Текст книги "Открытие Франции. Увлекательное путешествие длиной 20 000 километров по сокровенным уголкам самой интересной страны мира"

Автор книги: Грэм Робб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Некоторые дикие животные уцелели потому, что люди хотели, чтобы они остались дикими, или считали их слишком маленькими и беспокойными, чтобы приручать. Так было с черными быками из Камарга, которые стали более выгодным товаром, когда супруга Наполеона III, императрица Евгения, стала оказывать поддержку испанскому бою быков. Так произошло и с маленькими быстрыми белыми лошадьми, которые жили табунами по тридцать или сорок голов в пустынных дюнах Ландов, соленой дельте Камарга и на равнинах возле Фрежюса.

К 1840 году искусственно посаженные сосновые леса и оросительные каналы стали сокращать территорию пустыни, и в Ландах осталось только несколько сотен диких лошадей. Но то ли угроза уничтожения обострила их умы, то ли просто самые умные прожили дольше всех? Конь, которого жители деревень в бассейне Аркашона называли Наполеон, провел два года в неволе, потом бежал на земли между морем и болотами, где на дюнах росла прекрасная нежная трава, и научил лошадей своего табуна тому, чему сам научился у людей. Лошади Наполеона высматривали неприятеля с высоты дюн. Когда охотники приближались, табун перемещался на более высокий гребень, куда не могли взобраться домашние лошади, вес которых увеличивали всадники на спине, а движения замедлял песок. Когда люди окружали песчаную крепость, табун строился клином – жеребята впереди, кобылы сзади – и мчался вниз по склону к самой слабой точке круга.

Больше ничего не известно об этом движении сопротивления животных. Может быть, Наполеон умер в дюнах, а может быть, закончил свою жизнь в каком-нибудь городе. К середине века белых лошадей, которые трудились в армии или везли экипажи-такси в Париже, было больше, чем тех, которые жили на воле в дюнах.

Эти изменения в животном царстве произошли так быстро, что не произвели впечатления на человеческое население Франции. Вместо ужаса от исчезновения видов животных люди испытали постепенно нараставшее медленное разочарование, унылое осознание того, что мир природы был открыт лишь для того, чтобы сразу исчезнуть.

В 1910 году, когда гонка «Тур де Франс» впервые пересекла высокую часть Пиренеев, газетные репортеры предполагали и, можно сказать, надеялись, что медведи повлияют на результат гонки, съев кого-нибудь из участников. Гонщики, подгоняя себя, ехали по каменистым дорогам среди гор, где уже давно не было медведей[29]29
  Считается, что в Пиренеях до сих пор живет около пятнадцати бурых медведей. Но большинство из них были привезены из Словении. Последняя медведица чисто пиренейского происхождения была застрелена охотниками на кабанов возле селения Юрдос в октябре 2004 г.


[Закрыть]. В Ниме, на седьмом этапе тура, произошла серьезная неприятность из-за шаловливой собаки, но единственным смертельно опасным животным, напавшим на гонщиков, была медуза в день отдыха в Ницце.

По мере того как уменьшалась коллективная роль животных в человеческом обществе, стали выходить на передний план отдельные животные-герои. Дружелюбное знакомство с другим видом живых существ ушло в прошлое – его заменило очеловечивание животных. Переселение людей в города стало зеркальным отражением переселения животных из городов в сельскую местность. В середине XIX века впервые родились тысячи людей, которые за всю жизнь вряд ли видели живую корову.

Самым знаменитым из животных-героев, которых породило это освоение Франции людьми, был пес по имени Барри, работавший в монастыре на перевале Большой Сен-Бернар. Еще в VIII веке собак с Сен-Бер нара обучали находить путников, заблудившихся в снегу и в тумане, и эта их профессия санитаров – одна из самых древних в Европе. Все собаки этой породы, кроме одного пса, погибли от эпидемии в 1820 году. Единственного уцелевшего скрестили с породой, родственной пиренейской овчарке. В отличие от большинства собак сенбернары стремились выйти наружу, когда надвигалась буря или когда падающий снег заносил и дополнительно укреплял серые стены их крепости. Они не только патрулировали перевал и разыскивали беспомощных путешественников, но и принимали предупредительные меры: известно, что они гнались за людьми, которые проходили мимо монастыря, но, по мнению собак, вряд ли могли добраться до конечной точки своего путешествия.

На большинстве гравюр сенбернары изображены с аккуратной маленькой фляжкой для бренди, прикрепленной к ошейнику. На самом деле эти собаки несли на себе полный набор того, что нужно для выживания: корзину с едой, бутылку из выдолбленной тыквы с вином и сверток шерстяных одеял. Они точно знали весь этот край задолго до того, как люди аккуратно нанесли его на карты, и, если монастырь был слишком далеко, могли побежать за помощью в ближайшую деревню.

Строго говоря, Барри, чье имя означает «Медведь», был швейцарским итальянцем, но он родился во Французской империи и стал французским национальным героем. Он спас монаха, предупредив его о лавине; он спас маленького ребенка – убедил малыша сесть ему на спину и принес в монастырь. В 1800 году Барри едва не изменил ход европейской истории, отказавшись пропустить солдат Наполеона, пока они не отложили в сторону свои мушкеты. В 1900 году, через восемьдесят шесть лет после его смерти, ему был поставлен впечатляющий памятник у входа на собачье кладбище в Аньер-сюр-Сен, на окраине Парижа. На памятнике написано: «Он спас жизнь 40 людям и был убит 41-м!» Рассказ об этом сорок первом спасении сделал Барри псом-мучеником. В одну зимнюю ночь обессилевший человек с трудом взбирался по склону горы, и вдруг через метель к нему подбежал огромный сильный зверь. Человек сумел разбить ему голову палкой. Барри отнесли в лечебницу, но все же он вскоре умер. Такова легенда о сенбернаре Барри. На самом деле он был благополучно отправлен на покой в Берн в 1812 году и умер через два года от старости. Чтобы почтить его выдающиеся заслуги, из него сделали чучело, которое поставили в Бернском музее в стеклянный шкаф, в котором стояли горностаи, а наверху помещалась сова с раскинутыми крыльями. Позже форму его черепа изменили, чтобы он был больше похож на современного сенбернара, изменили и его действия, чтобы сделать как можно более похожим на человека. Барри работал в диком пустынном краю, но после смерти стал героем века животных – домашних любимцев. Он показал, что животных, так же как детей и дикарей, можно научить моральным ценностям французской цивилизации.

Собачье кладбище в Аньер-сюр-Сен было создано в 1899 году, когда новый закон позволил хоронить животных «на расстоянии 100 метров от человеческих жилищ и на глубине не менее 1 метра». Теперь памятник в честь Барри возвышается над всеми Фифи, Кики и Пупи, которые давали своим хозяевам не молоко, тепло и навоз, а психологическую поддержку. Они были очеловеченными животными, а не созданиями неукрощенной земли. В то время богатые французские собаки уже могли путешествовать по железной дороге в специальных вагонах. В 1902 году помещение в Париже, куда свозили больных животных, превратившихся в зловонные, покрытые червями кучи мяса, заменили настоящей больницей в Женевилье на окраине города. Еще через три года у парижских собак появилась своя карета скорой помощи. В 1903 году было основано Общество противников вивисекции. А в 1995 году на улицах Парижа появился один из самых гордых символов новых отношений между животными и людьми – собаки в специальных защитных очках, они ездили в автомобилях и занимали в них пассажирские места.

Вдали от загаженных собаками улиц современного Парижа еще сохранилось что-то от мира, где люди и животные жили в согласии независимо друг от друга.

60 тысяч лошадей, коров и овец до сих пор весной мигрируют в Пиренеи. Осенью большие стада овец спускаются с Альп на равнины Прованса. Перегон скота на летние или зимние пастбища теперь считается драгоценным напоминанием о героическом прошлом, и правительство субсидирует фермеров, которые перегоняют свои стада и отары по стране. Но сегодняшние альпийские овцы редко спускаются вниз больше чем на 2 мили. Остальную часть пути они проезжают в грузовиках и часто страдают из-за резкой смены температуры.

Столетие назад некоторые из таких путешествий продолжались несколько недель. Их продолжительность определялась рельефом местности. До высокогорных летних пастбищ Юры и Вогезов и до голых плато Обрак и Кос можно было добраться из городов и деревень за несколько дней. Переходы из южной части Ландов и Северной Испании в Пиренеи, из Лангедока в Севенны и из Прованса в Альпы были гораздо длиннее.

Главным водоразделом для этого потока животных был Прованс. От пустынной местности Кро дороги расходились веером, как система рек. Некоторые стада уходили на запад, в Лангедок, где после сбора винограда местные жители сдавали в аренду пастбища. Другие направлялись в Севенны и Канталь, до которых было больше 200 миль пути. Но большинство дорог Прованса вели к далеким Альпам. Вверх по течению Роны, через мост Пон-дю-Гар, затем на восток к ледникам Уазана; вокруг северной стороны Мон-Венту или по долине реки Дюранс в сторону города Гап; на восток через дикие равнины Вара к Диню; или дальше на юг, по дороге, с которой видно море, через Ниццу в Пьемонт.

Эти дороги для перегона стад, вероятно, самые древние во Франции. По-французски они называются drailles. Это были скорее зоны перехода, чем дороги: ширина некоторых была больше 100 футов. В I веке нашей эры Плиний Старший отмечал, что «овцы тысячами приходят из дальних мест кормиться тимьяном, который покрывает каменистые равнины Нарбонской Галлии». Животные сформировали ландшафт и протоптали сеть дальних троп задолго до того, как к ним присоединились вставшие на две ноги обезьяны. Возможно, некоторые древние пути паломничества древнее, чем святые. Ежегодное чудо появления свежей травы привлекало тысячи живых существ задолго до того, как люди стали посещать храмы и целебные воды.

Когда солнце начинало сушить траву, почти миллион овец, коз и коров затоплял равнины Прованса. Эти огромные караваны создавали вокруг себя особую дорожную атмосферу. Они наполняли воздух пылью и оставляли за собой полосу наполовину обглоданной зелени. Несколько тысяч овец и коз, двигаясь со средней скоростью меньше мили в час в течение двух или трех недель, могли остановить жизнь на значительной части страны. Транспортные компании переносили сроки отправления своих дилижансов, чтобы пропустить стада, которые могли занять мост на полдня или перегородить узкий проход вдоль Роны.

В рассказах о перегоне стад заметна склонность подчеркивать случавшиеся иногда серьезные конфликты. Жители некоторых деревень относились к пастухам враждебно потому, что голодные овцы опустошали их землю, а коровы утаптывали ее. Их полевые сторожа за специальную плату шли рядом со стадами, пока скот не покидал эту местность. Когда эпидемии не позволяли пастухам перегонять скот, некоторые крестьяне распахивали перегонные дороги и пытались объявить эту землю своей. Но когда в начале XIX века было предложено ввести в законодательство ограничения для пастухов, удалось обнаружить очень мало свидетельств вражды между ними и крестьянами. О том, какую выгоду имели от перегона скота общины, чьи земли находились на пути стад, до сих пор говорят названия мест. Сто девять названий содержат слово fumade («фюмад»), что означает «место, на котором рассыпают навоз». Все эти места расположены вдоль троп и широких дорог, по которым перегоняли скот из Лангедока и Прованса в Руэрг и Овернь.

Но и без платы за проход в виде навоза перегон стад не был проклятием. Колонны скота, которые двигались по земле, как лайнеры по океану, были великолепным зрелищем. В Париже в Национальном музее народного искусства и традиций есть красивая экспозиция, где показаны колокольчики и вышитые ошейники для овец, шедших впереди перегоняемого стада. (Эта коллекция была собрана во время экспедиции в Альпы в начале XX века.)

Самые ценные животные были наряжены и украшены, когда начинали путь в горы или когда их вели в церковь для благословения. Коров украшали головными уборами, цветами и флажками, а иногда – деревянными башенками с колокольчиками внутри, которые, как верили люди, защищали стадо от молнии.

Несколько овец и коров могли свернуть в сторону и зайти на поля или в сады, но стадо, переходившее на другое пастбище, не было неорганизованной массой. В нем соблюдался строгий порядок. Впереди шли me noun (кастрированные козлы), за ними все остальные длинношерстные козы, бесконечные ряды овец или коров и великолепные белые овчарки, о которых было сказано, что «знакомство с ними – честь». Замыкали шествие ослы, которые везли на себе вещи пастухов, а также тех ягнят, которые были слишком малы и не успевали бы идти рядом с матерями.

На летнем пастбище пастухи жили в burons («бюрон») – маленьких шале или каменных хижинах. Большинство этих хижин были покинуты, когда ирригация, зимнее кормление скота и появление более специализированных пород положили конец доисторическому перегону скота. Многие каменные «бюроны» можно увидеть до сих пор, но пастушьи жилища самого распространенного типа исчезли полностью. Это были хижины конической формы под соломенной крышей, стоявшие на двух или трех колесах, с печью, с трубой, которую подпирала палка с развилкой на конце. Этот передвижной стог поворачивался так, чтобы человек мог следить, что происходит со скотом, и держать ружье наготове. Иногда в коровье стадо пускали одну овцу, надеясь, что волки съедят эту легкую добычу, а коров оставят в покое. Но часто все стадо защищало эту жертвенную овцу, занимая круговую оборону, если коровы чувствовали запах волка. Да и сами овцы вовсе не были легкомысленными животными, как их современные сородичи, которые часто сами не знают, чего хотят. Те овцы были выносливыми худыми зверями с грубой шерстью и умели защищать свою горную территорию. Было известно, что на высоких перевалах над Шамони соперничающие стада овец выстраивались в боевой порядок и яростно нападали одно на другое.

В начале осени стада возвращались в Прованс и приносили «улыбку жизни в огромную пустыню» (Мариетон). В Пиренеях пастухи, «обожженные солнцем так, что стали похожи больше на арабов, чем на французов, шли группами в своих живописных костюмах (широкий берет, ярко-красная куртка или красный пояс, плащ, как у монахов, или просторная овечья шкура), «ведя пони или мулов, которые везли их вещи – несколько одеял, веревки и цепи, и те большие блестящие медные котлы, в которых они собирают и заквашивают молоко» (Жорж Санд).

Спуск с гор был единственным временем, когда в стадах мог возникнуть беспорядок. Животные, которые родились на горных пастбищах, впервые видели мир людей. Войдя через узкий проход в тесный лабиринт деревенских улиц, они обливались потом от страха и в панике мчались по деревне. Даже для пиренейских овчарок, о которых было известно, что они нападали на медведей, знакомство с цивилизацией было болезненным. В 1788 году ученый и политик Жан Дюсоль исследовал Пиренеи. Однажды утром, когда он готовился покинуть деревню Бареж, его позвали посмотреть на характерную для этих мест сцену. В деревню только что привели овчарку из дальнего округа.

«Владелец этого красивого животного завел его в дом задом наперед. У собаки был такой вид, как будто она шла в ловушку. Мы видели, как она в смятении вонзала свои когти в пол, с ужасом и растерянностью смотрела на окна, стены и все, что ее окружало… Говорят, что так же чувствуют себя дикари, когда впервые входят в наши искусственные жилища».

Инстинкт кочевых животных был сильнее страха. Слабеющее солнце и ставшие длиннее тени были пастухами, которым нельзя было не подчиниться. В Юре и Вогезах, где горцы брали внаем коров на время приготовления сыра, часто говорили, что эти животные точно знали, когда наступает время уходить. Горожане, которые привыкли к беспомощным стадам северных полей или никогда не видели больше пяти или шести голов скота сразу, думали, что это красивая крестьянская легенда. Но существует достаточно подробных описаний самоуправляемых стад, чтобы предположить: животные лучше знали географию и климат страны, чем люди.

В одно октябрьское утро, когда воздух становился более холодным, а трава менее нежной, одна из коров начинала спускаться вниз по склону горы. Пастух упаковывал свои вещи и привязывал сверток к рогам того животного, которому больше всего доверял. Одна корова становилась во главе стада, а остальные следовали за ней, не пытаясь обогнать. Когда стадо спускалось в долины, от дороги начинали отходить тропы влево и вправо; некоторые животные отделялись от стада и уходили по ним в свою деревню. Постепенно стадо редело, и в конце с пастухом оставались только животные из его деревни. Так продолжалось до тех пор, пока каждое животное не возвращалось к себе домой и не входило в свою часть жилища, как крестьянин после долгого дня на поле. Теперь оно будет обогревать дом зимой и составлять людям компанию чавканьем, фырканьем и своим крепким запахом и проведет полгода стоя неподвижно и жуя пищу, пока что-то не скажет ему, что горы снова покрылись ароматной и сладкой зеленой травой.

Часть вторая

9. Карты

Вечером 10 августа 1792 года сорокадвухлетний мужчина стоял на колокольне коллегиальной церкви[30]30
  Коллегиальной называется церковь, которую возглавляет не один настоятель, а совет каноников или духовных лиц. (Примеч. пер.)


[Закрыть] в Дамартен-ан-Гоэль. Его окружало множество разнообразных научных приборов, и он упорно работал. Он надеялся: никто внизу, на площади, не посмотрит вверх и не увидит, как блестят на солнце стекло и металл. Времени у него было мало: Дамартенская церковь, как и тысячи других памятников тирании и суеверия, была продана государству. Теперь ее в любой день могли превратить в кучу каменной кладки и предметов старины.

Человек на обреченной колокольне прижал свой голубой и странным образом лишенный ресниц глаз к телескопу и посмотрел поверх той местности, где сейчас находится аэропорт имени Шарля де Голля, на дале кий, казавшийся отсюда пятном Париж. Его помощник уже должен был выйти из города и теперь поднимается вверх среди виноградников и каменоломен к своей обсерватории, которая устроена на крыше дома, среди ветряных мельниц Монмартра. С расстояния 20 миль холм, на котором стоит Дамартен, должен выглядеть крошечным островком среди темнеющей равнины. Сейчас помощник, должно быть, зажигает сигнальную вспышку. Ее свет преодолеет пространство между крышей и колокольней, отразившись от параболического зеркала. Одно из зеркал такого типа незадолго до этого дня было установлено на маяке Кордуан в устье Жиронды.

Небо потемнело, но никакого огня не появилось. Плохое начало для одной из великих экспедиций нового времени. Нет, что-то светится, но не на Монмартре: свет слишком красный и виден гораздо южнее. Что-то горит в самом центре Парижа.

Там армия подмастерьев, ремесленников и национальных гвардейцев, разгоряченных слухами о заговоре и ободренных поддержкой гражданина Робеспьера, прошла из пригорода Сент-Антуан, от развалин Бастилии ко дворцу Тюильри. Когда эти люди с пиками и в красных колпаках начали заполнять двор перед дворцом, в них начали стрелять из окон. На площади пролилась кровь. Было убито восемьсот швейцарских гвардейцев, дворцовых слуг и аристократов. Во дворце Тюильри начался пожар, и небо над сельскими окрестностями покраснело, передавая людям послание, которое они не могли прочесть. В этих обстоятельствах зажечь световой сигнал на Монмартре было бы безумием: его могли бы понять как знак того, что вторгшиеся армии пруссаков и австрийцев собираются на холмах к северу от Парижа.

Король приказал своим гвардейцам тушить пожар, затем спустился во двор по лестнице у западной стены дворца, которая вела в сад, и сдался Законодательному собранию. Выполняя очевидную волю народа, Собрание отстранило короля от власти. Это и последовавшие затем драматические события стали концом древней монархии. Через пять месяцев, в январе 1793 года, Людовик XVI был обезглавлен на площади Согласия, как раз у подножия стен своего сада.

А за четырнадцать месяцев до этого маленькая группа ученых и картографов собралась в одной из комнат дворца Тюильри. Людовик XVI знал, что это, может быть, последнее собрание, в котором он участвует: несколько доверенных слуг уже тайно снаряжали в путь карету, которая должна была увезти его и его семью в безопасное место. Отъезд в Лотарингию был назначен на завтра. Но любимому увлечению он противостоять не мог. Король был умелым часовщиком; восхищался точностью карт и новым в то время искусством картографии и знал, что этот проект важен для будущего.

Ученые пришли для того, чтобы объяснить королю свой замысел и попросить одобрения его величества для поистине революционного дела. Один из них, Шарль де Борда, изобрел повторительный круг – два маленьких телескопа, прикрепленные к кольцам, которые вращаются независимо одно от другого. Этот инструмент позволял измерять угол между двумя точками с недостижимой раньше точностью. С его помощью можно было заново измерить меридиан Парижской обсерватории на всем расстоянии от Дюнкерка до Барселоны. Когда с помощью астрономических наблюдений будут определены широты исходной и конечной точек, станет известен размер Земли. И тогда впервые появится единая для всего мира стандартная система мер. Святой Грааль Века разума, который будет даром Франции миру, – единица измерения, одна «для всех людей, для всех времен», как сказал Кондорсе[31]31
  Кондорсе – знаменитый французский математик, экономист и политический деятель. До 1791 г. председатель Комитета по уравнению мер и весов. В 1794 г. умер в тюрьме – возможно, отравился, чтобы избежать казни. (Примеч. пер.)


[Закрыть]. Она называется метр и будет точно равна одной десятимиллионной части расстояния от Северного полюса до экватора. Фут, первоначально определявшийся длиной королевской ступни, и прочие меры, которые имеют в каждой деревне свою величину, должны быть упразднены навсегда. Свободный мир и все его товары и продукты будут измеряться только вечными законами Природы, а не длиной руки человека, аппетитом коровы или произвольным решением деспота. Людовик XVI благословил этот проект и ушел продолжать подготовку к побегу.

Человеком, стоявшим на колокольне в Дамартене в ту августовскую ночь 1792 года, был астроном из Амьена – города, который случайно находится близко от меридиана. Его звали Жан-Батист Деламбр, и он был назначен руководить северной частью экспедиции – от Дюнкерка до Родеза (466 миль). Его коллега Пьер Мешен должен был наблюдать за более коротким, но включавшим в себя больше гор и местами не нанесенным на карту участком от Барселоны до Родеза (205 миль). Они должны были определить меридиан методом триангуляции. Это простой метод. Сначала выбирают три хорошо видимые точки – в нашем случае это были колокольня в Дамартене, крыша на Монмартре и церковь Сен-Мартен-дю-Тертр. Затем с помощью повторительного круга определяют углы треугольника. И наконец, используя линейки и приемы элементарной тригонометрии, измеряют стороны треугольника, одна из которых называется базисом. После того как вычислен первый треугольник, визуальные наблюдения с четвертой наблюдательной точки позволяют вычислить второй треугольник, примыкающий к нему. Треугольники ложатся один за другим точно вдоль меридиана[32]32
  В качестве базисов Деламбр использовал удобные для этого прямые участки дороги от Льёсена до Мелёна (возле Парижа) и от Лё-Верне до крепости Сальс (на одной линии с римской дорогой Виа Домициа возле Перпиньяна). (Примеч. авт.)


[Закрыть].

К своему несчастью, Деламбр обнаружил, что Природа прячет свои неизменные законы под покровом перемен и использует людей, чтобы скрыть свои следы. Переменные величины, например высота, преломление света в атмосфере, расширение инструментов при высоких температурах и сжатие при низких, были мелкими помехами по сравнению с хаосом среди людей. Деламбр начал с того, что обошел Париж кругом – на расстоянии от 15 до 20 миль от центра. Прогулка позволила ему увидеть, что его ожидает, и этот беглый взгляд должен был бы его отрезвить. Сельская Франция, которую считали неподвластной переменам, постоянно находилась в движении. Многие из триангуляционных точек, установленных прежними экспедициями, исчезли: деревья разрослись и закрыли вид, постройки были передвинуты в другое место, лестницы на башнях замков рассыпались и обвалились, церкви были заложены кирпичами или разрушены.

Но самым большим препятствием было другое: мало кто из людей понимал, что в основе этого проекта лежат принципы братства и равенства. Жители городка Монже cломали наблюдательную платформу Деламбра: эти граждане осуществили свое новое демократическое право уничтожать все новое. В Орлеанском лесу он смог установить свою платформу лишь потому, что местные жители были заняты делом в другом месте леса: они разрушали «каменную пирамиду, которая называлась «Меридиан» и была построена бывшими сеньорами в знак их величия» (это был обелиск, поставленный в память экспедиции 1740 года, организованной Кассини). Деламбру пришлось без подготовки произносить речи перед людьми, объяснять, с какой целью он здесь находится, и убеждать их, что он не пруссак, его подзорная труба не шпионский инструмент, а удостоверения об аккредитации, на которых стоит королевская печать, – не тайные послания от гражданина Капета (в прошлом Людовика XVI). В Сен-Дени, где раньше хоронили французских королей, толпа ворвалась в его карету. Те, кто это сделал, обнаружили в ней набор самых подозрительных предметов, какие они когда-либо видели.

«Инструменты были разложены на площади, и я был вынужден снова начать свою лекцию по геодезии… Наступала темнота, и было почти невозможно что-либо видеть. Слушателей было очень много. Передние ряды слушали, но не понимали; те, кто стоял сзади, слышали меньше и ничего не видели. Они постепенно теряли терпение, и в толпе начался ропот. Несколько голосов предложили применить одно из тех быстрых средств, которые так часто использовались в те дни, разрешали все трудности и клали конец всем сомнениям».

Дальше к югу упадок и перемены заливали страну, как вода в наводнение. Прежние экспедиции оставили так же мало следов, как Арне Сакнуссем из романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли». Некоторые старики вспоминали, как Кассини много лет назад проходил через их деревню, но платформы и деревянные пирамиды, которые он установил как точки для триангуляции, были разобраны на дрова или приняты за вражеские сигнальные устройства и уничтожены. На равнинах вокруг Буржа не осталось ни одного возвышения: Деламбру сказали, что народный представитель «разрушил все эти колокольни и башни, которые высокомерно возвышались над скромными жилищами санкюлотов». Храм Разума в Родезе (бывший собор) оказался единственной триангуляционной точкой, которая уцелела в департаменте Аверон. Чем отдаленнее была местность, тем слабее была связь с научной истиной. В Бор-лез-Орг жители заявили, что сигнальный знак, который Деламбр укрепил над их городком на странном уступе скалы, похожем на орган, стал причиной оползня, который затопил улицы слоем грязи, доходившей человеку до пояса. Такие потопы случались почти каждый год, но в этот раз причина была очевидна. На окутанной туманом вершине горы Пюи-Виолан над городком Салер ученого назвали колдуном и обвинили в том, что его колдовской, покрытый соломой домик из трех дубовых стволов размером 23 фута стал причиной смерти нескольких коров и множества более мелких несчастных случаев.

Через семь лет, пройдя тысячи миль, натерпевшись страданий от жестокой непогоды, непроходимых дорог и невыносимых крестьян, преодолев неудобства от работы на хрупких наблюдательных площадках, качавшихся при ветре, потому что плотники сэкономили на материалах, пережив нервный срыв Мешена и нападение одичавших собак, которые разбросали линейки, аккуратно уложенные вдоль линии базиса возле Перпиньяна, Деламбр представил результаты своей экспедиции на первой в мире Международной научной конференции в Париже 2 февраля 1799 года. В апреле Национальному собранию был показан брусок из чистой платины длиной 1 метр. Он должен был стать вечным стандартом метра «для всех людей, для всех времен» и стал, хотя понадобился еще целый век, чтобы убедить всю страну перейти на десятичную систему мер.

С тех пор наблюдения, сделанные со спутников, показали, что официальный метр, который считался одной десятимиллионной частью расстояния от Северного полюса до экватора, примерно на 0,23 миллиметра короче. По иронии судьбы временный эталон метра, который была вынуждена принять Академия наук в 1793 году, оказался на 0,1 миллиметра ближе к расчетной величине, хотя был создан по результатам более ранних геодезических съемок. Но метр Деламбра и Мешена выглядел достовернее: за ним стоял реальный эксперимент. Платиновый брусок был памятником одной из великих экспедиций той эпохи. Как все великие экспедиции, путешествие вдоль меридиана позволило исследователям обнаружить гораздо больше нового, чем они изначально собирались открыть. Оказалось, что вечные ценности, которые должны были стать основой Французской республики, – свобода, равенство, братство и математическая точность измерений – очень трудны для их достижения. Два человека со своими помощниками должны были потратить семь лет, чтобы нанести на карту узкую полосу территории страны. При этом вместо того, чтобы уменьшить страну до размера карт и таблицы логарифмов, они показали, какая огромная часть Франции еще остается неоткрытой.

Путешествие Деламбра и Мешена было лишь одним эпизодом великой эпопеи, которая началась до их рождения и продолжалась еще долго после их смерти. Когда они вернулись в Париж в 1799 году, прошло более полувека с тех пор, как жители деревни Лез-Эстабль забили насмерть дубинками молодого геометра из экспедиции Кассини, но карта Франции все еще не была полностью опубликована. И даже на опубликованных листах были участки, которые требовали уточнения. Ничего удивительного: это была первая подробная карта целой страны, основанная на широкомасштабных скоординированных геодезических съемках. Как написал Кассини III[33]33
  Ученых из семьи Кассини для удобства называют как королей: Кассини I, II, III и IV. Их имена соответственно Жан-Доминик (1625 – 1712), Жак (1677 – 1756), Сезар-Франсуа Кассини де Тюри, который добавил к своей фамилии название семейного замка в Нормандии (1714 – 1784), и Жак-Доминик (1748 – 1845). (Примеч. авт.)


[Закрыть] в предисловии к первому листу (Париж), который был опубликован в 1750 году, «когда человек представит себе, сколько лет, путешествий, усилий, исследований, инструментов, операций и наблюдений нужно, чтобы точно описать целую страну, для него не будет удивительно, что работа такого размера, основанная на полевых измерениях, продвигается вперед так медленно и осторожно».

Это долгое приключение началось на поле во Фландрии в 1746 году, во время Войны за австрийское наследство. Пока французская и австрийская армии опустошали землю, Сезар-Франсуа Кассини де Тюри отмечал все на красивых картах лагерей и полей сражений. Для него это было обычным семейным делом. Его дед и отец проводили геодезическую съемку меридиана в 1700 году, а сам Сезар-Франсуа занимался работой картографа с детства. Он вырос в Парижской обсерватории, где его дед открыл четыре из спутников Сатурна.

В возрасте 18 лет он участвовал в экспедиции, которая провела перпендикулярную меридиану линию от Сен-Мало на западе до Страсбурга на востоке. В 19 лет он читал в Академии наук лекции о важности геодезических измерений.