Текст книги "Зона отчуждения (СИ)"

Автор книги: Григорьев Александр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

– Правильно боишься.

– Почему?

– Потому что в колонии ты сгниёшь заживо. А на передовой – хотя бы быстро.

Сосед замолчал. Слышно было, как он ворочается на нарах – дерево скрипело, и этот звук напоминал треск ломаемых веток. Потом голос снова раздался, тише, почти шёпотом:

– А ты чего боишься?

Романов не ответил сразу. В голове проносились образы – кабинет ИСБ, холодный свет, форма 4-К, подпись на белой бумаге. Система, которой он служил двадцать лет. Система, которая его предала. Страх, который он чувствовал, был не страхом смерти. Он был страхом исчезновения – как старый файл, который стирают с диска, не оставляя следа.

– Я боюсь, что меня сотрут, – сказал он наконец. – Как стирают старые файлы. Безвозвратно.

Сосед хмыкнул:

– Это мы все боимся. Но там, на войне, ты хотя бы будешь знать, что тебя запомнят. Хотя бы свои. А здесь – никто не вспомнит.

Романов откинулся на стену. Спина коснулась бетона, и холод прошёл сквозь ткань рубашки, ударил в позвонки, заставив мышцы сократиться. Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди была тяжесть – не физическая, а внутренняя, как комок глины, который застрял в пищеводе.

Вспомнил, как сидел в этом же кабинете, когда ставил метки другим. Тогда он не чувствовал ничего, кроме усталости. Бумаги, подписи, отчёты. Он был винтиком, который выполнял функцию. Теперь он сам оказался на месте тех людей, которых отправлял в расход. Ирония системы – она перемалывает всех, без разбора.

– Эй, – снова раздался голос из соседней камеры. – Ты спишь?

– Нет.

– А я не могу уснуть. Всё думаю: как там, на передовой? Всё равно же помрём, да?

– Не все.

– Но большинство.

– Большинство – да.

– И ты не боишься?

Романов закрыл глаза. В темноте зажглись белые пятна – тепловые сигнатуры, которые он видел на экране тепловизора. Они складывались в силуэты – лица следователей, адвоката, его собственная подпись на контракте.

– Боюсь, – сказал он. – Но я сделаю вид, что у меня есть выбор. Это единственное, что у меня осталось.

– Как это?

– Я выбираю идти туда не как жертва, а как человек, который принимает решение. Даже если решения нет.

Сосед замолчал. Слышно было, как он перевернулся на другой бок, и нары скрипнули под его весом.

– Ты странный, – сказал он наконец. – Но я тебя понимаю. Удачи тебе, брат.

– И тебе.

Тишина снова заполнила камеру. Только капли продолжали падать – кап, кап, кап, с тем же интервалом. Романов перестал их считать. Сидел неподвижно, чувствуя, как холод бетона проникает в спину, как затекает левая нога, как пальцы рук немеют от долгого сжатия.

Вспоминал 2003 год, первый выезд на Кавказ. Тогда он был молодым, верил в систему, в порядок, в закон. Система была для него домом, защитой, целью. Не думал, что однажды система выплюнет его, как пустую гильзу. Был винтиком, который поверил, что он – часть механизма. Но механизм не помнит винтики. Просто заменяет их, когда они изнашиваются.

Поднимая голову, видя решётку. Прутья были толстыми, с ржавчиной у сварных швов. За ними – коридор, в котором тускло горела лампа, отбрасывая жёлтый свет на бетонный пол. Запах хлорки и сырости смешивался с запахом собственного пота, и этот коктейль был таким же знакомым, как запах казённой бумаги и мастики для печатей.

У меня есть выбор? – спросил он себя. Голос внутри был таким же ровным, как у следователя. Нет, – ответил он себе же. Но я сделаю вид, что есть. Это единственное, что делает меня человеком. Я выбираю идти, потому что другого пути нет. Я выбираю выжить, потому что умирать не хочу. Я выбираю не быть расходным материалом, потому что я не файл, который можно стереть.

Пальцы сжали край нар, и дерево скрипнуло. В камере стало тихо – капли перестали падать, труба забилась, и тишина наступила внезапно, как обрыв звука. В этой тишине Романов слышал собственное сердце – глухие удары, которые отдавались в висках. Считал их – семьдесят в минуту, ровно, без перебоев.

Сосед в соседней камере захрапел – тихо, с присвистом. Сон пришёл к нему, как к ребёнку, который не знает, что ждёт завтра. Романов завидовал ему. Но знал, что сам не уснёт.

В голове крутились обрывки воспоминаний: 2003 год, первый выстрел в тире, когда он промахнулся, и инструктор ударил его по плечу. 2006 год, первая «красная метка», которую он поставил, даже не взглянув на фамилию. 2015 год, последняя проверка, когда он подписал акт списания, который позволил системе закрыть глаза на мелкую кражу.

Теперь его очередь. Он был частью системы, и система его сожрала. Но он не хотел умирать. Он хотел вернуться – живым, с подписью на контракте, которая давала ему право на жизнь. Даже если эта жизнь – в грязи и под пулями.

Открывая глаза, видя серый потолок с трещинами. Одна из них шла от угла к середине, и в её изгибах угадывались очертания траншей – извилистых, глубоких, как те, что он рыл на Кавказе. Пальцы сжимали край нар, и дерево уже привыкло к его руке, приняло форму его пальцев.

Не спал. Но был готов. К завтрашнему дню, к полигону, к передовой. К смерти, которая ждала его там, как ждала всех, кто подписал форму 4-К. Год. Всего год. Он переживёт его. Потому что он – Романов, и он не станет файлом, который стёрли.

Капли снова начали падать – кап, кап, кап, вернувшись с тем же интервалом. Романов насчитал до ста, потом перестал считать.

Смотрел в темноту и знал, что выбор сделан. Не потому, что он хотел его сделать. А потому, что другого не было. Он ехал умирать – но умирать с достоинством, как солдат, а не как заключённый. Система выплюнула его. Но он не даст ей стереть себя.

В груди тяжесть осталась, но она стала другой – не комком глины, а холодным, твёрдым ядром, которое давало опору. Романов закрыл глаза и провалился в сон – без сновидений, только пустота и гул.

Глава 6. ОБРАТНОГО ПУТИ НЕТ

Утро ворвалось в камеру серым светом из-под двери. Никаких окон, только тусклый оранжевый отблеск, который медленно наливался белизной, когда за стенами начинался день. Запах хлорки и сырости за ночь въелся в волосы, в одежду, в кожу – казалось, что этот запах стал частью тела, как собственный пот. Вентиляция гудела ровно, с тем же монотонным гудом, что и кондиционер в старом кабинете, и этот звук был единственным, кроме редких капель из трубы – они упали ещё три раза за ночь, потом труба забилась окончательно, и наступила тишина.

Деревянные нары под ним скрипнули, когда он сел. Доска была холодной, с занозами, которые впились в ладони, когда он опёрся на них. Пальцы затекли, и в суставах появилась тупая боль – от долгого сжатия, от напряжения, которое не отпускало всю ночь. Романов разжал кулаки, посмотрел на ладони – на них остались красные полумесяцы от ногтей, которые медленно бледнели, уступая место нормальному цвету кожи.

Встал. Левая нога затекла, и при первом шаге боль в колене отозвалась острой волной, заставив приостановиться, переждать, пока мышцы привыкнут к весу. Сделал два шага, три – хромота стала менее заметной, но в икре осталось напряжение, как от долгого стояния в сапогах.

Подошёл к решётке. Прутья были холодными, с ржавчиной у сварных швов, которая оставляла на пальцах коричневый налёт. В коридоре горела лампа – жёлтая, с гудящим стартером, который щёлкал каждые тридцать секунд. Запах хлорки усилился – видимо, уборщица прошлась с ведром, и влажный линолеум блестел под светом.

Тишину нарушил лязг засова. Металлический звук пронёсся по коридору, отражаясь от бетонных стен, многократно усиливаясь в эхе. Шаги – быстрые, чеканные, с металлическим стуком подошв. Дверь камеры открылась, и в проёме появился офицер в форме ИСБ – тот же, что вёл его в первый день. Бледное лицо, тонкие губы, безразличные глаза.

– Романов, – сказал он. Голос был сухим, как шелест бумаги. – Выходи. Тебя ждут.

Романов шагнул в коридор. Свет лампы ударил в глаза, и он прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света после темноты камеры. Запах хлорки и дешёвого освежителя ударил в нос с новой силой, смешиваясь с запахом собственного пота – резким, кислым, который он чувствовал на языке.

Офицер шёл впереди, не оборачиваясь. Сапоги стучали по линолеуму с одинаковым ритмом – левой, правой, левой, правой. Романов смотрел на его спину, на идеально отутюженный китель, на аккуратно подстриженный затылок. Пот на висках офицера блестел, но тот не вытирал его.

Запах бумаги и мастики стал сильнее, когда они подошли к знакомой двери с номером 47. Офицер приложил карточку к считывателю – замок щёлкнул с сухим резким звуком. Дверь открылась, и в лицо Романову ударил холодный воздух кондиционированного кабинета.

Кабинет был тем же: бетонные стены, серый пластик стола, лампы дневного света, которые давали плоский белый свет без теней. За столом сидел следователь – тот же, что и вчера, с идеально выбритым подбородком, с дорогим одеколоном, который перебивал запах бумаги. Перед ним лежал бланк контракта – форма 4-К, белая, чистая, с гербом Империи в левом верхнем углу.

– Садись, Романов, – сказал следователь, не поднимая глаз. – Время подписывать.

Романов подошёл к стулу. Металлический, без обивки, с тонкими ножками, скрежетнувшими по линолеуму, когда он отодвигал его. Сел – холод прошёл через ткань брюк, ударил в ягодицы, заставив мышцы напрячься. Ладони легли на пластик столешницы – поверхность была гладкой, без единой царапины, но на ощупь казалась шершавой из-за микроскопических неровностей.

Следователь протянул ему бланк. Бумага была плотной, с водяными знаками, которые проступали под светом, когда он поднимал её. Текст был отпечатан мелким шрифтом, те же сухие формулировки, что и в камере. «Я, Романов Александр Степанович, добровольно поступаю на военную службу по контракту сроком на один год...» Слова были знакомыми до боли, как звук лязгающего засова.

Рука потянулась к ручке. Чёрная, с золотым ободком, дорогая – та же, что он держал вчера. Металл корпуса был прохладным, с мелкой рифлёной поверхностью, которая впивалась в подушечки пальцев. Романов сжал ручку, чувствуя, как она ложится в ладонь, как пальцы находят привычный хват.

Наклонился над бланком. Запах типографской краски ударил в нос – свежей, с кислотой, которая щипала в ноздрях. Острие ручки коснулось бумаги, и волокна раздвинулись под давлением, впуская чернила. Первая буква вышла ровной, без дрожи – «Р», с петлёй, которая не замыкалась, как он писал всегда, двадцать лет подряд.

Пальцы двигались медленно, с усилием. Чернила впитывались в бумагу, оставляя чёткий след, который не стереть, не смыть. Каждая буква была как удар молотка по пальцам – «о», «м», «а», «н», «о», «в». Он писал свою фамилию, которую подписывал на сотнях документов, но сейчас она казалась чужой, принадлежащей не ему, а системе.

На последней букве ручка дрогнула – чернила кончились, и остриё прочертило бледную полосу. Романов нажал сильнее, продавливая бумагу до белого слоя, оставляя вдавленный след, который не сотрётся. Закончил, отложил ручку. Ручка стукнула о пластик с глухим звуком, и этот звук был похож на звук падающей гильзы.

Следователь взял бланк, проверил подпись. Кивнул, достал из ящика стола печать – металлическую, с гербом Империи, с деревянной ручкой, которая была отполирована до блеска от долгого использования. Приложил печать к нижней части листа, надавил. В кабинете раздался сухой щелчок – и на бумаге остался чёткий оттиск, с текстом, который гласил: «Императорский Генеральный Штаб. Принято».

Следователь убрал печать в ящик, закрыл его на ключ. Поднял глаза на Романова, и в его взгляде мелькнуло что-то – не сочувствие, не насмешка, а просто усталость, как у человека, который делает одно и то же каждый день.

– Подпись, – сказал он. – Печать. Контракт вступил в силу с момента подписания. Ты теперь – собственность Императорского Генерального Штаба до 2025 года.

Романов смотрел на бланк, который следователь положил в папку. Бумага была белой, но на ней уже стояла его подпись, и эта подпись означала год на передовой. Год в грязи, под пулями, под визгом дронов. Год, после которого он либо вернётся, либо останется в земле, которая пахнет селитрой и кровью.

– Я понимаю, – сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций, как у следователя.

Следователь закрыл папку, застегнул кнопку, положил в портфель. Поднялся – кожаное кресло скрипнуло, и этот звук был мягким, солидным, как в дорогом автомобиле.

– Выходи, Романов, – сказал он. – Там – автобус. Тебя повезут в мобилизационный центр. Завтра в шесть утра – полигон.

Романов поднялся. Стул скрежетнул по линолеуму, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки. Ноги затекли, и левая нога отозвалась болью в колене, когда он перенёс вес. Сделал шаг к двери, остановился на пороге.

Повернулся к следователю. Тот стоял у стола, поправляя воротник кителя. Свет лампы падал ему на лицо, делая его бледным, безжизненным.

– Я запомню твоё лицо, – сказал Романов. – И когда-нибудь я вернусь.

Следователь улыбнулся – той же беззубой, холодной улыбкой, что и вчера.

– Запоминай, – сказал он. – Оно тебе не пригодится.

Романов вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и замок защёлкнулся автоматически. Запах хлорки и освежителя ударил в нос, перебивая запах дорогого одеколона, который остался в кабинете.

Коридор был пуст. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, выбеливая стены и пол. Шаги по линолеуму отдавались эхом, многократно усиленным бетонными стенами. Романов шёл к выходу, не оборачиваясь. Смотрел прямо перед собой, на железную дверь в конце коридора, которая вела на улицу.

На выходе – доводчик зашипел, когда он толкнул дверь. Свет хлынул с улицы – серый, без солнца, но ослепительный после полумрака кабинета. Романов прищурился, чувствуя, как зрачки сужаются, как в глазах появляется резь от яркого света.

Вышел на ступеньки. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и замок щёлкнул, запираясь.

Небо над головой было серым. Никакого солнца, только сплошная пелена облаков, которая тянулась до горизонта, размытая, бесцветная. Никаких точек, никаких силуэтов. Только тишина – такая глубокая, что в ушах начинало звенеть.

Романов стоял на ступеньках, задрав голову, и смотрел в это пустое небо. Ветер дул в лицо – тёплый, с запахом асфальта и пыли, который смешивался с запахом хлорки, оставшимся на одежде. Пальцы в карманах сжимались и разжимались, и на ладонях оставались влажные следы.

Впервые за долгое время небо казалось тихим. Слишком тихим. Знал, что это ненадолго – через месяц небо будет гудеть, жужжать и смотреть. Но сейчас, стоя на ступеньках, он смотрел в пустоту и не слышал ни звука.

Автобус стоял у тротуара – старый, с облупившейся краской, с тёмными стёклами, за которыми угадывались силуэты. Запах выхлопных газов донёсся до него, смешиваясь с запахом лета. Шины лежали на нагретом асфальте, и от них поднимался лёгкий пар.

Романов спустился по ступенькам, подошёл к автобусу. Дверь была открыта, и внутри пахло бензином и старой обивкой – дешёвой, синтетической, которая впитывала пот и табачный дым. Водитель – мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и пустыми глазами – сидел за рулём, не глядя на него.

– Садись, – сказал водитель. Голос был хриплым, прокуренным. – Ждём ещё двоих, потом поедем.

Романов шагнул в салон. Сиденья были жёсткими, с вытертой тканью, на которой остались следы от тысяч тел. Сел у окна, чувствуя, как пружины впиваются в ягодицы. Положил ладони на колени, и пальцы дрожали – мелко, почти незаметно.

Смотрел в окно. Небо было серым, безоблачным, пустым. Никаких точек, никакого жужжания. Только тишина, которая давила на уши, заполняя всё пространство вокруг.

Вспомнил, как двадцать лет назад сидел в таком же автобусе, когда ехал на Кавказ. Тогда он тоже смотрел в окно, и небо было таким же серым, но тогда он не знал, что небо может быть другим. Тогда он думал, что война – это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война – это то, что внутри. И она не кончается, даже когда небо пустое.

Автобус тронулся, когда двое других пассажиров – такие же, как он, с пустыми глазами и сухими лицами – заняли места сзади. Двигатель загудел, и этот гул влился в тишину, заполнил её, сделал её плотнее.

Романов смотрел в окно, как мимо проплывают дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как вчера, как двадцать лет назад. Но знал, что это мирное небо уже не будет пустым.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди тяжесть стала привычной, как дыхание. Не боялся смерти – боялся, что не вернётся. Но сейчас, сидя в автобусе, который увозил его от системы, чувствовал только пустоту. Такую же пустую, как небо над головой.

Автобус повернул за угол, и здание ИСБ исчезло из вида. Романов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело – от тишины, от гула двигателя, от собственного дыхания.

Не оглядывался.

Глава 7. АВТОБУС

Автобусный салон пах соляркой и казённым пластиком – едким, химическим запахом, который выделялся из обивки сидений при нагреве. Летняя жара просачивалась через тонкий металл кузова, и воздух внутри был густым, тяжёлым, как в бане. Романов сидел у окна, чувствуя, как пот стекает по спине, впитывается в рубашку, прилипает к коже. Форма – гражданская, та, в которой его задержали – теперь пахла потом и хлоркой, въевшейся в ткань в камере.

Заляпанное грязью стекло пропускало свет, но искажало его, разбивая пейзаж на жёлто-зелёные пятна. Поля сменялись лесополосами, лесополосы – пустырями и редкими деревнями. Всё выглядело плоским, выцветшим, как старая фотография. Романов смотрел на проплывающие мимо берёзы – они росли неровными рядами, как солдаты в шеренге, и их листья дрожали от ветра, создавая мелкую рябь, которую стекло превращало в размытые мазки.

Автобус трясло на ухабах – подвеска скрипела, и металлический звон разносился по салону. Каждое сотрясение отдавалось в левой ноге, и боль в колене пульсировала в такт с движением, как второй пульс. Романов вжался спиной в пластик сиденья – он был тёплым, с микроскопическими выбоинами, которые оставляли следы на коже через ткань рубашки. Ладони лежали на коленях, сжатые в кулаки, но пальцы постепенно разжимались, привыкая к вибрации.

Рядом сидел молодой парень. Лет двадцати пяти, с испуганными глазами и мелкой дрожью в пальцах, которые сжимали край сиденья так сильно, что побелели костяшки. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами – не спал несколько дней, а может, недель. Короткая стрижка, неаккуратная, с неровными краями – постригли в камере, как всех перед отправкой. Запах от него – дешёвого мыла, пота и страха – смешивался с общим амбре автобуса, создавая плотный, удушливый коктейль.

В салоне сидело ещё человек двадцать. Все – в гражданской одежде, все – с пустыми глазами, которые смотрели в никуда. Кто-то спал, привалившись к стеклу, и лицо его было расслабленным, почти детским. Кто-то сидел прямо, глядя перед собой, и губы его шевелились – шептал что-то, молитву или просто слова, которые помогали не сойти с ума. Запах солярки и пота смешивался с запахом табачного дыма – кто-то курил на остановке, и дым въелся в обивку, остался в каждой нитке.

Автобус замедлился – за окном показался пост ГИБДД: бетонные блоки, шлагбаум, форма с жезлом. Романов смотрел, как часовой в каске с АК-74М подошёл к водителю, как они обменялись короткими фразами. Автомат был старым, с потёртым деревянным прикладом, на котором виднелись царапины и вмятины. Романов узнал эту модель – АК-74М, с пламегасителем, с ремнём, который натирал плечо до мозолей. Двадцать лет назад он держал такой же.

Шлагбаум поднялся, автобус тронулся дальше.

– Ты тоже по статье? – спросил парень рядом. Голос был дрожащим, как у подростка, который боится темноты.

Романов повернул голову. Смотрел на парня – на его дрожащие пальцы, на испарину на лбу, на кадык, который ходил вверх-вниз при каждом глотке.

– По контракту, – сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций.

Парень кивнул, будто понял что-то.

– А я – за наркоту, – сказал он, и в голосе проскользнула нотка виноватости. – Три года тянул, попался на пересылке. Дали выбор: колония или передовая. Говорят, на войне не стреляют в своих.

Романов молчал. Смотрел на парня, на его молодое лицо, на глаза, в которых ещё теплилась надежда. Знание, которое пришло к нему за двадцать лет, свернулось в холодный комок в груди. На войне стреляют во всех. В своих – особенно, если ты попал под перекрёстный огонь или твой окоп накрыли миной. Или если ты просто замешкался на секунду, и твоя тепловая сигнатура засветилась на экране вражеского дрона. Романов знал это. Но не сказал.

Автобус въехал в лесополосу. Деревья стеной обступили дорогу, и свет стал реже, превратив салон в полутень. Тени от ветвей ложились на лица пассажиров, делая их старше, морщинистее, похожими на выцветшие фотографии.

– Слышь, мужик, – парень снова заговорил, понизив голос, как будто говорил секрет. – А ты на войне был?

Романов перевёл взгляд на окно. Ветки берёз скребли по стеклу – сухой, шуршащий звук, который заглушал гул мотора.

– Был, – сказал он. – В 2003-м. На Кавказе.

– И как там? – Парень подался вперёд, и его пальцы перестали дрожать. – Страшно?

Романов почувствовал, как в горле пересохло. Слова не хотели выходить – они застревали где-то в груди, как те комки глины, которые он откапывал из траншей. Помнил Кавказ – мокрую землю, холод, который пробирал до костей, и запах крови, который смешивался с запахом дыма и кордита. Помнил, как впервые услышал свист мины, как упал в грязь, вжавшись в неё, и слышал собственное сердце, которое стучало быстрее, чем пулемётная очередь.

– Страшно, когда не знаешь, что делать, – сказал он. – Когда знаешь – уже не страшно.

Парень смотрел на него, и в глазах его появилось что-то – не понимание, а скорее надежда, что этот мужик, с серыми глазами и хриплым голосом, знает что-то важное.

– А ты знаешь? – спросил он. – Что делать?

Романов перевёл взгляд на парня. Вспомнил свой первый день на полигоне – 2003 год, инструктор с потёртыми погонами, который учил не маршировать, а выживать. Тогда он тоже не знал. Но научился – на своей шкуре, на крови товарищей, на тех, кто не вернулся.

– Я знаю, как выжить, – сказал он. – Остальное – придёт.

Парень кивнул, откинулся на спинку сиденья. Пальцы его перестали дрожать, но он всё равно сжимал край сиденья, и костяшки побелели. Романов смотрел на его руки – молодые, без шрамов, без въевшейся грязи под ногтями. Через месяц эти руки будут держать оружие, копать траншеи, тащить раненых. Через год – возможно, их уже не будет.

Автобус выехал из лесополосы. Поля снова открылись – бескрайние, с жёлтой стернёй, которая колыхалась на ветру, как море. На горизонте виднелись бетонные блоки и колючая проволока – первые признаки мобилизационного центра.

Пальцы Романова на коленях сжались. Боль в колене отдалась тупой волной, когда он перенёс вес на левую ногу. Смотрел на приближающиеся ворота – высокие, металлические, с колючей проволокой наверху, которая блестела на солнце, как серебряная нить. Часовой у ворот стоял с АК-74М, и автомат был направлен в землю, но ствол всё равно казался направленным на автобус, на каждого, кто сидел внутри.

Автобус затормозил. Шины взвизгнули, и этот звук был похож на крик животного. Романов почувствовал, как его толкнуло вперёд, как ремень безопасности натянулся на груди. Парень рядом схватился за спинку переднего сиденья, и пальцы его вцепились в пластик, оставляя влажные следы.

За воротами – плац, покрытый асфальтом, с трещинами, в которых росла трава. Здания – бетонные, серые, с маленькими окнами, которые казались глазами, смотрящими на них. На плацу стояло несколько человек в форме – инструкторы, с потёртыми погонами и безразличными лицами. Один из них курил, и дым поднимался к небу, смешиваясь с облаками.

Небо над головой было серым. Никаких точек, никаких дронов. Только сплошная пелена облаков, которая давила на горизонт, делая его размытым, нечётким.

Автобус остановился. Двигатель заглох, и в салоне наступила тишина. Только шум собственного дыхания, который казался оглушительным после гула мотора.

Водитель открыл дверь, и в салон ворвался воздух – свежий, с запахом бетона и пыли, смешанным с запахом дыма от сигареты инструктора.

– Выходим! – крикнул водитель. Голос его был хриплым, как будто он не пил воды несколько часов. – По одному, не толпиться.

Пассажиры зашевелились. Кто-то поднялся, пошатываясь – ноги затекли от долгого сидения. Кто-то остался сидеть, глядя в пол, как будто не хотел выходить. Романов поднялся первым, чувствуя, как левая нога затекла, как боль в колене усиливается при каждом шаге. Пошёл к выходу, держась за спинки сидений, чтобы не упасть.

Парень рядом встал следом, почти вплотную.

– Я – Костя, – сказал он, и в голосе проскользнула попытка улыбнуться. – Костик. А тебя как?

Романов остановился у выхода. Смотрел на плац, на бетонные здания, на инструктора, который докуривал сигарету, раздавливая её о подошву сапога.

– Романов, – сказал он. – Степаныч.

Костик кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

– Степаныч, – повторил он. – Я запомню.

Романов шагнул на асфальт. Подошвы скрипнули о бетон, и этот звук был сухим, как шорох бумаги. Инструктор повернулся к нему, и взгляд его был холодным, безразличным.

– Романов? – спросил он, сверяясь с планшетом.

– Я.

– Вторая группа. Жди у здания.

Романов кивнул, отошёл в сторону. Стоял на плацу, под серым небом, и смотрел, как остальные выходят из автобуса – по одному, с пустыми глазами, с дрожащими руками. Костик вышел последним, оглянулся на автобус, как будто прощался с чем-то важным.

Запах солярки и пыли смешивался с запахом бетона и сигаретного дыма. В ушах всё ещё звенело от гула мотора, но этот звон постепенно затихал, уступая место тишине. Небо над головой оставалось серым, без точек, без жужжания. Но Романов знал, что это ненадолго.

Год. Всего год. Он выживет.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Шагнул в сторону бетонного здания, оставляя за спиной автобус с открытой дверью, из которой доносился запах солярки и чужого пота.

Глава 8. МОБИЛИЗАЦИОННЫЙ ЦЕНТР

Ангар встретил запахом хлорки и дешёвого мыла – едким, химическим коктейлем, который смешивался с сырым холодом бетонных стен. Высокий потолок терялся в полумраке, и только лампы дневного света, свисавшие на проводах, разгоняли тьму, оставляя жёлтые пятна на сером полу. Пол был бетонным, с микротрещинами, в которые въелась многолетняя грязь, и каждый шаг отдавался глухим эхом, как будто по пустому колодцу.

Ступни скользили по гладкому бетону, и через тонкие подошвы гражданских ботинок чувствовался холод, поднимавшийся от фундамента. Романов шёл в очереди – за спиной топали ещё несколько человек, их дыхание слышалось в тишине, редкое, прерывистое. Впереди – длинный стол, за которым сидели трое в медицинских халатах, выцветших и застиранных до белизны. От них пахло спиртом и казённым мылом, и этот запах перебивал даже хлорку.

Рука, протянутая к столу, легла на шершавый пластик. Врач – женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми прядями, выбивавшимися из-под колпака, – взяла его запястье, нащупала пульс. Пальцы были холодными, с коротко остриженными ногтями, без единой заусеницы.

– Романов Александр Степанович, – сказала она, не поднимая глаз. Голос был ровным, как у следователя, – таким же безразличным. – Раздевайтесь до пояса.

Пальцы Романова расстегнули пуговицы рубашки. Ткань была влажной от пота, и когда она отлепилась от спины, по позвоночнику пробежал холод. Рубашка упала на стул, и кожа обнажилась под светом ламп – бледная, с въевшейся грязью, которую не отмыть за одну ночь.

Врач подошла ближе. Её пальцы коснулись правого плеча – там, где старая рана, полученная на Кавказе в 2003-м, оставила неровный шрам. Кожа в этом месте была толще, грубее, с затвердевшими краями. Врач надавила – боль отозвалась тупой волной, разлилась по ключице, заставила мышцы сократиться.

– Двигайте рукой, – сказала она.

Романов поднял руку. Плечо хрустнуло, и боль усилилась, но он не изменил лица. Врач смотрела на амплитуду движения, потом опустила пальцы на грудь, пощупала рёбра, надавила на живот.

– Дышите.

Вдох – воздух вошёл в лёгкие, холодный, с запахом спирта и мыла. Выдох – воздух вышел с лёгким свистом, из горла, в котором пересохло.

– Ещё раз.

Повторил. Врач кивнула, взяла штамп – резиновый, с деревянной ручкой, – макнула в чернильницу, приложила к листу бумаги. Раздался сухой щелчок – и на документе остался чёткий оттиск: «ГОДЕН».

Романов смотрел на штамп. Красные чернила въелись в бумагу, оставляя неровный край. Слова были короткими, ёмкими, без деталей. Годен к службе. Годен к смерти. Годен к тому, чтобы его послали в грязь, под пули, под визг дронов.

Врач протянула ему бумагу.

– Одевайтесь. Следующий.

Пальцы Романова натянули рубашку. Ткань снова прилипла к влажной спине, и холод исчез, сменившись теплом собственного тела. Взял документ, отошёл в сторону, уступая место следующему в очереди.

Шаги по бетонному полу привели к другому столу – там сидел офицер в форме Императорского Генерального Штаба, с бледным лицом и пустыми глазами, которые смотрели сквозь людей, как через стекло. Перед ним лежали стопки форм – серых, с нашивками, с гербом Империи. Рядом – коробки с жетонами, металлическими, с выбитыми номерами.

– Романов? – спросил офицер, не глядя на него.

– Да.

– Жетон – 784-31-12. Запомни. Потеряешь – расстрел.

Офицер протянул ему жетон – холодный, с острыми краями, с выбитыми цифрами, которые можно было прочитать на ощупь. Романов взял его, чувствуя, как металл холодит пальцы, как номер впивается в кожу, оставляя едва заметный след. Повесил на шею – шнурок был тонким, синтетическим, с узлом, который затягивался при рывке. Жетон коснулся груди, и холод прошёл сквозь ткань рубашки, осев на коже.

Офицер подвинул к нему вещмешок – брезентовый, с затяжной горловиной, с ремнями, которые пахли новой тканью и резиной. Вес – килограммов десять, не меньше. Романов взял мешок, чувствуя, как ремни впиваются в плечи, как вес давит на позвоночник.

– Форма – сорок восьмого размера, – сказал офицер, сверяясь с бумагами. – Берцы – сорок третьего. Проверь.

Пальцы Романова развязали горловину мешка. Внутри – форма, сложенная аккуратно, с нашивками, с гербом Империи на рукаве. Ткань была грубой, колючей, с запахом типографской краски и казённого мыла. Берцы – чёрные, с высокой шнуровкой, с металлическими носками. Тяжёлые, как гири.

– Сорок восьмой, – сказал Романов про себя. Голос внутри был ровным, без эмоций. – Я носил сорок восьмой двадцать лет назад.