Текст книги "Зона отчуждения (СИ)"

Автор книги: Григорьев Александр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

– Всё правильно, – сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. – Наклон – как я сказал. Вода не затечёт. Будешь спать – не на животе. На спине или на боку. На животе дышишь громче – пар видно в тепловизор, даже через термопончо.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень благодарности. Дед был их мастером, их памятью, которая напоминала им о том, что война не меняется – меняются только люди.

– Спасибо, Дед, – сказал он, и голос его был тише, чем обычно, но в нём чувствовалась искренность.

Дед хмыкнул, и морщины у его рта углубились, превратив лицо в карту старых шрамов и усталости.

– Бывало, – сказал он, и голос его стал мягче, почти задумчивым. – В Чечне я спал в таких нишах по три месяца. Земля – она как мать. Если ты с ней правильно, она тебя защитит. Если неправильно – закопает.

Очки занимал последнюю нишу – самую дальнюю, которая была чуть выше других, и оттуда открывался лучший обзор на вход. Сидел на досках, скрестив ноги, и его бинокль лежал на коленях, готовый к использованию. Глаза его, даже сквозь очки, были острыми, и он смотрел на входное отверстие, как хищная птица, которая ждёт добычу. Пальцы его были неподвижны, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

– Я вижу всё, – сказал Очки, и голос его был тихим, но уверенным. – Свет снаружи – серый, без вспышек. Дронов нет. Но они будут. Я скажу, когда.

Романов осмотрел каждую нишу, проверяя высоту, наклон, доски. Везде было одно и то же – метр глубины, полтора ширины, наклон в сторону, чтобы вода не затекала, доски на дне, брезент сверху. Всё было сделано правильно, как они учили на полигоне, как велел инструктор. Где-то за стенами, в толще глины, слышался далёкий гул – артиллерия, которая работала на пределе, и её звук был приглушённым, как дыхание спящего зверя.

Вернулся в свою нишу – среднюю, которая была чуть шире остальных, потому что он копал её сам, и он чувствовал себя в ней как в старой одежде, которая уже приняла форму его тела. Сел на доски, и они скрипнули под его весом, и он вытянул левую ногу, чувствуя, как боль в колене отдаётся привычной волной, как мышцы расслабляются, отпуская напряжение. Прислонился спиной к стене – глина была холодной, влажной, и она проступала сквозь ткань формы, оседая на коже, как иней.

– Всё по правилам, – сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом.

Тишина повисла в блиндаже, только звуки дыхания и редкие вздохи нарушали её. Кеды заворочался в своей нише, и доски скрипнули под ним. Бух перевернул страницу блокнота, и шорох бумаги разнёсся по пространству, как шелест шин по мокрому асфальту. Дед кашлянул – тихо, с хрипом, и затих. Очки не шевелился.

Романов закрыл глаза. Запах сырой земли и смазки заполнял ноздри, оседал на языке, как горечь. Чувствовал, как тело принимает форму ниши, как глина отдаёт холод, как брезент сверху приглушает звуки, делая мир глухим, далёким, как воспоминания.

Мысли текли медленно, как глина, которую месишь руками. Вспоминал 2003 год, когда он тоже спал в земле, в такой же нише, с таким же запахом сырости и пота. Тогда он был молодым, и небо было чистым, без дронов, и он думал, что это – война. Теперь он знал, что война – это когда небо гудит, жужжит и смотрит, а ты лежишь в грязи, прижавшись к земле, и боишься дышать.

Пальцы сжали край досок, и они были холодными, шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу. Слышал, как Кеды дышит ровно, как Бух переворачивает страницы, как Дед кашляет во сне, как Очки смотрит в темноту.

Они были здесь. Они были живы. И завтра они будут смотреть на небо – серое, пустое, которое скоро станет другим. Но сегодня они были под землёй, в глине, которая была их матерью и защитой.

Глава 30. ПЕРВЫЙ ПОСТ

Бруствер из глины и бетонных обломков возвышался над траншеей на полтора метра, и его край был неровным, с вкраплениями битого кирпича и ржавых гвоздей, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Запах сырой глины смешивался с запахом гари и пороха, который доносился с поля, и этот коктейль был густым, тягучим, как старая кровь. Серый свет падал сверху, разбиваясь на неровные полосы, которые ложились на землю, как призрачные дорожки, уходящие в пустоту. Ветер был слабым, но холодным, и он касался лица, оставляя на коже ощущение влажного холода, как от прикосновения мокрой ткани.

Романов стоял у входа в блиндаж, чувствуя, как глина давит на подошвы, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на Очки, который уже вылез из ниши, сжимая в руках бинокль – старый, с потёртой кожей, с выцветшими ремнями, которые держались на честном слове, – и в его глазах была та же холодная сосредоточенность, что и всегда. Пальцы его, длинные, с тонкими фалангами, сжимали корпус бинокля, и костяшки побелели от напряжения, как у человека, который готовится к долгой работе.

– Ты – наши глаза, Очки, – сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которая резала тишину. – Смотри в небо. Слушай звуки. Любое жужжание – докладывай.

Очки кивнул, и в его взгляде мелькнула та же холодная уверенность, что и у Романова. Шагнул к брустверу, ступая бесшумно, как кошка, и его берцы не издавали ни звука, когда он поднимался по глиняным ступеням, которые были влажными, скользкими, и каждое движение было точным, как у человека, который делает это не в первый раз.

Бруствер встретил его запахом гари и сырой земли. Очки лёг на живот, чувствуя, как глина впивается в грудь через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Развернул термопончо – тонкое, серебристое, почти невесомое, – и оно легло на его тело, как вторая кожа, отражая тепловое излучение, прижимая его к земле, делая его частью фона, серым пятном на серой земле. Пальцы его провели по краям ткани, проверяя, чтобы она полностью покрывала его тело, и только голова осталась открытой, чтобы можно было смотреть в бинокль.

Поднял бинокль к глазам. Оптика была старой, с микроцарапинами на линзах, которые оставляли на изображении тонкие полосы, как следы дождя на стекле. Но он привык к ним, как привыкают к старой одежде, которая уже приняла форму тела. Серое небо распахнулось перед ним – бескрайнее, пустое, без единой точки, без единого движения. Облака плыли медленно, как корабли, и их тени ползли по полю, делая землю то светлее, то темнее, как будто кто-то переключал свет.

– Я вижу только серое небо, – сказал Очки, и голос его был тихим, но ровным, без эмоций. – Но я знаю – они там.

Романов стоял внизу, у входа в блиндаж, и его голос долетал сверху, приглушённый ветром:

– Не отвлекайся. Считай время. Жди. Тишина – не повод расслабляться.

Очки не ответил. Пальцы его сжали бинокль сильнее, и он замер, как статуя, как часть бруствера, который уже давно стал частью ландшафта. Дыхание его было ровным, почти незаметным, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

Ветер дул с поля, неся с собой запах гари и пороха, и этот запах был таким же, как двадцать лет назад, когда он стоял на посту в другом месте, в другой глине, с другим биноклем. Тогда не было тепловизоров, не было дронов, и он смотрел в небо, чтобы увидеть самолёты, а не точки, которые жужжат, как комары. Теперь всё было по-другому. Теперь небо смотрело на него.

Считал секунды. Одна, две, три. Минута, две, три. Час. Время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Ветер стихал, и тишина становилась плотнее, как вата, которая заполняет уши, и в этой тишине слышно было только собственное сердце – глухие удары, которые отдавались в висках, в груди, в кончиках пальцев.

Первый час. Ничего. Только серое небо и облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины, которые были почти пугающими в своей чистоте. Очки смотрел в бинокль, и его глаза не моргали, как у хищной птицы, которая высматривает добычу. Пальцы его были неподвижны, как у статуи, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив.

Второй час. Тишина стала ещё плотнее, как будто мир затаил дыхание. Где-то далеко слышался гул артиллерии, но он был настолько далёким, что казался частью фона, как шум крови в собственных ушах. Очки не расслаблялся – знал, что тишина – это обман, что враг всегда ждёт, когда ты перестанешь смотреть, когда ты моргнёшь, когда ты поверишь, что всё спокойно.

Вдруг – звук. Слабый, почти неразличимый, как комариный писк, который доносился откуда-то сверху и слева. Очки замер, и его пальцы сжали бинокль так, что костяшки побелели. Прислушался. Звук повторился – тонкий, вибрирующий, как струна, которую перетянули, и он проходил сквозь воздух, пронзал тишину, как игла, оставляя за собой дрожь, которая оседала в груди.

– Степаныч, – сказал Очки, и голос его был тихим, но в нём чувствовалось напряжение, которое росло с каждой секундой. – Слышишь?

Романов поднял голову, и его голос был ровным, как сталь:

– Что?

Очки не отрывался от бинокля. Его глаза сканировали небо, двигаясь по серому полю, по облакам, по пустоте, которая была обманчивой, как мёртвая вода.

– Жужжит, – сказал он, и голос его стал твёрже. – Слабо. Но есть.

Романов поднёс руку ко рту, и его шёпот разнёсся над траншеей, как приказ:

– Замри. Лежи. Не дыши.

Очки замер. Дыхание его остановилось, и он стал частью земли, серым пятном на сером бруствере, невидимым, как призрак. Бинокль оставался у глаз, и он смотрел в небо, слушая звук, который становился громче, приближался, как приближается гроза, когда ещё не видно молний, но уже слышен гром.

Звук рос, и в нём было что-то механическое, ровное, без перебоев, как у машины, которая работает на холостых оборотах. Он прошёл над ними – высоко, почти невидимо, – и его жужжание было похоже на комариный писк, усиленный в сто раз, который резал уши, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях.

– Что это? – спросил Кеды из блиндажа, и голос его был приглушённым, но в нём слышался страх, который он пытался скрыть.

Романов не ответил. Смотрел на Очки, который лежал неподвижно, сжимая бинокль, и его дыхание было таким тихим, что его почти не было слышно. Звук стал удаляться, становился слабее, и через минуту он исчез полностью, оставляя за собой только тишину, которая была тяжелее, чем жужжание.

Очки выдохнул – медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха. Опустил бинокль, и его пальцы дрожали – мелко, почти незаметно, но он сжал их в кулак, чтобы унять дрожь.

– Ушёл, – сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после напряжения. – Разведчик. «Стрекоза» или «Орлан-10». Высоко. Не видел нас.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения. Очки выдержал. Не дёрнулся, не засветился, не подвёл их.

– Хорошо, – сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь. – Продолжай наблюдение. Если вернётся – скажешь.

Очки кивнул, и его пальцы снова подняли бинокль к глазам. Смотрел в серое небо, и в его взгляде была та же холодная сосредоточенность, что и в начале дежурства.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание и редкий кашель Деда из блиндажа. Романов стоял у входа, чувствуя, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене отдаётся привычной волной. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это – только начало.

Очки лежал на бруствере, не двигаясь, и его глаза были открыты, как у хищной птицы, которая ждёт добычу. Жужжание вернулось, но он не двинулся.

Считал секунды. Одна, две, три.

ЧАСТЬ 4.

Глава 31. СТРЕКОЗА

Гул нарастал из ниоткуда, прорастая сквозь тишину, как плесень сквозь бетон, – тонкий, вибрирующий звук, который врезался в барабанные перепонки, заставляя зубы стискиваться до скрежета. Сначала казалось, что это просто ветер, что играет с обгоревшими ветками, создавая иллюзию движения. Но звук становился плотнее, наливался металлом, и в нём появлялась та самая частота, которую невозможно спутать ни с чем другим, – механический писк, как у гигантского комара, который летит на запах крови, и этот звук был таким же ледяным, как сама смерть, которая не знает пощады.

Очки лежал на бруствере неподвижно, и его пальцы, длинные, с тонкими фалангами, сжимали бинокль так сильно, что на костяшках выступили белые пятна, исчезающие при малейшем ослаблении хватки. Глаза его, острые, даже сквозь стёкла очков, сканировали серое небо, ища точку, которая должна была появиться в любой момент, как игла, которая протыкает ткань тишины. Дыхание было поверхностным, почти незаметным, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив, что его организм работает на пределе, подавляя страх.

И он увидел её. Маленькую, почти незаметную точку, которая двигалась по серому небу с той же скоростью, что и облака, но её траектория была слишком ровной, слишком механической, чтобы быть случайностью. Точка росла, приближалась, и в бинокле уже можно было разглядеть её очертания – четыре пропеллера, которые вращались с бешеной скоростью, и корпус, который был серым, как само небо, делая её почти невидимой для невооружённого глаза. Но для Очков она была как маяк, как огонь в ночи, и его голос разорвал тишину, как выстрел:

– Птичка!

Слово пронеслось над траншеей, врезалось в глиняные стены, отразилось от брезента, который накрывал блиндаж, и заставило всех замереть. Кеды, который сидел в своей нише, прижался спиной к стене, и его лицо стало белым, как бумага, на которой Бух писал свои отчёты. Бух закрыл блокнот и замер, не дыша. Дед, который дремал, опираясь на палку, открыл глаза, и его пальцы, кривые, с распухшими суставами, сжали палку так, что костяшки побелели.

Романов уже был у входа, и его тело двигалось быстрее мысли, когда он выскочил наружу, в серый свет, который казался ослепительным после полумрака блиндажа. Запах гари и сырой глины ударил в нос, смешиваясь с запахом собственного страха, который был резким, как кислота. Смотрел на небо – и увидел её. «Стрекоза», вражеский дрон-разведчик, зависла над их позицией на высоте ста метров, и её силуэт был чётким, как рисунок на бумаге. Четыре пропеллера вращались с такой скоростью, что сливались в одно целое, создавая гул, который заполнял всё пространство, как вода, которая заливает трюм тонущего корабля.

– Лежать! – шепнул Романов, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которая не гнётся. – Не дышать. Не двигаться.

Рухнул на землю, и глина прилипла к его лицу, к его рукам, к его форме, как вторая кожа, холодная и влажная. Чувствовал, как камни впиваются в грудь через ткань, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться, как сердце начинает биться чаще, отдаваясь в висках глухими ударами, которые казались оглушительными в этой тишине. Пальцы сжали глину, и она была сырой, липкой, как жир, и он прижался к ней всем телом, пытаясь стать её частью, серым пятном на серой земле.

Дрон кружил. Сначала – медленный круг над их позицией, и его гул был похож на комариный писк, усиленный в сто раз, который резал уши, как лезвие, проходя через воздух, как игла через ткань. Потом – второй круг, ближе, и звук стал громче, он заполнял всё пространство, проникал в каждую щель, в каждую пору, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях, как дрожь.

Романов считал удары сердца. Один. Два. Три. Каждый удар был как выстрел, как взрыв, который мог выдать его. Знал, что дрон видит тепловые сигнатуры, что его камера сканирует землю, ища белые пятна на сером фоне. Чувствовал, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, как дыхание становится частым, но он задерживал его, превращая в короткие, почти незаметные выдохи через нос, которые не создавали пара, который мог бы выдать его.

Десять. Двадцать. Тридцать. Дрон кружил, и каждый круг казался вечностью, как будто время остановилось, как будто мир замер в ожидании, что кто-то моргнёт, и всё будет кончено. Романов смотрел на серое небо, и в его взгляде была та же холодная сосредоточенность, что и у Очков, который лежал на бруствере, не двигаясь, и его бинокль всё ещё был у глаз, и он смотрел на дрон, как хищная птица, которая ждёт, когда добыча уйдёт.

Кеды не выдержал. Его голос разорвал тишину – тихий, испуганный, как у ребёнка, который боится темноты:

– Степаныч, он видит нас?

Романов не повернул головы. Его голос был ровным, как дыхание, но в нём чувствовалась та же сталь, что и всегда:

– Молчи, – сказал он, и слово прозвучало как приказ, как удар, который заставил Кеды замолчать. – Не шевелись.

Дрон сделал третий круг. Теперь он был совсем близко – в ста метрах над ними, и его гул был почти оглушительным, как бензопила, которой режут кость. Пропеллеры вращались с такой скоростью, что создавали ветер, который доносился до земли, шевелил сухую траву, заставлял её дрожать, как живую. Романов чувствовал, как этот ветер касается его лица, как он приносит с собой запах нагретого пластика и озона, который был резким, как кислота, и этот запах был запахом смерти, которая летала над ними, ожидая, когда они ошибутся.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят. Романов перестал считать, потому что числа потеряли смысл, и осталась только тишина, которая была наполнена жужжанием, и его собственное дыхание, которое он пытался сделать незаметным. Чувствовал, как левая нога начинает затекать, как боль в колене становится острой, как заноза, но он не двигался, не позволял себе даже моргнуть, потому что знал – любое движение может стать фатальным.

Дрон завис на мгновение, как будто сомневаясь, как будто его алгоритм обрабатывал данные, ища цель, которая могла быть там, внизу, среди глины и обгоревших досок. Потом развернулся – медленно, плавно, как хищник, который решил, что здесь нет добычи, – и начал удаляться, становясь всё меньше, пока не превратился в точку, которая исчезла за облаками, оставляя за собой только тишину, которая была тяжелее любого звука.

Романов ждал. Считал до ста, потом до двухсот, пока не убедился, что дрон не вернётся. Потом выдохнул – медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своей жизни, которая висела на волоске.

– Всё, – сказал он, и голос его был глухим, приглушённым глиной. – Пронесло. Встаём.

Поднялся, и его тело ныло от напряжения, как после долгой работы, как после бега, который длился целую вечность. Глина прилипла к его лицу, к его рукам, к его форме, и он чувствовал, как она сохнет, как трескается на коже, оставляя белые полосы на серой поверхности. Смотрел на своих людей – они поднимались, один за другим, и их лица были бледными, с испариной на лбу, с глазами, которые ещё не отошли от страха.

Кеды встал последним, и его пальцы дрожали, когда он поправлял автомат.

– Степаныч, – сказал он, и голос его был тихим, с ноткой облегчения, которая смешивалась с усталостью. – Он ушёл.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень усталости, которую он не мог скрыть.

– Ушёл, – сказал он. – Но вернётся. Они всегда возвращаются.

Дед вышел из блиндажа, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину – сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо. Остановился рядом с Романовым, и его выцветшие глаза смотрели в серое небо, которое уже снова было пустым, как будто дрон был просто сном, который пришёл и ушёл.

– В Чечне таких не было, – сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. – Только вертушки. А здесь – как осы. Жужжат, кружат, ждут, когда ошибёшься.

Романов смотрел на небо, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нотка – осознание того, что они только что были на волосок от смерти, и что это будет повторяться снова и снова, каждый день, каждый час, каждое мгновение, пока они не уйдут отсюда или пока небо не перестанет жужжать.

– Очки, – сказал он, и голос его был ровным, как сталь. – Продолжай наблюдение. Если увидишь что-то – докладывай.

Очки кивнул, и его пальцы снова подняли бинокль к глазам. Лёг на бруствер, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое уже не было просто человеком, а стало частью этого мира.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание и редкий кашель Деда, который тихо ушёл в блиндаж. Романов стоял у входа, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это – только начало.

Они выжили. Сегодня.

Глава 32. «АМРИ!»

Серое утро стояло над СНТ, как бетонная плита, которая давила на землю, не давая ей дышать. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, как старая глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую субстанцию, которая могла лопнуть в любой момент. Запах сырой земли и гари смешивался с запахом пота и оружейной смазки, и этот коктейль уже стал привычным, как дыхание, как часть их нового мира, в котором не было места для ошибок.

Романов стоял в центре сектора, на открытом пространстве между блиндажом и разрушенным забором, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на своих людей – они стояли перед ним, сжимая автоматы, и в их глазах читалось напряжение, смешанное с готовностью, которая ещё не окрепла, но уже начала пускать корни. Кеды – бледный, с испариной на лбу, с пальцами, которые дрожали, когда он поправлял ремень автомата. Бух – с блокнотом в руках, с пальцами, которые уже сжимали ручку, готовую записать инструкцию. Дед – опираясь на палку, с кашлем, который он подавлял, прижимая ладонь ко рту. Очки – с биноклем на груди, с глазами, которые уже сканировали пространство, как радар.

– Внимание, – сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. – Когда я кричу «Замри!» – вы падаете на землю и не двигаетесь. Не дышите. Не кашляете. Не шевелите пальцами. Вы – часть глины.

Рука его указала на серое небо, на облака, которые плыли на юг, на пустоту, которая была обманчивой, как мёртвая вода.

– Если дрон вас увидит – он даст координаты артиллерии, – продолжил он, и голос его стал твёрже. – Через три минуты по вам прилетит. Три минуты – это всё, что у вас есть, чтобы стать невидимым. Три секунды – чтобы упасть. Остальное время – лежать, не дышать, ждать.

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

– Степаныч, – сказал он, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть. – А если я не успею?

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда. Подошёл ближе, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами, оставляя глубокие следы.

– Успеешь, – сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. – Ты будешь падать быстрее, чем думать. Твоё тело будет делать это само. Я научу тебя.

Шагнул назад, в центр пространства, и его голос стал командным, как приказ:

– Первая тренировка. Я кричу «Замри!» – вы падаете. Быстро. Без раздумий. Начинаем.

Вдохнул – и его голос разорвал тишину, как выстрел:

– ЗАМРИ!

Кеды рухнул на землю, как подкошенный, и глина чавкнула под его весом, разбрызгивая грязь в стороны. Прижался лицом к земле, и его дыхание было частым, прерывистым, как у загнанного зверя, и пар вырывался изо рта, как дым. Бух замер на месте, как статуя, и его блокнот выпал из рук, упал в грязь, оставляя на странице тёмный след. Дед опускался медленно, опираясь на палку, и его движения были осторожными, как у человека, который знает цену каждому движению. Очки рухнул на землю, и его бинокль, который он держал в руках, ударился о глину, издав глухой звук, как удар камня о камень.

Романов обвёл их взглядом. Кеды – на животе, но его ноги были согнуты в коленях, и он дышал слишком громко. Бух – на боку, и его глаза были широко открыты, как у человека, который забыл моргнуть. Дед – на спине, опираясь на палку, и его кашель уже начинал прорываться, как предвестник беды. Очки – на животе, и его голова была повёрнута в сторону, и он смотрел на небо, как будто ждал, что дрон появится в любую секунду.

– Встать, – сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось разочарование. – Медленно. Ошибки.

Кеды поднялся, отряхивая грязь с лица, с рук, с формы. Пальцы его дрожали, когда он поправлял автомат.

– Я упал, Степаныч, – сказал он, и голос его был прерывистым, как будто он ещё не отошёл от рывка.

– Упал, – сказал Романов, и голос его стал твёрже. – Но ты дышишь как паровоз. Твоё дыхание видно за сто метров. Если дрон будет рядом – он увидит пар и даст координаты. Ты – цель. Дыши через марлю. И не дыши глубоко. Поверхностно. Через нос.

Подошёл к Буху, который стоял неподвижно, сжимая блокнот, который он поднял из грязи. Страницы были влажными, и чернила расплылись, оставляя тёмные пятна.

– Бух, – сказал Романов, и голос его был ровным. – Ты замер, но ты не упал. Ты должен упасть. Если ты стоишь – ты цель. Лежать – призрак. Твоя задача – упасть и стать частью земли.

Бух кивнул, и его пальцы сжали блокнот, как будто он запоминал инструкцию.

– Понял, – сказал он, и голос его был ровным, как у бухгалтера, который записывает новый пункт.

Подошёл к Деду, который стоял, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, как выстрел. Романов подождал, пока он затихнет.

– Дед, – сказал он, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. – Ты опускаешься медленно. Слишком медленно. Ты должен упасть за три секунды. Если дрон увидит, что ты опускаешься как дерево – он поймёт, что ты живой. Ты должен рухнуть. Как мешок с землёй. Не думай о коленях. Думай о жизни.

Дед поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнула тень понимания. Палка стукнула о землю, когда он переложил её с одной руки на другую.

– Бывало, – сказал он, и голос его был хриплым, с кашлем, который он подавил. – Я научусь. Мне нужно время.

– Времени у нас нет, – сказал Романов, и голос его стал твёрже, как сталь. – Повторяем. И быстрее.

Отошёл к центру, и его голос снова стал командным:

– Вторая тренировка. Встать. Приготовиться.

Группа выстроилась. Кеды сжал автомат, и его пальцы перестали дрожать – он смотрел на Романова, как на спусковой крючок, который должен был сработать. Бух закрыл блокнот и убрал его в карман. Дед опёрся на палку, и его дыхание стало ровнее. Очки опустил бинокль, и его глаза были сосредоточены на Романове.

– ЗАМРИ!

Кеды рухнул быстрее, чем в прошлый раз, и его лицо прижалось к земле, и он замер, не дыша, как будто превратился в камень. Бух упал на бок, и его блокнот не выпал – он прижал его к груди, и глина чавкнула под его весом. Дед опустился быстрее, но всё ещё медленно, и палка ударилась о землю, когда он рухнул на спину. Очки упал бесшумно, как тень, и его бинокль был уже у груди, спрятанный от грязи.

Романов смотрел на них, и в его взгляде мелькнула тень одобрения – быстрее, но всё ещё недостаточно быстро.

– Хорошо, – сказал он. – Три секунды. Но один из вас всё ещё дышит слишком громко.

Подошёл к Кеды, который лежал на земле, не двигаясь, и его дыхание было почти незаметным. Наклонился, и его голос был тихим, но твёрдым:

– Ты дышишь носом. Но ты напряжён. Твои плечи подняты. Расслабь плечи. Прижми их к земле. Ты – часть глины. Глина не дышит.

Кеды выдохнул – медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха, – и его плечи опустились, и он стал плоским, как доска.

– Встать, – сказал Романов. – Повторим.

Третья тренировка. Четвёртая. Пятая. Кеды падал быстрее, его тело уже не думало – оно реагировало рефлекторно, как автомат, который срабатывает на спусковой крючок. Бух падал на бок, блокнот был уже не в руках, а в кармане, и его тело было неподвижным, как часть ландшафта. Дед опускался быстрее, и его кашель становился тише, он учился подавлять его при падении. Очки падал беззвучно, и его бинокль был уже спрятан, и его глаза были закрыты, как у мёртвого.

Романов стоял в центре, чувствуя, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, как боль в левом колене отдаётся привычной волной. Смотрел на своих людей, которые лежали на земле, неподвижные, как камни, и знал, что они готовы.

– Хорошо, – сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется после долгой работы. – Теперь – последняя тренировка. Я кричу – вы падаете. Я считаю. Три секунды. Если кто-то опоздает – начинаем заново.

Группа поднялась, и их лица были вымазаны грязью, как у призраков, которые только что восстали из земли. Кеды смотрел на Романова, и в его глазах была уверенность, которой не было там раньше.

– Готовы? – спросил Романов, и голос его был командным, как приказ.

– Готовы, – ответили они, и их голоса слились в один, как у механизма, который работает синхронно.

– ЗАМРИ!

Кеды рухнул, и его тело вжалось в землю, как будто он был её частью. Бух упал на бок, и глина прилипла к его лицу, но он не шевелился. Дед опустился быстрее, чем когда-либо, и его палка упала рядом, и он не двигался. Очки упал бесшумно, как тень, и его глаза были закрыты.

Романов считал. Одна секунда. Две. Три. Все лежали неподвижно, как часть земли, как серые пятна на сером фоне, и их дыхание было таким тихим, что его почти не было слышно.

– Встать, – сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось удовлетворение, которое он не мог скрыть.

Группа поднялась, и их лица были вымазаны грязью, но в их глазах было что-то новое – уверенность, которая рождалась из понимания, что они могут это сделать.

Кеды подошёл к Романову, и его голос был ровным, без дрожи:

– Степаныч, – сказал он, и в его глазах была та же уверенность, что и у остальных. – Я умею падать.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения.

– Ты умеешь, – сказал он. – Теперь – запомни это чувство. Когда услышишь жужжание – ты не думаешь. Ты падаешь. Это – твоя жизнь.

Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что они готовы. Они научились падать. Они научились становиться невидимыми. Остальное – придёт.

Глава 33. ПЕРВЫЙ ПРИКАЗ

Блиндаж погрузился в полумрак, и только свет от одного фонарика, стоявшего на доске между нишами, разгонял тьму, оставляя на лицах жёлтые пятна, которые танцевали при малейшем движении воздуха. Запах сырой земли и смазки смешивался с запахом пота и брезента, создавая густой, вязкий коктейль, который уже стал привычным, как дыхание. Влажность оседала на стенах, превращая их в скользкие, холодные поверхности, которые отражали свет, как зеркало, разбитое на тысячи осколков. В углу, где брезент нахлестывался на жерди, скапливалась вода, падая с ровным интервалом – кап, кап, кап, – и этот звук был единственным, кроме редких вздохов и шелеста бумаги.