Зона отчуждения (СИ)

Текст добавлен: 20 сентября 2026, 17:30

Текст книги "Зона отчуждения (СИ)"

Автор книги: Григорьев Александр

Жанры:

Боевая фантастика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Назад к карточке книги

ЧАСТЬ 6.

Глава 51. ВТОРОЙ

Визг третьего дрона нарастал быстрее, чем дыхание, быстрее, чем удары сердца, стучавшие в висках, как молот, – звук выше и острее, чем у первых двух, резавший воздух, как бритва, и проходивший сквозь барабанные перепонки, оставляя за собой боль, пульсировавшую в черепе, как заноза. Точка в небе росла с каждой секундой, превращаясь из пятна в силуэт, из силуэта в дрон, мчавшийся прямо на них, и траектория была низкой, почти касающейся земли, – оператор, видимо, понял, что сеть – преграда, которую можно обойти или пробить, и направил машину в то место, где кевлар уже был порван, медная нить разорвана в одном месте, и защита больше не существовала.

Трос в пальцах всё ещё сжимался, но сквозь него уже не проходила вибрация сети – ткань висела клочьями, медная нить болталась, как оборванная струна, не звучащая. Крик вырвался из горла, сухой и резкий, когда рука указала на вход в блиндаж, и голос перекрыл визг дрона:

– В блиндаж! Быстро!

Рывок Кеды вперёд не успел – взрыв раздался прямо у входа в траншею, в десяти метрах, и ослепительно-белая вспышка взорвалась перед глазами, свет такой яркий, что проник сквозь закрытые веки, оставляя белое пятно, медленно таявшее, превращавшееся в серую муть. Земля дрогнула, глина взметнулась вверх фонтаном, и комья грязи и осколки бетона полетели во все стороны, как рой ос, и звук был таким громким, что перестал быть звуком, став волной, прошедшей сквозь тело, сквозь кости, сквозь мозг, оставляя только звон, заполнивший всё пространство, как вода, заливающая трюм тонущего корабля.

Горячая боль ударила в плечо, как удар молотка, и что-то острое и горячее пронзило кожу, как игла, и кровь потекла по руке, тёплая и липкая, смешиваясь с грязью, прилипшей к форме. Тело согнулось, и колени ударились о глину, и ладони, опёршиеся на землю, ощутили её холод и влагу, когда боль оказалась острой, но не глубокой – царапина, не рана, способная остановить. Пальцы нащупали плечо, коснулись мокрой ткани, и запах крови смешался с запахом кордита и палёного пластика, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, и тогда пришло понимание – кость цела, осколок прошёл по касательной, и он жив.

Земля под Кеды была неподвижна, и лицо его было вымазано грязью, и глаза открыты, но он не двигался, и глина прилипала к рукам, когда Романов подполз к нему, и боль в левом колене отдавалась глухой волной, и руки коснулись лица Кеды, и дыхание его было частым, но ровным, и он моргнул, и голос его был слабым, но живым:

– Я жив. Я цел. Только упал.

Голова Деда уже была прикрыта, и палка лежала рядом, и он поднял голову, и кашель разорвал тишину, и голос его был хриплым, с придыханием:

– Я цел! Очки?

Тело Очков на бруствере было вжато в глину, бинокль у груди, и голос его был тихим, но ровным:

– Я жив. Дым немного, но я вижу.

Глина прижалась к ране на плече, остановив кровь, как холодный компресс, и боль стала тупее, когда тело поднялось, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, и голос был командным, как приказ, не обсуждаемый:

– Всем в блиндаж! Живо!

Кеды поднялся, пальцы сжали автомат, и он рванул к входу, и ноги уже не дрожали, когда он нырнул в темноту. Дед поднялся медленно, опираясь на палку, и кашель разорвал тишину, когда он шагнул вниз, исчезая в блиндаже. Очки соскользнул с бруствера, тело бесшумное, как тень, и он нырнул последним, оставляя серый свет, разрезанный на полосы брезентом, закрывшим вход.

Темнота в блиндаже была абсолютной, как в могиле, и запах сырой глины смешивался с запахом пота и крови, который был резким, как кислота, и тело опустилось на землю, и глина давила на спину, холод проступал сквозь ткань формы, и боль в плече становилась тупее, но не исчезала. Рука нащупала рану, влажную, но кровь уже не текла, и понимание, что это – царапина, что он выживет, что они все выжили, легло в груди.

Голос Буха раздался из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт:

– Все в блиндаже. Сеть порвана. Третьего не перехватили.

Глина сжалась в пальцах, холодная и влажная, прилипая к рукам, к форме, к лицу, и голос был ровным, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся:

– Понял. Сеть – ремонтировать. Сейчас затишье, но они вернутся.

Лицо Кеды было бледным, с испариной на лбу, и пальцы дрожали, сжимая автомат, и голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

– Степаныч, ты ранен. Твоя рука в крови.

Взгляд, холодный, как сталь, с новой нотой – уверенностью, приходящей с опытом, когда знаешь, что делать в любой ситуации, – обратился к нему:

– Пустяк. Царапина. Осколок прошёл по касательной. Кость цела. Я живу.

Рука сжала плечо, кровь застывала на коже, глина смешивалась с ней, создавая тёмную корку, уже начинавшую подсыхать. Тело поднялось, боль в левом колене отдавалась глухой волной, и шаги были тяжёлыми, когда он подошёл к выходу, вглядываясь в серый свет, пробивавшийся сквозь брезент, – в этом свете не было точек, только пустота, обманчивая, как мёртвая вода, скрывающая глубину.

– Очки, – сказал Романов, и голос его был командным, как приказ, не обсуждаемый. – Ты на бруствере. Смотри в оба. Если увидишь что-то – кричи.

Тело Очков скользнуло к выходу, исчезая в сером свете, и запах пота и бензина смешался с запахом гари и сырой глины.

– Дед, – сказал Романов, и голос его стал тише, но не потерял твёрдости. – Ты с Кеды – ремонтируете сеть. Кевлар – зашить. Медную нить – соединить. У нас есть время, но немного.

Палка в пальцах Деда, кривых, с распухшими суставами, сжалась, и голос его был хриплым, с кашлем, подавленным:

– Сделаем. В Чечне мы чинили верёвки под обстрелом. Здесь – легче.

Кеды поднялся, пальцы перестали дрожать, когда он взял моток проволоки и кусок кевлара, и голос его был ровным, без дрожи:

– Я помогу. Мы сделаем это.

Глина прилипала к подошвам у входа, холод проступал сквозь ткань формы, боль в плече становилась привычной, запах крови смешивался с запахом гари и сырости. Серое небо было пустым, но в этой пустоте чувствовалось что-то, как затишье перед бурей, когда ветер стихает, и тишина становится плотнее, чем глина, чем сама земля, окружающая со всех сторон.

– Бух, – сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. – Сколько у нас времени? До следующей волны?

Голос Буха донёсся из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт:

– Минут двадцать. Может быть, полчаса. Они перегруппируются. Дроны требуют подготовки.

Край брезента сжался в пальцах, и ветер касался лица, и запах гари и сырой глины смешивался с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь.

– Двадцать минут, – сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, не гнущаяся. – Мы успеем. Мы – земля. Мы – глина. Мы – невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, настолько далёкая, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. У входа стоял Романов, чувствуя, как боль в плече становится частью тела, как глина прилипает к подошвам, как время течёт медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень.

Ждали. Ремонтировали. Готовились, когда небо снова наполнится гулом.

Глава 52. ИИ

Жужжание в небе изменилось – низкое, ровное, без рысканий и пауз, как у машины, которая знает, куда летит, и не ищет цель, а уже видит её. Звук не колебался, не нарастал и не затихал в такт движению – был стабильным, как гул трансформаторной будки, и в этом постоянстве чувствовалось что-то механическое, холодное, лишённое той живой нервной дрожи, которая отличала обычные FPV, управляемые операторами, которые дёргали рычаги, боялись, ошибались, пытались обмануть сеть. Этот звук не искал – шёл прямо, как стрелка компаса, указывающая на север.

Край брезента приподнялся, и серый свет ударил в глаза, когда Романов высунул голову из блиндажа, вглядываясь в небо, которое было серым, но в его серости уже проступала точка, и она росла, приближалась, и её траектория была слишком прямой, слишком уверенной, чтобы быть случайной. Пальцы сжали тепловизор, и он поднёс его к глазам, и мир исчез – чёрное поле, на котором горело белое пятно, но это пятно не дрожало, не колебалось, как у живого объекта, оно было неподвижным в своей скорости, и оно двигалось прямо на них, не пытаясь обойти сеть, не пытаясь нырнуть под неё, просто летело, как пуля, выпущенная из ствола, который уже знает, где цель.

Голос Романова вырвался из горла, сухой и резкий, когда он оторвал тепловизор от глаз, и его взгляд был устремлён на точку, которая уже превращалась в силуэт:

– Это не обычный FPV. У него ИИ. «Последняя миля». Он запомнил нас.

Кеды, стоявший рядом у входа, подался вперёд, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

– Что это значит?

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота – осознание, которое приходило с опытом, когда ты понимаешь, что правила игры изменились:

– Он не нуждается в операторе. Он видит нас, даже если мы не светимся. Он запоминает контур.

Слова повисли в воздухе, и гул дрона становился громче, и он был уже не просто звуком, а вибрацией, которая проходила сквозь землю, сквозь глину, сквозь их тела, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его сердце начинает биться чаще, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается:

– Все в блиндаж! Глубоко!

Тела уже двигались, когда Кеды нырнул в темноту, и его пальцы сжимали автомат, и его ноги не дрожали, когда он исчезал в блиндаже, и Дед уже был внутри, и его кашель разорвал тишину, когда он откатился в глубь, и Очки соскользнул с бруствера, и его тело было бесшумным, как тень, и Бух уже лежал на земле, вжавшись в неё, и все они были под землёй, когда гул дрона стал оглушительным, и он проходил прямо над ними, и его траектория была всё ещё прямой, и он не искал – знал, где они.

Романов нырнул в блиндаж последним, и брезент упал за ним, и темнота стала абсолютной, и в этой темноте он чувствовал, как его тело падает на землю, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече отдаётся глухой волной, и он замер, вжимаясь в землю, и его пальцы сжали глину, и он знал, что дрон не нуждается в том, чтобы видеть их сейчас – он уже видел их раньше, он запомнил их контур, и он летит прямо к ним, не обращая внимания на сеть, которая натянута над ними, потому что сеть – это преграда для оператора, но не для алгоритма, который уже знает, где цель.

Удар пришёлся в край траншеи – глухой, тяжёлый звук, который пронзил землю, как молот, и взрывная волна ударила в стены блиндажа, и глина осыпалась сверху, и комья земли упали на головы, на плечи, на руки, оставляя на коже тёплые, влажные следы. Запах кордита и палёного пластика заполнил всё пространство, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, и звон в ушах был таким громким, что он перекрыл всё, оставляя только вибрацию, которая проходила сквозь тело, как электрический ток, и Романов чувствовал, как его собственное дыхание становится частым, как кровь пульсирует в висках, как глина осыпается с его спины, когда он приподнимается, пытаясь понять, жив ли он.

Тишина наступила внезапно, как обрыв звука, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Рука Романова нащупала плечо, и оно было влажным, но кровь не текла, и он понял, что осколки не задели его, что он жив, что они все живы, и его голос был ровным, когда он разорвал тишину:

– Живы?

Голос Кеды донёсся из темноты, хриплый, но живой:

– Жив. Я в порядке.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, который он подавил:

– Жив. Глина на мне, но я цел.

Голос Очков был тихим, но ровным:

– Жив. Я слышу.

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

– Жив. Всё в порядке.

Романов откинул брезент, и серый свет хлынул в блиндаж, и он увидел, что вход всё ещё открыт, что траншея частично осыпалась, но они всё ещё могут выйти. Его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась, когда он сказал:

– Дрон уничтожен. Но он запомнил нас. ИИ запомнил контур. Если они пошлют ещё один – он тоже будет знать, где мы.

Кеды поднялся, и его лицо было вымазано грязью, и его пальцы сжимали автомат, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:

– Степаныч, а если они пошлют ещё? С ИИ? Мы не сможем спрятаться.

Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота – решимость, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:

– Сможем. Мы будем менять позиции. Мы будем прятаться под землёй. Мы будем использовать РЭБ, если он заработает. Но главное – мы не будем светиться. Мы – земля. Мы – глина. Мы – невидимы.

Вспомнил 2003 год – тогда они воевали против людей, которые ошибались, которые боялись, которые были такими же, как они. Теперь они воевали против машин, которые видели их насквозь, которые не ошибались, которые не боялись, и в этом было что-то, что меняло всё – не стратегию, не тактику, а само ощущение войны, которая переставала быть человеческой и становилась чем-то другим, более холодным и более безличным.

Дед подошёл к нему, и его кашель разорвал тишину, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

– Техника становится умнее. А мы – старее. Но земля – она не меняется. Она всё так же прячет нас, если мы с ней правильно.

Романов кивнул, и его пальцы сжали край брезента, и он чувствовал, как ветер касается его лица, как запах гари и сырой глины смешивается с запахом пота и крови, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь. Смотрел на серое небо, которое было пустым, но в этой пустоте уже не было покоя, потому что он знал – они вернутся, и они будут знать, где искать.

– Мы уходим, – сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. – Мы меняем позицию. У нас есть час, пока они перегруппируются. Очки – ты идёшь первым. Смотришь на небо. Если увидишь точку – кричишь. Кеды – ты прикрываешь. Дед – ты с нами. Бух – ты считаешь всё, что мы берём. Идём.

Тела начали двигаться, и шаги были бесшумными, как у теней, которые скользят по земле, не оставляя следов. Романов стоял у входа, чувствуя, как глина прилипает к его подошвам, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в плече становится привычной, и он знал, что они уходят не от страха, а от понимания, что их позиция теперь известна, что дрон запомнил их контур, и что если они останутся – они умрут.

– Мы – земля, – сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. – Мы – глина. Мы – невидимы.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Они уходили в серый свет, оставляя за собой дымящуюся траншею и сеть, которая больше не могла их защитить.

Глава 53. ВСПЫШКА

Ослепительно-белый свет взорвался перед глазами, как вспышка фотоаппарата в тёмной комнате, – такой яркий, что проник сквозь закрытые веки, оставляя за собой белое пятно, которое пульсировало в центре зрения, как живое, и медленно таяло, превращаясь в серую муть, которая не исчезала, даже когда Романов попытался моргнуть. Звон в ушах заполнил всё пространство – высокий, пронзительный тон, который перекрывал все звуки, делая мир глухим, далёким, как воспоминания, которые уходят, оставляя только пустоту, и в этой пустоте слышно было только, как собственное дыхание вырывается из груди с хрипом, как у зверя, который пытается вздохнуть после долгого бега.

Запах палёного пластика смешивался с запахом крови и кордита, создавая густой, удушливый коктейль, который оседал на языке, как горечь, и проникал в лёгкие, как кислота, не давая вздохнуть полной грудью. Глина под телом была тёплой, почти горячей, и она прилипала к рукам, к лицу, к форме, оставляя на коже липкий, влажный след, и Романов почувствовал, как его пальцы сжимают землю, как холод начинает проступать сквозь неё, когда она остывает, отдавая тепло, которое впитал взрыв.

Попытка встать – и ноги не слушаются, как будто они стали чужими, как будто кто-то отключил их от тела, и он упал обратно на глину, и боль в левом колене отдалась глухой волной, которая пульсировала в такт с сердцебиением, и он понял, что не может подняться, что его тело ещё не вернулось к нему, что звон в ушах и белое пятно перед глазами были сильнее, чем его воля. Пальцы нащупали грудь – она была цела, и рёбра не хрустели под нажатием, и он провёл рукой по животу, по ногам, и все они были на месте, и кровь не текла, только царапина на плече, которая уже начала подсыхать, и он понял, что он цел, что взрывная волна просто сбила его с ног, но не убила.

Голос вырвался из горла, глухой, как через вату, как будто он говорил из-под воды, и слова доносились до него с задержкой, как эхо, которое возвращается из глубины пещеры:

– Кеды? Бух? Дед? Очки?

Тишина. Только звон в ушах, который казался оглушительным, и капли воды, которые падали с брезента – кап, кап, кап, – как насмешка над их тишиной. Потом – голос Кеды, хриплый, но живой, который пробился сквозь шум, как луч света, прорезающий тьму:

– Я жив! Я здесь! Степаныч, я жив!

Голос Буха был ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт, но в нём чувствовалась усталость, которая появляется, когда ты переживаешь взрыв:

– Жив! Я цел. Только звон в ушах.

Дед молчал. Тишина была плотной, как глина, и в ней не было ни кашля, ни дыхания, только пустота, которая была более полной, чем тишина, более тяжёлой, чем глина, которая окружала их со всех сторон. Романов почувствовал, как его руки начинают двигаться, как они нащупывают землю, и он пополз, чувствуя, как глина прилипает к его локтям, как боль в левом колене отдаётся острой волной, как он продвигается вперёд, к тому месту, где должен был быть Дед, и его пальцы нащупали его тело – оно было неподвижным, как камень, и Романов почувствовал, как его сердце замерло на мгновение, чтобы забиться чаще, и его руки коснулись лица Деда, и он ощутил его дыхание – оно было поверхностным, но ровным, и он понял, что Дед жив.

Голос Романова был хриплым, с ноткой паники, которую он не мог скрыть, когда он позвал:

– Дед! Дед, ты слышишь меня?

Тело Деда дрогнуло, и его глаза открылись – они были мутными, не сфокусированными, как у человека, который только что вышел из глубокого сна, и его голос был слабым, с кашлем, который он не мог подавить:

– Я оглох, Степаныч. Но жив.

Романов выдохнул, и дыхание его было частым, как у зверя, который только что избежал ловушки, и он прижался лбом к глине, чувствуя, как её холод проступает сквозь кожу, как звон в ушах начинает стихать, превращаясь в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине. Его голос был ровным, когда он поднял голову и крикнул в темноту:

– Очки! Очки, ты жив?

Голос Очков донёсся с края блиндажа, тихий, но ровный, как у человека, который привык контролировать себя в любой ситуации:

– Я здесь. Я жив. Слышу звон, но живу. Бинокль цел.

Глина прилипала к рукам, когда Романов поднялся на колени, и он почувствовал, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, и его голос был командным, как приказ, который не обсуждается:

– Всем оставаться на местах. Проверьте себя. Докладывайте о ранениях.

Голос Кеды был ровным, без дрожи:

– Я цел. Царапины на руках, но всё в порядке.

Голос Буха был таким же ровным, как у бухгалтера, который зачитывает отчёт:

– Цел. Звон в ушах, но я слышу. Всё в порядке.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, который он подавил:

– Я оглох на левое ухо. Правое – слышит. Голова кружится, но я жив.

Романов кивнул, и его пальцы сжали глину, и он чувствовал, как она прилипает к его коже, как холод проступает сквозь неё, как звон в ушах становится тише, но не исчезает, оставаясь фоном, как шум крови в собственных ушах. Поднялся на ноги, и его тело было тяжёлым, как будто он нёс на себе груз, который был тяжелее, чем глина, и он шагнул к выходу, чувствуя, как брезент касается его лица, и серый свет ударил в глаза, разгоняя тьму, и он увидел, что траншея частично осыпалась, но выход всё ещё был открыт.

Повернулся к своим людям, и его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась:

– Мы живы. Мы целы. Дрон уничтожен. Но они знают, где мы. Нам нужно уходить.

– Степаныч, а если они пошлют ещё один? С ИИ? Мы не сможем спрятаться.

Дед подошёл к нему, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, и его голос был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым:

– В Чечне мы тоже меняли позиции после каждого удара. Они всегда знали, где мы, но мы были быстрее. Мы – старые, но мы – живые.

Глава 54. ЗВОН

Темнота блиндажа давила на глаза, как влажная глина, и в этой темноте звон в ушах казался единственной реальностью – высокий, пронзительный тон, не стихавший, не менявший высоты, просто был, как шум моря в раковине, приложенной к уху, и заполнял всё пространство, не оставляя места для других звуков. Глина под телом была холодной, влажной, и прилипала к форме, к рукам, к лицу, и собственное дыхание становилось тише, пульс бился в такт со звоном, и счёт ударов – один, два, три – разрывался звоном, как трещина по стеклу, сбивался, начинался сначала, снова сбивался, и это продолжалось бесконечно, как круг, из которого нет выхода.

Веки сомкнулись, и в темноте под ними всплывали белые пятна, медленно таявшие, превращавшиеся в серую муть, и попытка дышать ровно – вдох, выдох, вдох, выдох – натыкалась на звон, громче дыхания, громче собственного сердца, и напряжение в теле не отпускало, мышцы плеч сжимались, боль в левом колене отдавалась глухой волной, пульсировавшей в такт с сердцебиением, и остановить это не получалось, расслабиться не выходило, потому что звон был повсюду, проникал в каждую клетку, в каждую пору, в каждое воспоминание, пытавшееся всплыть на поверхность.

Голос внутри, тихий и ровный, как у человека, говорящего сам с собой, чтобы не сойти с ума, прошептал: «Это пройдёт. Я уже был контужен в 2003-м. Это пройдёт». Слова повисли в темноте, смешались со звоном, и память попыталась ухватиться за 2003 год – осень, мокрую глину, пахнувшую кровью и дымом, – и тогда звон был таким же громким, таким же пронзительным, и три дня ничего не слышалось, только этот звук, разрывавший череп изнутри. Тогда казалось, что оглох навсегда, что мир теперь – только эта пустота и звон, не исчезающий. Но звон стих, превратился в тихий гул, оставшийся навсегда, как шрам на руке, не исчезающий, но становящийся частью тела. Сейчас – только звон, без пустоты. Значит, легче.

Пальцы сжали глину, холодную и влажную, и её холод проступал сквозь кожу, возвращая в тело, оглушённое, но не сломленное. Дыхание становилось ровнее, и снова попытка считать – один, два, три, – и на этот раз звон немного отступил, превратившись из пронзительного в тихий, почти терпимый. Глаза открылись, но в темноте не было ничего, только та же плотная чернота, давившая на зрачки, и знание, что остальные тоже здесь, в этой темноте, с этим же звоном, и проверка их, убеждение, что они живы, стала необходимостью.

Голова повернулась в сторону, откуда доносилось дыхание Кеды – частое, но ровное, – и собственное тело напряглось, когда попытка говорить вырвала голос, глухой, как через вату, как будто из-под воды:

– Кеды. Ты как?

Тишина. Только звон, наполнявший всё пространство, и дыхание, становившееся тише, когда Кеды открыл глаза – не видно, но чувствовалось, как его тело напряглось, как он сжимает автомат, как его дыхание стало более поверхностным, когда он ответил, и голос его был тихим, с ноткой ужаса, не скрываемого:

– Я ничего не слышу. Только звон. Всё остальное – тишина.

Рука нащупала плечо Кеды, напряжённое, как струна, и сжала его, пальцы впились в ткань формы, передавая тепло через это прикосновение, и звон стал чуть тише, когда внимание сосредоточилось на этом контакте. Голос был ровным, как сталь, прошедшая через огонь и не сломавшаяся:

– Это пройдёт. Отдыхай. Не напрягайся.

Тишина. Только дыхание Кеды, становившееся ровнее, и звон, всё ещё там, как фон, как шум крови в собственных ушах. Потом голос Кеды снова раздался, тихий, с ноткой сомнения:

– А если не пройдёт?

Дыхание задержалось на мгновение, и звон стал громче, когда лёгкие перестали двигаться, и выдох вышел, мышцы плеч расслабились, и голос был ровным:

– Пройдёт. У меня прошло. Ты – молодой. Быстрее восстановишься.

Слова повисли в воздухе, и знание, что это ложь – звон может остаться навсегда, как остался у него, как остался у многих, кого он знал, – не вырвалось наружу, потому что сейчас, в этой темноте, после этого взрыва, правда была слишком тяжёлой, слишком холодной, чтобы её можно было вынести. Пальцы сжали плечо Кеды, и его дыхание становилось ровнее, напряжение уходило из его тела, и он начинал верить в то, что было сказано, и это было единственное, что имело значение.

Память вернулась в 2003 год, когда он тоже лежал в глине, и звон был таким же громким, и тогда он тоже боялся, что не пройдёт, что останется в этой пустоте навсегда, и тогда кто-то – не помнил кто – сказал ему то же самое: «Пройдёт. Ты молодой». И он поверил. И звон прошёл. Не весь – часть осталась, как гул, бывший с ним всегда, но он научился жить с ним, как учатся жить с шрамом или болью в колене, и он знал, что Кеды тоже научится, если выживет.

Голос Буха раздался из темноты, ровный, как у бухгалтера, зачитывающего отчёт, но с усталостью, появляющейся после взрыва:

– Я слышу звон, но я могу считать. Патроны – все на месте. Вода – в порядке. Бинты – в порядке.

Голос Очков был тихим, но ровным, как у человека, привыкшего контролировать себя:

– Я слышу звон, но я вижу. Бинокль цел. Я готов наблюдать.

Голос Деда был хриплым, с кашлем, подавленным, и в нём чувствовалась та же усталость:

– Я оглох на левое ухо. Правое – слышит звон. Но я жив. Я здесь.

Кивок в темноте, и пальцы сжали глину, и её холод проступал сквозь кожу, и звон становился тише, когда внимание сосредотачивалось на дыхании своих людей, на их голосах, на том, что они живы. Голос был ровным, как сталь, не гнущаяся:

– Мы живы. Мы целы. Звон – это временно. Мы будем ждать, пока он стихнет. Мы будем отдыхать. А потом – уйдём.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как звон, начинавший стихать, превращавшийся в тихий, постоянный гул, похожий на шум моря в раковине. Глаза закрылись, тело начинало расслабляться, боль в левом колене становилась тупее, и возвращение к себе шло медленно, но неотвратимо.

Ожидание. Слушание тишины, которая больше не была пустой, потому что в ней был звон. Дыхание. Жизнь в этом аду.

Глава 55. ПРОВЕРКА

Серый свет, пробивавшийся сквозь щели в брезенте, падал на глиняные стены блиндажа бледными, призрачными полосами, которые дрожали от ветра, как живые, и в этом свете каждый комок глины, каждая пылинка казались выпуклыми, осязаемыми, как старая карта, на которой были нанесены все раны этого мира. Запах кордита и палёного пластика всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом сырой глины и пота, создавая густой, удушливый коктейль, оседавший на языке, как горечь, которую не смыть. Влажность оседала на стенах, и капли воды падали с брезента с ровным интервалом – кап, кап, кап, – создавая звуковой фон, который был единственным, кроме дыхания пяти человек, сидевших в темноте, как тени, которые не знают, куда исчезнуть.

Пальцы Романова сжали край ящика, на котором он сидел, и доска была холодной, с занозами, впивавшимися в кожу, оставляя белые следы, и он чувствовал каждую из них, как чувствовал каждое биение своего сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к нормальному ритму после взрыва. Пот стекал по спине, смешиваясь с грязью, и форма прилипала к коже, как вторая кожа, холодная и влажная, и в этом влажном холоде было что-то успокаивающее, как напоминание о том, что он жив. Голова повернулась к Буху, который сидел напротив, и его блокнот был открыт на коленях, и пальцы его, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, готовую записать каждое слово, как строчку в отчёте, который должен был сохранить их порядок в этом хаосе.

Назад к карточке книги "Зона отчуждения (СИ)"