Текст книги "Иллюзия себя: Что говорит нейронаука о нашем самовосприятии"

Автор книги: Грегори Бернс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ханна обречена с самого начала. Еще до того, как стартует нарратив, она уже мертва. Ни о каком триумфальном возвращении героя не может быть и речи. Своими взрослыми глазами я вижу депрессивную, поглощенную собой девушку, которая сталкивается с такими же проблемами, как и многие подростки, и, разумеется, никто не станет оправдывать самоубийство как выход из этого положения. О том, что Ханна – обиженная на весь мир мстительная натура, говорит даже выбранный ею способ рассказать свою историю. Зачем записывать все эти кассеты, если не для того, чтобы помучить слушателей?

Взрослый читатель книги или зритель снятого по ней сериала на Netflix, скорее всего, воспримет ее не так, как подросток. Собственно, несколько лет после выхода книги, а потом после запуска сериала в 2017 г. некоторые ученые и консультанты по психическому здоровью опасались, что именно из-за этого, особенно после стриминговой версии фильма, наблюдался всплеск самоубийств среди подростков^{73}. Другие исследователи эту корреляцию опровергали, не находя никакого подтверждения причинно-следственной связи между этими событиями^{74}. Но даже если всплеск подростковых самоубийств и не имеет никакого отношения к «13 причинам…», нам вполне понятно, почему персонаж Ханны так созвучен подросткам. Переходный возраст – это заведомо период поглощенности собой. При поверхностном прочтении «13 причин…» могут очень сильно повлиять на формирующуюся личность, оказавшуюся в схожих обстоятельствах. Ей грозит вполне реальная опасность – включить Ханну в свой нарратив. Это не значит, что книги о тревогах и переживаниях трудного возраста нужно запретить. Наоборот. Они дают возможность обсудить с подростками важные для них проблемы и предложить что-то в противовес тем потенциально негативным нарративам, которые эти произведения могут содержать.

Упомянутые нарративные схемы, будь то «Путешествие героя» или любая другая из оставшихся пяти сюжетных типов, составляют комплект основных функций, позволяющих нам увязывать события во времени. И даже если мы не думаем о них ежеминутно, готовые нарративные арки служат шаблонами, соединяющими наше прошлое, нынешнее и будущее «я». Иными словами, история о том, кем мы себе представляемся, которую нас приучают воспринимать как неповторимую и единственную в своем роде, в действительности лишь перепев одного из нескольких широко распространенных мотивов.

Сейчас вам уже должно быть очевидно, что самовосприятие – понятие самоидентификации как таковое – это род иллюзии. Наше представление о себе – конструкт. Мы физически отличаемся от того, кем были 10 лет назад, и даже наш мозг за это время изменился очень сильно, не позволяя нам утверждать наверняка, что физический субстрат, содержащий воспоминания о нашем прежнем «я», являет собой твердую почву. Ненадежность и зыбкость человеческой памяти доказана множеством исследований, рисующих довольно обескураживающую картину: ощущение себя тем же человеком, что и все наши версии из прошлого, – это беллетристика, вымысел, искусственный нарратив. Мы уже убедились, что окраску любому нашему опыту придают ожидания, которые в свою очередь формируются прежними воспоминаниями и нарративами, которые мы выстраиваем, объясняя, почему все происходит именно так, а не иначе.

Если наше ощущение себя формируют усваиваемые нами истории, как нам тогда отделять собственные переживания от тех, о которых мы слышим или читаем? Подросткам это сделать труднее всего, поскольку у них просто не накоплен достаточный багаж переживаний, которые они могли бы назвать собственными. Но даже у взрослых граница между собой и другими оказывается не настолько четкой, как можно было бы подумать. В следующем разделе книги мы узнаем, как можно заглянуть в чужую голову и как эта возможность размывает границу между нашими собственными мыслями и чужими.

Часть II

«Я» и другие

Глава 9

Оттенки «я»

В первой части книги мы выясняли, из чего складывается и как выстраивается наше «я», разбирая, почему наше представление о себе – это конфабуляция, проистекающая из экзистенциальной потребности нанизать на одну нить все рассеянные во времени версии нашей личности. Однако «я» распределяется не только во времени. Оно расширяется и сжимается в зависимости от социальных требований. Человек – общественный вид, поэтому у каждого из нас есть разные версии себя для работы, дома, друзей и родных. Эти грани личности не просто отражение разных наших сторон. Выше я уже упоминал косплей, задаваясь вопросом: какую из ипостасей косплеера полагать подлинной – игровую или ту, в которой он предстает на работе? Мы уже знаем, что диссоциация – это нормальная составляющая человеческого опыта, поэтому можно без всякого преувеличения предположить, что наше восприятие себя диктуется социальным контекстом, возможно, до степени превращения в совершенно другого человека, если того потребуют обстоятельства. Таким образом, единое «я» – иллюзия не только непрерывности во времени, но и неизменности в пространстве (точнее, в кругах, в которых мы вращаемся), позволяющая нам считать себя одним и тем же человеком, независимо от того, с кем мы взаимодействуем. Однако иллюзия эта слегка трещит по швам, и, если присмотреться к этим трещинам, мы, возможно, кое-что выясним насчет изменчивости «я».

Если «я» гораздо более подвижно, чем мы себе представляем, причина тому – давящая на нас испокон веков эволюционная необходимость уживаться друг с другом. Во второй части мы подробнее рассмотрим, как ограничения, которые накладывает на нас принадлежность к обществу, приводят к обмену идеями. Примерно так же, как при восприятии и усвоении историй из книг и фильмов, эта непосредственная и свободная циркуляция идей между людьми еще больше размывает границы между мыслями, рожденными в нашем собственном сознании и почерпнутыми у других. В такой круговерти, свойственной исключительно человеку, источник мыслей довольно быстро теряет четкость и становится неразличим.

Многие животные высоко социальны, но только у человека выработалась в ходе эволюции способность думать о том, что думают другие, и это она позволяет нам с такой легкостью встраивать чужие идеи в свои собственные. Ученые называют эту способность моделью психического состояния (МПС). Как мы еще увидим, МПС очень мощное эволюционное приспособление, поскольку оно дает людям возможность сотрудничать. Но у него есть побочный эффект в виде замешивания личных мыслей в общий котел, из которого они потом раздаются другим членам сообщества. Можно сказать, что наш мозг в своем развитии двигался к тому, чтобы легко воспринимать чужое мнение.

Эволюции виртуозно удается отбирать оптимальные стратегии. Согласно закону больших чисел, у группы вероятность вынести точное суждение выше, чем у любого индивида. Таким образом, в большинстве ситуаций лучше поступать как все, чем пытаться идти против потока. И если в среднем получается, что оптимальный (превосходящий предполагаемый любой другой стратегией) вариант действия предполагает следование за толпой, это побуждение глубоко внедряется эволюционными силами в функционирование нашего мозга.

Закоренелых индивидуалистов данная мысль может обескуражить. Мне же кажется полезным рассматривать склонность человека к групповому мышлению как достоинство, а не как недостаток. Это сродни совету финансовых консультантов инвестировать в индексные фонды, а не в паевые фонды активного управления. Сколько раз мы наблюдали, как летающие в заоблачных высях управляющие фондами, добившись космических показателей доходности, рано или поздно возвращаются к средней планке. Чем дальше, тем труднее становится обеспечивать все более высокую прибыль – проще инвестировать в общий рынок. Наш мозг это инстинктивно чувствует. Но в это инстинктивное знание вмешивается индивидуалистический нарратив, который мы выстраиваем в голове. Герой должен перестать прятаться в толпе и отправиться в собственное путешествие, проторять собственные тропы, сражать чудовищ, чтобы в итоге вернуться с новыми знаниями и с опытом, которым он поделится с сообществом.

Это не более чем мотивирующий миф. Безусловно полезный, но все-таки миф.

У нашего мозга была еще одна причина развиваться в направлении сходства, а не различия с другими. Единомыслие облегчает сотрудничество. Способность посмотреть чужими глазами – один из устоев общества, причем настолько важный, что неумение или нежелание увидеть чужую точку зрения грозит этому обществу дестабилизацией.

Проблему места индивида в обществе затрагивал франко-швейцарский философ Жан-Жак Руссо в знаменитом трактате «Рассуждение о неравенстве», опубликованном в 1755 г. Описывая естественное состояние человека как схожее с состоянием других животных, то есть как заботу исключительно о личном самосохранении (фр. amour de soi même означает «себялюбие»), Руссо изображал естественного человека дикарем. Но, когда этот естественный человек сталкивается с другими такими же естественными людьми, начинаются сложности. Рано или поздно естественный человек включает в сферу личных интересов среду своего обитания. Он столбит участок земли и говорит: «Это мое». Руссо утверждал, что этот поступок знаменовал собой возникновение общества и человеческой цивилизации, кодифицируя классовое неравенство – раскол на имущих (владеющих землей) и неимущих. По мнению Руссо, это деление обязывает имущих создать общество, не ущемляющее свободу тех, кто не столь обеспечен. Мыслитель называет это общественным договором. Труды Руссо появились в поворотный момент эпохи Просвещения. Его сочинения вместе с работами Джона Локка и Томаса Гоббса легли в основу Декларации независимости и питали идеи Американской революции. Король Георг, по сути, нарушил общественный договор с колониями. Единственной альтернативой было сформировать новое правительство, выражавшее волю народа.

О взаимодействии в обществе на микроуровне, то есть поведении индивидов по отношению друг к другу, Руссо тоже нашлось что сказать. Конфликт между личными интересами и общественным благом точно передает так называемая дилемма охоты на оленей. Первобытного человека заботило в первую очередь собственное благополучие, а другие люди его не волновали, но постепенно он осознавал, что другие относятся к нему так же и ведут себя соответственно. Из этого он сделал вывод, что и думают они, вероятно, так же, а значит, все только выиграют, если будут подчиняться единым для всех правилам, способствующим повышению благополучия каждого^{75}. Он разбирался, когда допустимо положиться на помощь окружающих, а когда конфликт интересов может привести к неприятностям. Эту идею Руссо иллюстрировал на простом примере охоты на оленей. Оленья туша – это много мяса, больше, чем может съесть один человек. Но олени – животные осторожные, превосходно умеющие ускользать от охотника. Поэтому охотиться на них лучше сообща. Если двое охотников встанут в засаде поодаль друг от друга, вероятность успеха резко возрастет. А добычу можно будет разделить. Как писал Руссо, «каждый понимал, что для этого он обязан оставаться на своем посту…». Однако приходилось учесть и свойственную человеку эгоистичность: «…но если вблизи кого-либо из охотников пробегал заяц, то не приходилось сомневаться, что этот охотник без зазрения совести пустится за ним вдогонку»^[8]. Добыв себе зайца, охотник в примере Руссо уже не вернется на пост, то есть бросит и его, и своих товарищей.

Пример Руссо довольно абстрактный, он не сравнивает вероятность поимки оленей и зайцев и не указывает число участвующих охотников. Главное в этом примере – что часть туши добытого оленя в любом случае ценнее, чем заяц. Поэтому погоня за зайцем, хоть и заманчива и обещает немедленное вознаграждение, не выгодна никому. Современник Руссо, шотландский философ Дэвид Юм, проиллюстрировал аналогичную идею примером с лодкой^{76}. Двое человек сидят в гребной шлюпке, каждый гребет со своего борта. Если грести будут оба, они доберутся до места назначения. Если грести будет только один, шлюпка будет выписывать круги и никто никуда не доберется. Кроме того, гребущий тратит силы, поэтому во втором случае результат будет даже хуже, чем при отказе обоих грести.

В охоте на оленей личные интересы полностью совпадают с общественными. (В отличие от другого, гораздо более известного классического мысленного эксперимента под названием «дилемма заключенного», где личные интересы и общее благо полностью противоречат друг другу.) Что будет наилучшим для одного, будет наилучшим для всех. Тем не менее участники оленьей охоты не всегда выбирают сотрудничество. Наилучший вариант действий зависит от того, как поступит второй человек: либо они сообща выслеживают оленя, либо сообща ловят зайца. В теории игр такой оптимальный вариант называют равновесием, поскольку любой из участников, решивший изменить взятый обоими курс на один из этих результатов, сделает только хуже. Но договориться на оленьей охоте трудновато. Даже если все сойдутся на одном из двух вариантов, никто из участников не может знать наверняка, что остальные поступят по договоренности. Эта неуверенность в том, как в действительности поступит другой, именуется стратегической неопределенностью. Недоверие друг к другу побуждает участников пренебречь оптимальным вариантом – «журавлем в небе» – ради «синицы в руках». (В данном случае оленем ради зайца.)

Но у вас, наверное, уже на языке вопрос: какое отношение все это имеет к иллюзии «я»?

Дилемма охоты на оленей возникает в современной жизни регулярно, как в капле воды отражая нашу манеру просчитывать риски и показывая, по-разному ли мы рассуждаем (и можем ли потому расцениваться как разные личности), когда ориентируемся только на себя и когда думаем о других.

Оленьей охотой можно считать любую деятельность, предполагающую совместную работу. Чтобы насладиться ее плодами, каждый участник должен поспособствовать общему благу. В увеличенном масштабе неспособность к совместным действиям приводит к «трагедии общин». Изначальный пример, породивший этот термин, касается английских крестьян-скотоводов, позволяющих стадам, как повелось исстари, пастись на общинной земле. Если кто-то из крестьян увеличит свое стадо, он сможет зарабатывать больше. Но если стадо увеличит каждый, земля быстро истощится и все пострадают. Трагедия, таким образом, заключается в уничтожении общего блага в угоду отдельному человеку. Именно этой динамикой обусловлена величайшая угроза человечеству – глобальное потепление.

Заимствованный из теории игр инструментарий для математического анализа охоты на оленей помогает нам понять, почему игроки могут предпочесть одну стратегию другой. В простейшей своей форме охота на оленей – это игра с двумя участниками. Каждый должен выбрать – охотиться на зайцев или на оленей, а выигрыш будет определяться совокупностью действий обоих. Не важно, разрешено ли игрокам общаться друг с другом, поскольку иногда люди обманывают. Главное здесь не слова, а поступки. Согласно теории игр, равновесие при охоте на оленей возможно только в двух случаях: либо оба участника выслеживают оленей, либо оба гонятся за зайцами. Олень – это максимально выигрышный результат, поэтому такое равновесие называется доминирующим по выигрышу. Результат в виде зайца, хотя и дает меньший выигрыш, все же минимизирует риск вернуться с пустыми руками. Это равновесие называется доминирующим по риску.

С чем останутся игроки в итоге, зависит от двух факторов: ценности оленей по сравнению с зайцами и терпимости каждого из участников к неопределенности. Если олень намного ценнее зайца, то участники смирятся с непредсказуемостью действий друг друга. Если же олень лишь чуть ценнее, риск себя не оправдывает.

Экономисты спорят, считать ли стратегическую неопределенность проявлением общего отношения человека к риску или следствием склонности доверять другим. Есть еще и третий вариант: когда мы оказываемся в обстоятельствах, требующих координации действий с другими, мы перевоплощаемся, изменяя свое восприятие так, чтобы проникнуть в их мысли. Если бы мы могли изучить, что происходит в мозге человека во время принятия социальных решений, мы бы лучше представляли себе, какой механизм важнее для координации действий и до какой степени человек меняется, подстраиваясь под те или иные обстоятельства.

В 2012 г. моя лаборатория задалась целью узнать больше о том, как меняется отношение человека к риску при взаимодействии с другими людьми. Мы хотели с помощью фМРТ и игры в оленью охоту прикинуть разницу между простым отношением к риску и неопределенностью, связанной с необходимостью думать о том, как думают другие. Вроде бы очевидно: если двум людям нужно решить задачу оленьей охоты и не угодить в ловушку результата, доминирующего по риску, им придется думать друг о друге. Да, разумеется, можно и не думать, но тогда на оленью охоту вас больше не возьмут, гоняйтесь себе дальше за своими зайцами.

Проникновение в чужое сознание называется ментализацией. Это не то же самое, что эстрадные фокусы с чтением мыслей и ясновидением, хотя профессионалы, работающие в этом жанре, действительно хорошие психологи и видят людей почти насквозь. Ментализация – это способность, присущая в той или иной степени каждому из нас и позволяющая нам взглянуть на происходящее глазами другого человека. Та самая модель психического состояния, МПС^{77}. Но, чтобы воспользоваться этой способностью, у нас должна быть модель чужого разума. А поскольку в распоряжении у человека имеется только его собственный, мы отталкиваемся от того, что и чужой устроен так же, как наш.

Учитывая сложность ментализации, можно не удивляться, что в выстраивание модели психического состояния вовлечены разные области мозга. И хотя ряд ученых отстаивает гипотезу, что в мозге есть отдельная, специализированная нейронная сеть для МПС, мне ближе теория модульной работы этих областей^{78}. Большинство из них, особенно корковые, и так регулярно перепрофилируются под многочисленные когнитивные функции. МПС в этом отношении ничем не отличается. Собственно, МПС такая же функция предсказания, как и те, о которых мы говорили в первой части. Единственное ее отличие заключается в том, что предсказать мы пытаемся чужие мысли. И поскольку мы никогда по-настоящему не узнаем, что именно думает другой человек, наша модель чужого психического состояния – чистая симуляция. Она позволяет вам вжиться в образ другого человека, как в образ героя при чтении книги. Конечно, для такой глубокой симуляции необходимо подключить множество нейронных сетей. Вам понадобятся и сенсомоторные области, чтобы симулировать физические ощущения и действия, и такие структуры, как миндалина и островок, чтобы симулировать внутреннее состояние, проникнуться чужими чувствами и эмоциями.

Разные области мозга подключаются и тогда, когда мы ищем объяснение действиям другого человека. Допустим, вы увидели, что в банк заходит человек в маске. Что вы подумаете о нем и его намерениях? В доковидную эпоху вы, скорее всего, решили бы, что это грабитель, не желающий, чтобы его опознали. Но после марта 2020 г. у нас появился и другой вариант: человек таким образом спасается от смертельного вируса. Такого рода причинно-следственный анализ опирается на моделирование психического состояния конкретного человека. Но какие варианты его МПС первыми придут вам в голову, зависит от вашего собственного опыта и предубеждений – иными словами, от вашего личного нарратива. Именно так работает МПС. Чтобы смоделировать чужое психическое состояние, вы обращаетесь к собственным.

В таком случае вполне логично надеяться, что МПС поможет нам на оленьей охоте избежать ловушки результата, доминирующего по риску. Ведь, мысленно поставив себя на место другого охотника, мы вроде бы должны осознать взаимную выгоду сотрудничества. Однако в действительности логика нередко оказывается иной. Участник игры в оленью охоту может рассматривать партнера просто как случайный фактор. И в этом случае чужое психическое состояние моделировать незачем. Можно просто учесть вероятность выбора напарником охоты на оленей или на зайцев и принять решение в зависимости от относительного выигрыша и вашей готовности к риску. Для носителя такого мировоззрения другие люди – что-то вроде автоматов, к действиям которых нужно относиться как к воле случая.

Поскольку совершаемый игроком выбор сам по себе ничего не говорит о том, моделировал ли этот человек чужое психическое состояние, мы в своем исследовании решили проверить, покажет ли фМРТ разницу между двумя стратегиями (с выстраиванием МПС и без выстраивания). Мы надеялись, что МПС проявится в форме активации областей мозга, связанных с теми функциями, о которых я говорил выше. Если же испытуемый будет воспринимать другого игрока как элемент лотереи, активируются только те мозговые структуры, которые связаны с риском и вознаграждением.

Мы организовали для участников эксперимента серию игр, аналогичных оленьей охоте, во время которых сканировали головной мозг испытуемых в томографе^{79}. В каких-то играх в напарники, как на реальной охоте, испытуемому доставался человек. В каких-то мы заменяли напарника лотереей с тем же шансом на выигрыш. Если у испытуемого паттерны активации областей мозга при этих двух условиях выглядели одинаково, можно было предположить, что он превращает оленью охоту в простую азартную игру. Если же активация различалась, значит, во время оленьей охоты у испытуемого включались другие процессы.

Первое, что мы заметили, – разницу в количестве предпочтений, доминирующих по выигрышу (поимка оленя). В лотерейных играх участники выбирали доминирующий по выигрышу результат в 43 % случаев. В оленьей охоте его доля вырастала до 73 %. То есть одного осознания, что вы играете против человека, хватало, чтобы повысить количество сотруднических предпочтений почти вдвое, а значит, как мы и подозревали, оленья охота пробуждает другие когнитивные процессы.

Эти поведенческие данные четко показывали, что в оленьей охоте присутствует некий процесс социального взаимодействия. Объяснений полученным результатам у нас нашлось два. Возможно, ключевые когнитивные процессы у оленьей охоты и лотереи в основе своей одинаковы, но наличие в первой другого человека, напарника, склоняет испытуемого к тому, чтобы сделать выбор в пользу варианта, доминирующего по выигрышу. Сперва мы выяснили по результатам нейровизуализации, какие нейронные сети участвуют в выборе варианта, доминирующего по выигрышу, вне зависимости от того, происходило это при игре в оленью охоту или в лотерее. Анализ выявил широкую полосу активности, тянущуюся от затылочной коры через макушку к теменной доле, то есть охватывающую области, участвующие, насколько нам известно, в зрительном внимании. Самое простое объяснение, которое мы смогли предложить, было следующее: выбор варианта, доминирующего по выигрышу, требовал пристально изучить сравнительную ценность добычи, и необходимость эта возникала как при оленьей охоте с напарником, так и в обезличенной лотерее.

Затем мы вплотную занялись изучением вариантов, доминирующих по выигрышу. В этих предпочтениях мы обнаружили заметную разницу в зависимости от того, относился выбор к оленьей охоте или к лотерее. У игравших в оленью охоту значительно большую активность проявляла зона под названием «клин». Он скрывается во внутренних складках мозга, располагаясь вдоль средней линии затылочной коры, и представляет собой часть зрительной системы, особенно чувствительную к социальной информации, в том числе к задачам, требующим выстраивания МПС^{80}. Эта дополнительная активность, обозначившаяся при оленьей охоте, распространялась и на соседнюю область – веретенообразную извилину, ключевой элемент системы распознавания лиц. Оленья охота не просто соотносилась с активностью в клине и веретенообразной извилине, мы наблюдали у охотников на оленя сильную корреляцию между ростом активности и ростом предпочтения вариантов, доминирующих по выигрышу.

Важно отметить, что напарник, с которым испытуемый играл в оленьей охоте, оставался для него невидимым. На самом деле он просто отсутствовал физически: выбор вариантов для напарника мы брали из решений предыдущих участников эксперимента. Испытуемым об этом условии сообщалось заранее, никакого обмана с нашей стороны не допускалось. Так почему же повышалась активность в областях, связанных с распознаванием лиц и выстраиванием МПС?

Экономное объяснение будет заключаться в том, что испытуемые ментализировали своих фантомных напарников. Этот тип ментализации предполагает два этапа: вообразить присутствие другого человека, а затем представить, как бы он поступил. Мы уже знаем, что зрительное воображение перепрофилирует сети зрительного восприятия. Когда вы закрываете глаза и представляете закат, вы активируете зрительную кору, хотя входящих данных от глаз к ней не поступает. Именно так и происходило, когда испытуемые пытались представить своего напарника по оленьей охоте. И если считать степень активации соответствующих областей показателем того, насколько старательно испытуемый представлял себе своего партнера, то очевидно, что такая старательность коррелировала с частотой выбора варианта, доминирующего по выигрышу. Это означало, что преуспевающие в ментализации сотрудничали чаще.

Возвращаясь к примеру Руссо, замечу: теперь мы без труда поймем, как мог вестись эволюционный отбор в пользу ментализации. Когда первобытный человек осознал, что соседи тоже о чем-то думают (в том числе и о нем), все изменилось. Те, кто сумел использовать это осознание для совместной работы, стали жить лучше, а несумевшим оставалось перебиваться зайцами, добытыми в одиночку. Модели эволюции позволяют предположить, что в любой популяции найдутся как способные, так и не способные к сотрудничеству. Если все будут ловить зайцев, те немногие, кто объединится для охоты на оленей, получат существенное преимущество. Если же все будут охотиться на оленей, даже закоренелому единоличнику все равно перепадет что-то от общего благосостояния. Популяция будет колебаться между двумя крайностями, пока не выработает так называемую эволюционно стабильную стратегию.

В современном обществе сотрудничество приветствуется. Настолько, что мы создали политические, экономические и религиозные институты, призванные обуздывать индивидуалистические поползновения. Такие институты с их кодексами правил и законов – единственный испытанный способ избежать трагедии ресурсов общего пользования и сберечь общественное достояние. В следующих главах мы рассмотрим, как эти правила приобретают статус священных.

Как рассуждал Руссо, выгоды принадлежности к обществу можно обрести, только поступившись индивидуальностью. Ментализация и МПС – мощные когнитивные функции, настолько туго вплетенные в ткань человеческого мозга, что ни одну нашу мысль в действительности не удастся признать исключительно нашей. В любой социальной ситуации нам приходится постоянно переключаться между собственными мыслями и тем, что (в нашем понимании) думают другие. Можно зайти еще дальше и смоделировать их представление о нас, то есть подумать о том, что думает о нас другой человек. Таким образом, в любых социальных обстоятельствах у нас в голове будет несколько версий самовосприятия: собственная и те, которые, как нам кажется, складываются у окружающих. И все это из-за способности человека думать о том, что думают остальные.

И здесь мы возвращаемся к вопросу, заданному в самом начале: кто вы? Как мы уже поняли, с нашими перцептивными процессами единственный правильный ответ на этот вопрос невозможен. Понятие единственного «я» само по себе не что иное, как нарративный конструкт. У нас есть прошлые «я», будущие «я», варианты чужих представлений о нас и все оттенки «я», проявляющиеся в обществе. В следующих двух главах мы посмотрим, как далеко простирается эта многоликость, и копнем поглубже, чтобы узнать, есть ли у нашего «я» некое неизменное ядро.

Глава 10

Эволюция группового мышления

Я уже высказал в предыдущей главе предположение, что моделирование чужого психического состояния дает эволюционное преимущество, ради которого приходится поступаться индивидуализмом. Однако способность ментализировать или строить модель психического состояния у нас не врожденная. Этот навык вырабатывается в раннем детстве. Примерно года в четыре к ребенку приходит осознание, что окружающие не читают его мысли. Если для взрослого отделять внутренний мир от внешнего естественно и привычно, то для ребенка наличие собственного, недоступного другим внутреннего мира – революционное открытие. Понимание, что наши мысли только наши, – важная веха на пути к полноценному сознанию.

Это открытие ведет к разворачиванию целого комплекса когнитивных процессов. Сперва ребенок узнаёт, что донести свои мысли до окружающих можно, только озвучив их, а затем начинает усваивать, что не всё приходящее на ум стоит выбалтывать. Некоторые мысли можно оставить при себе. Отсюда уже рукой подать до озарения, что высказывания не обязаны в точности повторять мысли. И вот когда до нас доходит, что наши мысли сокровенны, мы обретаем силу. Мы видим, что от нас, и только от нас зависит, чем делиться с другими. В общем-то наши мысли и есть последняя граница приватности; технологии (пока) не в состоянии прочитать их, чтобы скармливать какому-нибудь алгоритму и продавать нам еще больше того, чего мы в глубине души жаждем. Мы крепко держимся за представление, согласно которому наши мысли принадлежат только нам.

Увы, это представление тоже иллюзия. Как возникают мысли? Они ведь не рождаются из ниоткуда в недрах нашей головы. Наоборот. В этой главе мы откинем штору, за которой скрывается Волшебник страны Оз нашего мозга, и выставим на всеобщее обозрение убийственную банальность наших мыслей. А еще увидим, как легко наш мозг усваивает чужое мнение – настолько легко и охотно, что мы принимаем его за собственное.

То, как люди влияют на картину мыслей друг друга, изучает социальная психология, и эта область науки относительно молодая. Вскоре после окончания Второй мировой войны, когда еще не остыла память о Нюрнбергском процессе, началось коллективное самокопание в поисках ответа на вопрос: почему столько немцев поддерживали нацистскую идеологию геноцида? Они просто выполняли приказы и боялись восстать? Или коллективная психология войны каким-то образом меняет мировоззрение? Вопросы не в бровь, а в глаз, и касаются они как раз принадлежности личного нарратива.