндажа, в серые пятна на сером фоне, которые не отличаются от окружающей глины. Очки лежал у входа, и его пальцы сжимали бинокль, и он смотрел сквозь щель в брезенте, вглядываясь в небо, где дрон кружил, делая круги, как хищник, который высматривает добычу.

Время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Романов считал удары сердца – один, два, три, – и гул дрона был таким же ровным, как его пульс, который бился в висках, в груди, в кончиках пальцев. Чувствовал, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, как термопончо прижимает его тепло к земле, как холод проступает сквозь ткань формы, заставляя мышцы напрягаться, и он не двигался, не позволял себе даже моргнуть, потому что знал – любое движение может стать фатальным.

Гул дрона стал громче, когда он пролетал прямо над ними, и его жужжание было похоже на бензопилу, которой режут кость, и этот звук резал уши, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях, как дрожь. Романов смотрел на брезент, который колыхался от ветра, создаваемого пропеллерами, и в этом колыхании было что-то живое, как дыхание зверя, который ищет добычу и не знает, что она уже спряталась.

Круг. Второй. Третий. Дрон кружил над их позицией, как коршун, который выжидает, и каждый его круг казался вечностью. Романов считал – пять, десять, двадцать, – и числа теряли смысл, когда гул становился то громче, то тише, в зависимости от того, где находился дрон. Запах озона, который исходил от пропеллеров, проникал сквозь брезент, смешиваясь с запахом глины и пота, и этот коктейль был густым, почти удушающим, как кислота, которая оседает в лёгких, не давая вздохнуть полной грудью.

Потом – гул начал удаляться. Сначала медленно, потом быстрее, и он становился тише, как будто дрон уходил, но оставлял после себя тишину, которая была тяжелее, чем жужжание, потому что в ней чувствовалось ожидание. Романов ждал, считая до ста, потом до двухсот, пока не убедился, что гул исчез полностью, и только тишина осталась, которая была плотной, как глина, и в ней слышно было только его дыхание и дыхание его людей.

Откинул термопончо, и ткань зашелестела, как бумага, когда он сел, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по лицу, смешиваясь с грязью. Его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась:

– Всё. Он ушёл.

Кеды сел рядом, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

– Степаныч, а если он нас всё-таки увидит?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота – уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

– Тогда через пять минут по нам прилетят. Но мы не дадим им шанса. Мы – земля.

Очки убрал бинокль, и его голос был тихим, но уверенным:

– Орлан-10. Он висел на высоте. Смотрел вниз. Но он нас не видел. Мы – не светились.

Романов кивнул, и его взгляд был устремлён на брезент, который закрывал вход, и в его голове всё ещё звучал гул дрона, который эхом отдавался в ушах, как воспоминание о том, что небо не пустое, что оно жужжит и смотрит, и что оно не уйдёт, пока они не уйдут из этого мира.

– Он нас не видел, – сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание, как сталь, которая не гнётся. – Но он искал. Они знают, что мы здесь. Вопрос времени.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Романов сидел в темноте, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на своих людей – на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который смотрел на вход, – и знал, что они выжили. Сегодня.

– Отдыхаем, – сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. – Через час – смена постов. Мы – земля. Мы – невидимы.

Тишина снова стала плотной, и в ней слышно было только дыхание, которое становилось ровнее, и капли воды, которые падали с брезента, и тишина, которая была их единственным врагом, и их единственным союзником.

Глава 49. СЕТЬ

Пальцы Романова сжимали край кевларовой сети, и ткань была грубой, с мелкими ворсинками, которые цеплялись за кожу, как сухая трава, и вплетённая в неё медная нить поблёскивала в сером свете, как тонкая паутина, которая отражала даже тусклые лучи, пробивавшиеся сквозь облака. Сеть лежала на глине, и её край был неровным, с узлами, которые были завязаны вручную, и от неё пахло резиной и металлом, смешанным с запахом сырой земли, которая прилипала к кевлару, оставляя на нём тёмные пятна. Ветер колыхал её, когда Романов поднимал её над головой, и ткань шелестела, как сухие листья, и медная нить позвякивала, как тонкая струна, которая вибрирует от малейшего движения.

– Растянуть сеть над блиндажом и траншеями, – сказал Романов, и голос его был командным, как приказ, который не обсуждается, и он шагнул к первому колу, вбитому в глину, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, когда он натягивал край сети, закрепляя его на колу с помощью проволоки, которая была холодной и жёсткой, как сталь. – Кевлар с медной нитью. Если дрон врежется – сеть его задержит, взрыв будет выше. Нас не заденет.

Руки Кеды схватили другой край сети, и его пальцы, тонкие, с длинными ногтями, сжали ткань, и он потянул её в сторону, натягивая, чувствуя, как кевлар сопротивляется, как медная нить натягивается, как сеть начинает принимать форму, которая должна была укрыть их от неба. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с грязью, и его дыхание было частым, но ровным, как у человека, который учился быть тенью, и он закрепил свой край на втором колу, затягивая проволоку с усилием, пока она не заскрипела, как старый механизм.

Дед подошёл с третьим углом, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он наклонился, закрепляя сеть на колу, который был вбит в глину у входа в блиндаж. Его пальцы, кривые, с распухшими суставами, двигались медленно, но уверенно, как у человека, который делал это сотни раз, и он затянул проволоку, чувствуя, как сеть натягивается, как она начинает нависать над ними, как паутина, которая ждёт свою добычу.

– Если дрон врежется – сеть его задержит, – повторил Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он отошёл назад, проверяя натяжение. – Медная нить замкнёт контакт, и взрыв произойдёт выше. Нас не заденет.

Рука его поднялась к сети, касаясь её пальцами, и он чувствовал, как кевлар пружинит под нажатием, как медная нить холодит кожу, как ткань натянута достаточно туго, чтобы дрон не провалился, но не слишком сильно, чтобы она не порвалась от первого же удара. Провёл пальцем по нити, ощущая её гладкость, и в её поблёскивании было что-то почти красивое, как тонкое украшение, но он знал, что это – оружие, которое может спасти их жизни.

Кеды подошёл к нему, и его голос был тихим, с ноткой сомнения, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие:

– Степаныч, а если их будет несколько? Если они придут роем?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота – спокойствие, которое приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

– Тогда будем надеяться, что сеть выдержит. Или у нас будет время уйти в блиндаж. Если их будет много – мы уходим под землю и ждём, пока они улетят.

Бух подошёл с блокнотом, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии, как по линейке. Стёкла его очков блеснули в сером свете, когда он поднял голову, и его голос был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

– Сеть одна, запасной нет. Беречь. Если порвётся – нам нечем будет заменить.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край сети, чувствуя, как кевлар холодит кожу, как медная нить отдаёт металлический запах, который смешивается с запахом глины и пота.

– Понял, – сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. – Будем беречь.

Рука его отпустила сеть, и она слегка качнулась, как занавес, который колышется от ветра, и он отошёл назад, вглядываясь в её натяжение, проверяя каждый узел, каждое крепление. Кеды и Дед уже закрепляли края на кольях, и проволока скрипела, когда они затягивали её, и глина прилипала к их рукам, к их форме, к их лицам, как вторая кожа, которая уже не отделялась от них. Ветер стих, и тишина стала плотной, как глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Романов обошёл сеть, проверяя каждый угол, каждый стык, и его пальцы касались ткани, чувствуя, как она натянута, как кевлар пружинит под давлением, как медная нить вибрирует от его прикосновения. Остановился у центрального кола, и его голос был ровным, как дыхание, когда он повернулся к своим людям:

– Хорошо. Сеть держит. Это наша первая линия. Если дронов будет много – нам понадобится вторая. Но пока – это всё, что у нас есть.

Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, когда он опёрся на палку, глядя на сеть, которая нависала над ними, как паутина, готовая принять удар. Его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

– В Чечне у нас не было таких сетей. Мы просто прятались в глине и молились, чтобы вертушки нас не заметили. А здесь – они как осы. Жужжат, кружат, ждут, когда ошибёшься.

Романов кивнул, и его взгляд был устремлён на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружает их со всех сторон.

– Теперь у нас есть сеть, – сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась. – Она нас не спасёт от всех, но даст нам время. Время – это всё, что у нас есть.

Кеды подошёл к нему, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы были красными от напряжения, когда он сжимал край сети, проверяя её натяжение. Его голос был тихим, с ноткой тревоги:

– Степаныч, а если сеть не выдержит? Если дрон прорвётся?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота – уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

– Тогда мы будем падать. Мы будем прятаться. Мы будем ждать, пока они улетят. Но мы не сдадимся. Мы – земля. Мы – глина. Мы – невидимы.

Рука его сжала плечо Кеды, и он почувствовал, как оно дрожит, как мышцы напряжены, как страх проходит сквозь кожу, как электрический ток, но он не отпустил, и его голос стал тише, почти шёпотом:

– Ты справишься. Мы справимся. У нас есть сеть. У нас есть друг у друга. И у нас есть земля, которая нас прячет.

Кеды кивнул, и его пальцы ослабили хватку, и он отступил назад, глядя на сеть, которая нависала над ними, как щит, как броня от неба, как их последняя надежда. Бух записал что-то в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке, оставляя на бумаге чёткие, аккуратные буквы:

– Сеть установлена. Натяжение – нормальное. Колья – закреплены. Запасной нет.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Смотрел на сеть, которая нависала над ними, как паутина, и знал, что это – их первая линия защиты. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы, когда небо снова наполнится жужжанием.

– Смена постов, – сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. – Очки – ты на бруствере. Дед – на северном фланге. Кеды – на южном. Бух – в блиндаже. Я – в центре. Если увидите дрон – кричите.

Группа разошлась по своим позициям, и их шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Очки лёг на бруствер, и его бинокль был у груди, и его глаза были устремлены на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя. Дед ушёл на север, и его палка стучала о глину с ровным интервалом, и его кашель становился тише, когда он удалялся. Кеды занял южный фланг, и его пальцы сжимали автомат, и его дыхание было поверхностным, почти незаметным, как у человека, который превратился в часть этого ландшафта.

Романов стоял в центре, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как сеть нависает над ним, как броня, как паутина, готовая принять удар. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это – только начало. Они будут ждать. Они будут смотреть. И они будут готовы.

– Мы – земля, – сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. – Мы – глина. Мы – невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах.

Глава 50. ПЕРЕХВАТ

Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, как плесень сквозь бетон, – тонкий, вибрирующий звук, врезавшийся в барабанные перепонки, заставлявший зубы стискиваться до скрежета. Сначала – едва различимый, как комариный писк на другом конце поля, но через секунду звук наливался металлом, становился плотнее, острее, превращаясь в тот самый визг, который невозможно спутать ни с чем другим, – звук бензопилы, которой режут кость, резавший воздух, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, оседавшую в костях, как дрожь, которую нельзя унять. Серое небо над ними было пустым, но в этой пустоте уже проступала точка, которая росла, приближалась, и её силуэт становился чётче – FPV-дрон с четырьмя пропеллерами, вращавшимися с бешеной скоростью, и боевой частью, висевшей под корпусом, как жало, готовое ужалить.

Первым услышал этот звук Романов – уши, привыкшие к тишине и гулу, уловили его раньше, чем глаза увидели точку, и голос разорвал воздух, как выстрел, командный и резкий, когда рука вскинулась, указывая на небо:

– В сеть! Купол!

Руки бойцов дёрнули тросы, и кевларовая сеть с медной нитью взметнулась вверх, как гигантский платок, который кто-то встряхнул, натягиваясь над головами, закреплённая на кольях, и ткань зашелестела, вставая на место, закрывая их от неба, как паутина, готовая принять удар. Пальцы сжимали трос, и сквозь них проходила вибрация, сеть натягивалась, и медная нить поблёскивала в сером свете, поднимаясь всё выше, а глаза были устремлены на точку, приближавшуюся, как метеор, падающий с неба.

В трёх метрах над головами первый FPV-дрон врезался в сеть – с глухим, влажным звуком, как будто что-то тяжёлое упало в грязь, – сеть прогнулась под его весом, но выдержала, и медная нить замкнула контакт, и ослепительно-белая вспышка взорвалась над ними, как молния, бьющая в землю, и свет был таким ярким, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Запах палёного пластика ударил в нос – резкий, химический, как кислота, оседающая в лёгких, – и смешался с запахом озона и гари, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь. Звон рвущейся меди пронёсся над ними, как струна, которая лопнула, оставляя после себя тишину, тяжелее, чем взрыв.

Голос Кеды прорвался сквозь тишину, хриплый, с ноткой возбуждения, смешанного с ужасом:

– Один! Мы сбили один!

Но второй гул уже нарастал снова – тот же визг, резавший уши, как лезвие, – и точка появлялась на горизонте, приближаясь быстрее, чем первый, и её траектория была более низкой, как будто дрон пытался нырнуть под сеть, обойти её, ударить снизу. Трос сжался в пальцах, и голос прозвучал громче, чем в первый раз:

– Ещё! Держите сеть!

Снова дёрнулись тросы, сеть натянулась, поднимаясь выше, закрывая пространство, и второй дрон нырнул вниз, пытаясь проскользнуть под ней, но сеть была слишком широкой, слишком быстрой, и она встретила его на полпути, и его пропеллеры запутались в кевларе, и медная нить замкнула контакт, и вторая вспышка взорвалась над ними, ещё более ослепительная, чем первая, и свет проник сквозь веки, оставляя за собой белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Запах палёного пластика смешался с запахом озона и гари, и гул дронов затих, оставляя после себя тишину, плотнее, чем глина, чем сама земля, окружавшая их со всех сторон.

Под сетью стоял Романов, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и глаза были устремлены на серое небо, уже не пустое, потому что в его серости ещё дрожал отголосок взрывов, и запах палёного пластика висел в воздухе, как напоминание о том, что атака только началась. Пальцы сжимали трос, и сквозь них проходила вибрация сети, кевлар нагревался от взрывов, и медная нить ещё звенела, как струна, не успокоившаяся.

Голос, ровный, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся, повернулся к своим людям:

– Они идут волнами. Это не разведка – это атака. Приготовьтесь к третьему.

Рядом стоял Кеды, его лицо бледное, с испариной на лбу, пальцы дрожали, сжимая трос, и глаза были широко открыты, как у человека, только что увидевшего смерть, прошедшую в трёх метрах над головой. Голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

– Степаныч, они будут возвращаться? Они будут атаковать снова?

Поворот к нему, и взгляд был холодным, как сталь, но с новой нотой – уверенностью, приходящей с опытом, когда знаешь, что делать в любой ситуации:

– Будут. Они пришли не за разведкой. Они пришли убивать. Но у нас есть сеть. У нас есть земля. И у нас есть мы.

Ветер донёс запах палёного пластика и озона, смешавшийся с запахом сырой глины и пота, и в этом запахе было что-то, напоминавшее о том, что небо не пустое, что оно жужжит и смотрит, и что оно не уйдёт, пока они не уйдут из этого мира. Голова поднялась, вглядываясь в серую пелену, начинавшую рассеиваться, открывавшую облака, плывшие на юг, и в этой серости ещё не было новых точек, но знание, что они будут, уже лежало в груди.

– Дед! – крикнул Романов, голос командный, как приказ, не обсуждаемый. – Проверь сеть на повреждения! Бух – доложи о состоянии!

С северного фланга донёсся голос Деда, хриплый, с кашлем, подавленным:

– Сеть держит. Кевлар порван в одном месте, но медная нить цела. Второй удар выдержит.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт, и донёсся из блиндажа:

– Сеть одна. Повреждений – минимум. Вторую волну выдержит. Третью – не знаю.

Кивок, и пальцы сжали трос, и сквозь них проходила вибрация сети, остывавшей, и медная нить переставала звенеть, и тишина снова становилась плотной, но в этой тишине уже не было покоя, только ожидание, тяжелее любого звука.

– Слышали, – сказал Романов, голос ровный, как дыхание. – Сеть держит. У нас есть время. Но не много. Они вернутся.

На бруствере лежал Очки, его бинокль у глаз, и он вглядывался в горизонт, сканируя каждую точку, каждое облако, и голос его был тихим, но уверенным:

– Степаныч, вижу три точки. Идут волной. Высоко. Снижаются.

Голова Романова поднялась, и глаза увидели их – три маленькие точки, росшие, приближавшиеся, и их гул уже начинал проступать сквозь тишину, как далёкий рой, приближающийся, и голос был громче, чем обычно:

– Вторая волна! В сеть! Держите тросы!

Тросы дёрнулись, сеть взметнулась вверх, натягиваясь над головами, готовая принять удар, и сквозь трос, сквозь пальцы, сквозь тело проходила её вибрация, как электрический ток, и взгляд был устремлён на небо, где три точки росли, превращаясь в силуэты дронов, нёсших смерть.

Первый дрон ударил в сеть, и вспышка взорвалась над ними, ослепительная, и запах палёного пластика ударил в нос, и звон меди пронёсся над траншеей. Второй – нырнул влево, пытаясь обойти сеть, но Кеды дёрнул трос, и сеть сместилась, встречая его, и вторая вспышка взорвалась, ярче первой. Третий – пошёл прямо, как будто его оператор понял, что сеть не пробить, и рванул вверх, пытаясь перелететь через неё, но сеть была слишком высокой, и он зацепился пропеллерами, и третья вспышка взорвалась над ними, оставляя за собой только гул, медленно затихавший, превращавшийся в тишину.

Под сетью стоял Романов, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и глаза были устремлены на небо, где больше не было точек, только серость, и знание, что это – временное затишье, что они вернутся, что атака только началась.

– Проверить сеть! – крикнул Романов, голос ровный, как сталь, не гнущаяся. – Докладывать о повреждениях!

Голос Деда донёсся с северного фланга, хриплый, с кашлем:

– Две дыры. Медная нить порвана в одном месте. Третью волну не выдержит.

Кивок, пальцы сжали трос, и сквозь них проходило остывание сети, её дыхание, её ещё держащаяся, но уже не такая крепкая, как раньше, структура. Голос был ровным, когда поворот к своим людям:

– Сеть держится. Но она не выдержит третьей волны. Если они придут снова – мы уходим в блиндаж. Ждём, пока они улетят.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание пяти человек, и где-то далеко гудел гул артиллерии, и в этом гуле не было угрозы, только фон, напоминавший, что война не заканчивается.

Ждали. И знали, что атака продолжается.