Текст книги "Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури (СИ)"

Автор книги: Грант Алекс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава 14. Признание

Февраль принёс с собой не только усиление и без того морозной дальневосточной зимы, но и неожиданное, застигнувшее Артёма врасплох событие, заставившее его взглянуть на собственное положение в этом мире совершенно иначе.

Началось всё с обычного, казалось бы, визита в мастерскую Ковальчука – прапорщик, за прошедшие месяцы превратившийся из скептически настроенного ветерана в одного из самых близких Артёму людей в этом мире, попросил проконсультировать по вопросу подготовки к весенним учениям молодого пополнения. Среди новобранцев, выстроившихся на плацу для показательных занятий по обращению с оружием, Артём обратил внимание на невысокого, худощавого паренька лет девятнадцати, явно робевшего перед строгими армейскими порядками, но проявлявшего при этом искреннюю, неподдельную заинтересованность в технической стороне устройства оружия.

– Рядовой Никита Волков, – представил его Ковальчук с чуть заметной, отеческой теплотой в голосе. – Толковый парень, из местных, деревенских, но с механикой обращается на удивление ловко для новобранца. Глядишь, будущий оружейник растёт.

Артём, невольно проникшись симпатией к застенчивому, но явно одарённому пареньку, начал уделять ему особое внимание во время последующих занятий – объяснял устройство оружия куда подробнее, чем требовалось по программе, отвечал на многочисленные, порой наивные, но неизменно искренние вопросы, делился профессиональными секретами, которые в его прежней, оставленной позади жизни считались бы азбучными истинами, а здесь воспринимались юным Волковым как откровение.

– Товарищ Соколов, – спросил как-то Никита после очередного занятия, провожая Артёма до выхода с территории части, – а правда говорят, будто вы из какого-то особого секретного института? Ребята болтают разное, я не верю особо, но интересно же.

Артём на мгновение замялся, глядя на открытое, любопытное лицо парня, и вдруг с пронзительной, неожиданной ясностью осознал: этот самый Никита Волков, если его смутные, тревожные предчувствия о грядущем столкновении верны, окажется весной именно на том самом опасном участке границы, о котором Артём столько месяцев бьётся, пытаясь добиться от военного руководства действительно системной, а не половинчатой подготовки.

– Не важно, откуда я, Никита, – сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Важнее другое: учись как следует, слушай внимательно всё, что тебе говорят о техническом обслуживании оружия в холодную погоду, не ленись лишний раз проверить исправность механизма. Может статься, именно эти скучные, кажущиеся сейчас формальностью знания однажды спасут тебе жизнь.

– Вы прямо как отец говорите, – рассмеялся Никита, впрочем, без всякой издёвки, скорее с искренней теплотой. – Он у меня тоже всё повторял: делай на совесть, не филонь, авось да небось до добра не доводят.

Слово «отец» отозвалось в Артёме неожиданно острым, болезненным уколом. Его собственный отец – суровый, немногословный инженер старой закалки, всю жизнь проработавший на оборонном заводе, – умер пять лет назад, так толком и не сумев наладить тёплые, доверительные отношения с сыном, слишком поздно осознавшим, что за напускной суровостью отца скрывалась глубокая, невысказанная гордость его профессиональными успехами.

«Что бы сказал отец, узнав, куда меня занесло, – подумал Артём с непривычной, редкой для него сентиментальностью, глядя вслед удаляющемуся к казарме Никите. – Наверное, посмеялся бы горько – вот, мол, всю жизнь мечтал, чтобы сын настоящим делом занимался, а не железками для наёмников баловался, – и дождался-таки, только самым невероятным образом из всех возможных».

Этим же вечером, возвращаясь в свою комнату в коммуналке сквозь колючую февральскую метель, Артём поймал себя на неожиданной, отрезвляющей мысли: впервые за долгие месяцы вынужденного, поначалу сугубо прагматичного выживания в чужом мире он думал не о способах вернуться домой – собственно, подобные мысли давно перестали посещать его, поскольку никакого рационального, инженерного объяснения механизма собственного перемещения во времени он так и не нашёл, – а о том, каким человеком он хочет быть здесь, в этом конкретном, обретающем всё большую реальность и весомость мире.

Прежний Артём – циничный, прагматичный инженер частной военной компании, для которого точность механизма была единственной подлинной ценностью, а судьба конкретных людей, использующих спроектированное им оружие, оставалась делом абстрактным, статистическим, не подлежащим личному переживанию, – этот прежний Артём медленно, но необратимо растворялся, уступая место кому-то новому: человеку, для которого Никита Волков, Ковальчук, тётя Клава, майор Гуров перестали быть безликими историческими персонажами чужой, книжной эпохи, а превратились в живых, реальных людей, чьи судьбы он теперь воспринимал как личную, глубоко прочувствованную ответственность.

«Значит, вот как это работает, – подумал он с невольной, горькой иронией, вспоминая собственные циничные рассуждения о механике как единственной подлинной идеологии. – Оказывается, недостаточно просто точно рассчитывать баллистику. Рано или поздно начинаешь считать не только траектории пуль, но и людей, которых эти пули касаются».

Глава 15. Даманский приближается

К началу марта тревожные предчувствия Артёма начали стремительно, неумолимо материализовываться в конкретные, документально фиксируемые тревожные сигналы: участившиеся случаи демонстративного пересечения границы китайскими группами, ужесточение риторики пограничного командования сопредельной стороны, зафиксированное разведкой сосредоточение дополнительных сил вблизи спорного участка реки.

– Донесения из погранотряда крайне тревожные, – сообщил Гуров в начале марта, разворачивая перед Артёмом свежую сводку. – Китайская сторона демонстрирует явные признаки подготовки к серьёзной провокации именно в районе того острова, на который ты столько месяцев обращал особое внимание. Твои предчувствия, инженер, похоже, подтверждаются с пугающей точностью.

Артём почувствовал, как к горлу подкатывает тугой, тревожный ком: несмотря на все предпринятые за прошедшие месяцы усилия, он прекрасно осознавал – многое из задуманного так и осталось нереализованным, увязнув в неповоротливой бюрократической машине, недостатке времени, естественном скептицизме военного руководства, не готового кардинально пересматривать устоявшиеся процедуры на основании смутных, документально не подтверждённых предчувствий.

– Что успели реализовать полностью? – спросил он, стараясь мыслить максимально практически, без излишних эмоций.

– Переход на новый состав зимней смазки – почти повсеместно на данном участке округа, – принялся перечислять Гуров, сверяясь с собственными пометками. – Дополнительные учения по действиям в условиях экстремального мороза – частично, в первую очередь на самом угрожаемом участке. Усиленное техническое обслуживание вооружения непосредственно на пограничных заставах – реализовано в полном объёме благодаря настойчивости Ковальчука. А вот системный пересмотр тактики оперативного реагирования, включая быстрое привлечение дополнительных огневых средств при обострении обстановки, – он поморщился, – здесь мы продвинулись значительно меньше, чем хотелось бы. Военное командование крайне неохотно идёт на пересмотр устоявшихся процедур субординации в столь сжатые сроки.

Артём понимал: даже частичная реализация его рекомендаций – уже немалое достижение, учитывая исходную степень скептицизма, с которой воспринимались его предложения полгода назад. Но понимание этого не приносило особого утешения перед лицом надвигающейся, судя по всему, неотвратимой трагедии.

Он вспомнил – насколько позволяла память, обрывочная и неполная в вопросах точных исторических деталей, – один конкретный факт, всплывший в сознании ещё в феврале и с тех пор не дававший ему покоя: применение некоей секретной, засекреченной на момент событий системы залпового огня, сыгравшей решающую роль в переломе хода реального столкновения. Название системы он помнил смутно – что-то созвучное слову «град» – но был почти уверен: подобное оружие, если оно уже существует на вооружении округа, держится в глубочайшем секрете, о котором простому гражданскому консультанту, даже обладающему определённым доверием военного командования, знать не полагается.

– Товарищ майор, – осторожно начал он, – существует ли на вооружении округа некая система реактивного залпового огня под условным обозначением, созвучным слову «град»? Понимаю, что вопрос крайне деликатный, но у меня есть основания полагать: подобное оружие может сыграть решающую роль, если события начнут развиваться по худшему сценарию.

Гуров долго, изучающе смотрел на Артёма, явно взвешивая, насколько далеко простираются пределы дозволенной откровенности даже с проверенным, доказавшим свою ценность консультантом.

– Подобные системы существуют, – сказал он наконец очень тихо. – И, насколько мне известно, их развёртывание в приграничных округах действительно рассматривается командованием в качестве одной из мер реагирования на серьёзное обострение. Но решение об их практическом применении принимается на уровне, значительно превышающем полномочия окружного командования, не говоря уже о гражданском консультанте, пусть даже обладающем определённым доверием.

– Тогда я прошу лишь об одном, – сказал Артём твёрдо. – Убедитесь, что в момент принятия решения об эскалации ответственные командиры будут знать о существовании подобной альтернативы и не станут медлить с её задействованием из соображений излишней осторожности или бюрократической инерции. Если события действительно начнут разворачиваться так, как подсказывает мне мутная, неполная память, – промедление в применении решающего средства может стоить десятков дополнительных жизней.

Гуров медленно кивнул, и в его взгляде Артём увидел то же самое, что видел в собственном отражении в маленьком треснувшем зеркале коммунальной комнаты последние несколько недель, – почти невыносимую тяжесть предчувствия неотвратимой, близкой трагедии, помноженную на отчаянную решимость сделать всё возможное для того, чтобы хотя бы отчасти смягчить её последствия.

– Я передам твои соображения по инстанции, насколько это в моих силах, – сказал майор. – Дальше, инженер, остаётся только ждать. И надеяться, что оставшегося времени и предпринятых мер окажется достаточно.

Глава 16. Бой

Второго марта 1969 года Артём проснулся ещё затемно от смутного, необъяснимого чувства тревоги, много месяцев копившегося где-то в самой глубине сознания и теперь, в это конкретное морозное утро, достигшего почти невыносимой остроты.

Он оказался в тот день в расположении передовой ремонтной мастерской неподалёку от погранзаставы, ближайшей к тому самому спорному речному острову, – приехал накануне вечером по формальному поводу проверки исправности партии недавно обслуженного оружия, но истинная причина визита, в чём Артём честно признавался самому себе, крылась в том самом неослабевающем предчувствии, не позволявшем ему находиться в спокойном отдалении от места, где, по его убеждению, вот-вот должна была разразиться трагедия.

Первые звуки стрельбы донеслись со стороны острова около половины девятого утра – сначала отдельные, разрозненные выстрелы, затем нарастающий, всё более плотный гул автоматных очередей, вскоре дополненный характерными хлопками миномётных разрывов.

– Началось, – произнёс Ковальчук, застывший рядом с Артёмом на пороге мастерской с посеревшим, напряжённым лицом. – Господи, началось по-настоящему.

Последующие часы слились для Артёма в один сплошной, изматывающий поток тревожного ожидания, обрывочных сведений, поступавших по рации с передовой, и почти невыносимого чувства собственного бессилия – он, потративший долгие месяцы на подготовку к этому дню, теперь мог лишь ждать в тылу, полагаясь на то, удастся ли внедрённым им мерам хоть сколько-нибудь смягчить неотвратимо разворачивающуюся трагедию.

– Первый доклад с острова, – сообщил связист, выскочивший из радиорубки с побледневшим лицом. – Пограничный наряд принял бой, силы противника значительно превосходят обычную демонстративную группу – судя по всему, полноценная войсковая засада. Есть потери, наряд отходит с острова, ведя бой.

Артём почувствовал, как внутри всё холодеет: где-то там, на замёрзшей глади острова, среди свистящих пуль и разрывов, сражался и, весьма вероятно, гибнул тот самый молодой Никита Волков, которого он с такой теплотой опекал последние недели, наравне с десятками других, менее знакомых, но от этого не менее реальных людей.

– Как оружие? – спросил он у связиста почти механически, цепляясь за единственный вопрос, ответ на который мог хоть немного повлиять на исход происходящего. – Есть сведения о задержках при стрельбе, отказах в условиях мороза?

– Пока не поступало жалоб на техническую часть, – ответил связист, явно удивлённый подобным вопросом посреди трагических вестей о потерях. – Оружие работает штатно, насколько можно судить по докладам.

Эта короткая, казалось бы, малозначительная деталь отозвалась в груди Артёма приливом мрачного, горького облегчения: по крайней мере, одна из множества угроз, которую он пытался предотвратить месяцами упорной, изматывающей работы, судя по всему, не материализовалась. Оружие защитников острова не отказывало в критический момент из-за загустевшей на морозе смазки – и этот факт, при всей его технической, казалось бы, малозначительности на фоне разворачивающейся человеческой трагедии, означал, что по меньшей мере несколько жизней, которые в ином, не изменённом его вмешательством варианте истории могли оборваться из-за банальной задержки затвора, в этой реальности продолжали сражаться за собственное спасение.

К полудню обстановка резко обострилась: китайская сторона, судя по докладам, ввела в бой значительно превосходящие силы, советские пограничники, понеся серьёзные потери, вынуждены были запросить огневую поддержку регулярных армейских частей.

– Гуров на связи с командованием, – сообщил вернувшийся с очередным докладом связист. – Настаивает на немедленном задействовании резервного огневого средства согласно ранее разработанному плану реагирования.

Артём знал, о каком именно «резервном огневом средстве» шла речь, – о той самой засекреченной системе залпового огня, само существование которой он выведал у Гурова месяц назад, убедив майора заранее включить возможность её экстренного применения в план реагирования на серьёзное обострение обстановки. Решение о её реальном задействовании, впрочем, оставалось прерогативой куда более высокого командования, и оставалось лишь надеяться, что предпринятая заранее подготовительная работа не позволит бюрократической машине промедлить в критический момент, как это, по его смутным воспоминаниям, произошло в оставленной позади версии истории.

Ответ пришёл спустя томительных, показавшихся вечностью сорок минут: разрешение на применение получено, резервная система развёрнута и готова к задействованию.

Артём так и не узнал доподлинно всех деталей произошедшего в последующие часы на самом острове – сведения поступали обрывочно, искажённо, через несколько промежуточных звеньев связи, – но общая картина, восстановленная им по крупицам уже вечером того же дня, складывалась в следующее: массированный залп резервной системы, обрушившийся на сосредоточенные для новой атаки силы противника ближе к вечеру, оказался решающим фактором, вынудившим противоположную сторону отказаться от продолжения наступления и отойти на исходные позиции.

Потери, разумеется, оказались тяжёлыми – Артём узнал об этом с тяжёлым, почти физическим ощущением горя, – но, судя по числу погибших, значительно менее катастрофическими, чем позволяли предположить его смутные, обрывочные воспоминания о реальном ходе исторических событий.

Гуров, вернувшийся с передовой поздним вечером, вымотанный, с почерневшим от многочасового нервного напряжения лицом, застал Артёма в мастерской Ковальчука, где тот, не находя себе места от тревоги, бесцельно перебирал инструменты, ожидая хоть каких-то конкретных известий.

– Ты можешь гордиться собой, инженер, – сказал майор устало, тяжело опускаясь на грубо сколоченную скамью. – По предварительным оценкам, потери оказались значительно ниже, чем могли бы быть без предпринятых тобой мер. Оружие не подводило. Резервное средство было развёрнуто без критической задержки. Многие из тех, кто мог сегодня погибнуть, остались живы.

– А Никита Волков? – спросил Артём срывающимся голосом, боясь услышать ответ. – Рядовой из последнего пополнения. Он был на острове.

Гуров долго молчал, и в этой паузе Артёму почудилась вся тяжесть худших предчувствий.

– Ранен, – сказал наконец майор. – Осколочное ранение, но не смертельное. Врачи гарнизонного госпиталя дают благоприятный прогноз. Парень будет жить, Артём. Благодаря отчасти и тебе тоже – эвакуационная группа сработала быстрее обычного именно потому, что твои рекомендации предусматривали заблаговременную подготовку санитарных ресурсов к возможной эскалации.

Артём почувствовал, как на глаза наворачиваются непрошеные, совершенно неожиданные для его прежней, циничной натуры слёзы облегчения – не оттого, что удалось предотвратить трагедию полностью, это оставалось недостижимым идеалом, но оттого, что месяцы отчаянной, изматывающей борьбы с бюрократической машиной, с собственными сомнениями, с грузом неполного, обрывочного знания всё же принесли реальный, ощутимый результат: конкретные, живые люди, которых он успел узнать и полюбить за прошедшие месяцы, остались в живых благодаря его усилиям.

– Это ещё не конец, – тихо произнёс Гуров, будто прочитав его мысли. – Обстановка на границе останется крайне напряжённой ещё долгое время, вероятны новые провокации, новые столкновения. Но сегодня, инженер, ты доказал куда больше, чем просто свою техническую компетентность. Ты доказал, что твоё присутствие в этом мире – не досадная аномалия, а нечто, обладающее вполне реальным, измеримым смыслом.

Глава 17. После боя

Официальное расследование мартовских событий, развернувшееся в последующие недели, принесло Артёму то, чего он меньше всего ожидал после месяцев тревожного, изматывающего ожидания, – не подозрение и не новую волну проверок, а неожиданное, почти головокружительное признание на самом высоком доступном ему уровне.

Комиссия, прибывшая из штаба округа для детального разбора эффективности принятых накануне столкновения технических и организационных мер, единодушно отметила: комплекс усовершенствований, предложенных гражданским консультантом Соколовым, сыграл значимую, документально подтверждённую роль в снижении потерь личного состава и успешном отражении провокации.

– Читал ваш итоговый отчёт, товарищ Соколов, – произнёс председатель комиссии, суровый генерал-майор с тяжёлым, изучающим взглядом фронтовика, на итоговом заседании в штабе округа. – Признаться, крайне редко приходится видеть настолько системную, дальновидную работу гражданского специалиста, тем более работающего в условиях столь короткого срока. От лица командования округа выражаю вам официальную благодарность.

Полковник Черных, присутствовавший на том же заседании, впервые за долгие месяцы демонстративной, выжидательной подозрительности повёл себя неожиданным образом – не стал более ни оспаривать заслуги Артёма, ни настаивать на продолжении скрытой проверки его биографии, а, напротив, подошёл после заседания с почти дружелюбной, хотя и не лишённой прежней холодноватой расчётливости улыбкой.

– Что ж, товарищ Соколов, – сказал он, – признаю: моя первоначальная настороженность в отношении вас оказалась излишней. Ваша практическая полезность для округа, как выяснилось, значительно перевешивает любые формальные несоответствия в биографических деталях. Полагаю, вопрос о продолжении архивной проверки вашей легенды можно считать закрытым – по крайней мере, с моей стороны.

Артём, прекрасно понимавший истинную подоплёку внезапной перемены в отношении полковника – тот, вне всякого сомнения, предпочёл присвоить себе часть заслуг в успешном отражении провокации, нежели рисковать репутацией, продолжая настаивать на разоблачении специалиста, только что публично отмеченного самим командованием округа, – тем не менее не стал озвучивать эти циничные наблюдения вслух, ограничившись сдержанным, формальным кивком.

– Рад, что наше сотрудничество оказалось плодотворным, товарищ полковник, – сказал он максимально нейтрально, и Черных, удовлетворённо кивнув, удалился, унося с собой, по всей видимости, вполне реальные перспективы собственного карьерного роста на волне успешно предотвращённой военной катастрофы.

Куда более значимым для дальнейшей судьбы Артёма оказалось решение, принятое несколькими неделями позже: за совокупность технических достижений, включая продемонстрированную практическую эффективность в условиях реального боевого столкновения, ему присуждалась серьёзная ведомственная премия, а сам он официально переводился в штат хабаровского научно-исследовательского конструкторского бюро на должность заместителя главного конструктора экспериментального направления адаптации стрелкового вооружения к экстремальным климатическим условиям.

– Понимаешь ли ты, что это означает на практике? – с нескрываемой радостью спросила Каверина, лично привезшая ему официальные документы о переводе. – Не рядовой инженер, не консультант на птичьих правах – заместитель главного конструктора собственного экспериментального направления. Персональный оклад, значительно превышающий стандартную инженерную ставку, право формировать собственную рабочую группу, приоритетный доступ к производственным мощностям для реализации перспективных разработок. Артём, ты добился в шестьдесят восьмом – шестьдесят девятом году того, на что обычному советскому инженеру требуются десятилетия упорной, кропотливой карьеры.

Артём слушал перечисление открывающихся перспектив с двойственным, сложным чувством: с одной стороны, откровенная, профессиональная гордость инженера, чьи способности наконец получили заслуженное, официальное признание; с другой – горькое осознание того, что цена этого признания оказалась непомерно, невыносимо высокой – жизни десятков людей, погибших на замёрзшем острове посреди Уссури, несмотря на все его отчаянные усилия смягчить масштаб трагедии.

– Спасибо, Люда, – сказал он наконец, отбросив тяжёлые мысли и позволив себе искреннюю, тёплую улыбку в ответ на её радостное волнение. – Признаться, не ожидал, что моя вынужденная эмиграция – назовём это так – обернётся подобным поворотом судьбы.

– Эмиграция – интересное слово для человека, который, насколько я понимаю, до сих пор так и не рассказал мне до конца, откуда на самом деле взялся, – заметила Каверина с лукавым, но не обидным прищуром. – Впрочем, не настаиваю на объяснениях. Кем бы вы ни были, товарищ Соколов, компанию мне вы составляете крайне приятную, а это, пожалуй, важнее любых формальных биографических деталей.