Текст книги "Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури (СИ)"

Автор книги: Грант Алекс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Алекс Грант
Оружейник из будущего. Рубеж на Уссури

Глава 1. Полигон

Прицел работал безупречно.

Артём Соколов наблюдал за цифрами на планшете – баллистическая поправка пересчитывалась в реальном времени, компенсируя боковой ветер, влажность и даже едва уловимую вибрацию от соседнего испытательного стенда, – и чувствовал то спокойное, почти медитативное удовлетворение, которое посещало его только на полигоне, никогда – в обычной жизни.

– Готовность десять секунд, – произнёс в наушнике голос Дениса, его напарника по проекту, откуда-то из будки управления. – Артём, ты как? Симптомы прежние?

– В норме, – ответил Артём, не отрывая взгляда от прицела, закреплённого на испытательном стенде в двадцати метрах от него. – Голова не болит. Перестань спрашивать каждые пять минут, я не подопытный кролик.

– Ты в буквальном смысле подопытный кролик, – хмыкнул Денис. – «Умный прицел» четвёртого поколения, живая обратная связь с оператором через нейроинтерфейс – за такое в приличной компании премию дают, а не только головную боль.

Артём позволил себе слабую усмешку. За пятнадцать лет работы инженером-конструктором стрелкового оружия – сначала в НИИ, потом на заводе, а последние шесть лет в частной военной компании, где платили втрое больше, а спрашивали вдесятеро жёстче, – он видел десятки многообещающих прототипов, из которых до серии доходил один из ста. Этот прицел был другим. Он лично довёл его баллистический алгоритм с нуля, три года жизни, три сожжённых личных отношения, один развод – но результат того стоил. Такого не было ни у одной армии мира.

Не то чтобы Артёма волновали армии мира как таковые. Его волновала точность. Есть выстрел – есть попадание, есть ошибка – есть промах, и вот это простое, беспощадно честное уравнение было единственной идеологией, в которую он по-настоящему верил. Не левой, не правой, не патриотической и не глобалистской – просто механика. Механика не врёт и не предаёт, в отличие от людей.

– Готовность пять секунд, – сказал Денис. – Финальный тест синхронизации. Двенадцать выстрелов, автоматическая коррекция, потом снимаем показания с нейроинтерфейса.

– Понял.

Артём поднял винтовку – новую экспериментальную платформу под патрон увеличенной мощности, ради которой, собственно, и затевался весь проект, – и почувствовал знакомое лёгкое покалывание на затылке, там, где крепился контактный узел нейроинтерфейса. Странное, но за три месяца испытаний уже привычное ощущение – будто кто-то тонкой иглой мягко перебирает сигналы прямо под кожей черепа.

– Три. Два. Один. Пуск.

Первый выстрел ушёл в цель безукоризненно – Артём почувствовал, скорее чем увидел, как прицел сам скорректировал упреждение на долю секунды раньше, чем это сделал бы человеческий глаз. Второй, третий – та же идеальная синхронность человека и машины, ради которой они и работали три года.

На седьмом выстреле что-то пошло не так.

Сначала – просто лёгкое искажение картинки в окуляре, будто изображение на долю секунды подёрнулось рябью. Артём машинально списал это на перегрев электроники – жара в тот день стояла аномальная даже для августовского юга – и продолжил стрельбу.

На девятом выстреле рябь превратилась в полноценный сбой: перед глазами вспыхнула каскадом ошибок диагностическая панель прицела, а следом – резкая, разрывающая вспышка боли где-то в самой глубине черепа, будто нейроинтерфейс вместо тонкой иглы вонзил в мозг раскалённый гвоздь.

– Денис, – выдавил Артём, роняя винтовку и хватаясь за голову, – что-то не так с интерфейсом, у меня…

Договорить он не успел.

Мир вокруг него – испытательный стенд, будка управления, выжженная августовским солнцем трава полигона – рассыпался на составляющие, будто изображение на неисправном мониторе, распадающееся на отдельные полосы шума. Артём успел ощутить дезориентирующее, тошнотворное чувство падения без направления – не вниз, не вбок, а сразу во все стороны одновременно, – и последней связной мыслью, которую он успел додумать, прежде чем сознание окончательно провалилось в темноту, была нелепая, совершенно неуместная в данной ситуации инженерная констатация: «Значит, вот так выглядит катастрофический отказ системы. Будет что описать в отчёте, если выживу».

Он не выжил в привычном смысле этого слова – по крайней мере, не в том мире, откуда провалился в темноту.

Сознание вернулось медленно, слоями, как будто кто-то методично, один за другим, включал выключенные до этого органы чувств. Сначала – звук: не привычный гул генераторов испытательного полигона, а что-то совсем иное – плеск воды, крик какой-то птицы, далёкий, но вполне отчётливый рокот авиационного двигателя, слишком низкий и надсадный для реактивного самолёта. Потом – запах: сырая земля, тина, хвоя, ил – ничего общего с раскалённой пылью и порохом полигона. И наконец – ощущение собственного тела: жёсткая галечная поверхность под спиной, влага, пробирающаяся сквозь одежду, и тупая, пульсирующая боль в затылке, там, где ещё недавно был закреплён контактный узел нейроинтерфейса.

Артём открыл глаза.

Над ним раскинулось небо – ясное, высокое, совершенно не августовское по цвету, скорее позднелетнее, чуть подёрнутое дымкой, – а вдоль горизонта тянулась стена дремучей, невероятно густой тайги, какой не было и в помине рядом с их полигоном, расположенным в степной, выжженной солнцем местности.

Он с трудом сел, чувствуя, как отзывается болью каждая мышца тела, и огляделся.

Он лежал на галечной косе широкой реки – очень широкой, скорее похожей на озеро, чем на привычную реку, с медленным, мощным течением тёмно-зелёной воды. Противоположный берег терялся в туманной дымке, а вокруг, насколько хватало глаз, простиралась дикая, необжитая, первозданная тайга – ни намёка на постройки испытательного полигона, ни единого искусственного звука, кроме того самого низкого, надсадного гула авиационного двигателя, который постепенно приближался откуда-то с юга.

«Ошибка навигации, – механически подумал Артём, всё ещё оглушённый и дезориентированный. – Меня что, эвакуировали вертолётом, а я не помню? Куда, к чёрту, меня занесло?»

Гул двигателя нарастал, и наконец над верхушками деревьев показался его источник – и вот тут первая по-настоящему тревожная мысль пробила гудящую пелену в голове Артёма.

Это был не вертолёт. Это был самолёт – низкий, тихоходный биплан с обшитыми полотном крыльями, с характерным круглым капотом поршневого двигателя, – точная копия учебных машин времён, о которых Артём знал только по музейным экспонатам и старой военной кинохронике.

А на крыльях, отчётливо видных даже с такого расстояния, темнели пятиконечные красные звёзды.

Артём медленно поднялся на ноги, чувствуя, как земля под ним слегка покачивается – то ли от слабости, то ли от абсурдности происходящего, – и обвёл взглядом рюкзак, каким-то чудом оставшийся рядом с ним на гальке: тот самый рюкзак с полигона, набитый техническим снаряжением, ноутбуком, тактическим фонарём, мультитулом – набором вещей, которые ещё час, день, а может, и вечность назад казались ему совершенно обыденными.

«Это либо очень качественная реконструкция, – подумал он с той холодной, почти клинической отстранённостью, которая всегда приходила к нему в моменты настоящей опасности, – либо я только что стал участником эксперимента куда более странного, чем испытания прицела».

Додумать эту мысль до конца ему не позволил резкий, отрывистый окрик откуда-то со стороны леса:

– Стой! Руки на голову! Не двигаться!

Артём медленно обернулся – и увидел выходящих из тайги троих вооружённых людей в незнакомой ему полевой форме характерного песочно-зелёного цвета, с автоматами, направленными точно ему в грудь.

Глава 2. Тайга

– Руки на голову, я сказал! Медленно!

Артём поднял руки, оценивая ситуацию с той профессиональной, отстранённой быстротой, которой его научили годы работы на полигонах и – что уж скрывать – несколько командировок в зоны, где подобная быстрота оценки в буквальном смысле сохраняла жизнь.

Трое. Автоматы – деревянные приклады, характерный изогнутый магазин, силуэт, знакомый ему до последней заклёпки по профессиональной работе с историческим оружием. АКМ. Модернизированный автомат Калашникова, выпускавшийся, если Артём правильно помнил матчасть, с начала шестидесятых. Форма – полевая, хлопчатобумажная, выцветшая, с характерными петлицами, каких он не видел даже в реконструкторских клубах, куда однажды заезжал по работе консультировать съёмки военного фильма.

Всё это, вместе взятое – самолёт с красными звёздами, форма, оружие, дикая, необжитая тайга вместо привычного полигона, – начинало складываться в картину настолько невозможную, что разум Артёма упрямо продолжал искать рациональное объяснение, отвергая единственное, что напрашивалось само собой.

– Кто такой? Документы! – старший патруля, невысокий, жилистый сержант с обветренным лицом, приблизился на несколько шагов, не опуская автомата. – Откуда здесь взялся?

– Я не понимаю, что происходит, – сказал Артём медленно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без паники. – Я инженер. Проводил испытания оборудования. Потерял сознание, очнулся здесь. Мне нужна помощь, а не оружие в лицо.

Сержант и один из его подчинённых быстро переглянулись – Артём отметил этот взгляд, полный не столько подозрения, сколько настоящей тревоги, той самой тревоги, с которой люди смотрят на нечто, выходящее за рамки любой понятной им инструкции.

– Одежда странная, – сказал второй боец, помоложе, кивая на камуфляж Артёма – современный, мультикам, ничего общего с привычным им хаки или лесной «гимнастёркой». – Товарищ сержант, может, шпион? Иностранный лазутчик?

– Рюкзак досмотреть, – коротко скомандовал сержант, и третий боец, до этого молчавший, осторожно, не сводя с Артёма настороженного взгляда, приблизился к брошенному на гальке рюкзаку.

Артём наблюдал за тем, как боец методично, но крайне осторожно – будто опасаясь мины-ловушки – извлекает содержимое: планшет с треснувшим от падения экраном, тактический фонарь, мультитул, зарядное устройство с непонятными проводами, несколько энергетических батончиков в яркой, кричаще незнакомой упаковке.

– Товарищ сержант, – севшим голосом произнёс боец, держа в руках планшет, – я такого никогда не видел. Ни разу. Это не наша техника. И не американская, я на плакатах ихнюю аппаратуру видел – не похоже вообще.

Сержант помрачнел ещё больше, и Артём, наблюдая за сменой выражений на его лице, впервые за последние – сколько там прошло, полчаса? час? – минуты почувствовал не просто тревогу, а настоящий, холодный, спускающийся по позвоночнику страх. Не оттого, что его приняли за шпиона. А оттого, что необъяснимая, невозможная деталь головоломки – самолёт с красными звёздами, форма без единого элемента, знакомого ему по современным российским образцам, реакция этих людей на планшет как на артефакт с другой планеты – начинала складываться в единственно возможный, чудовищный по своей нелепости вывод.

– Слушайте, – сказал он, стараясь удержать голос ровным, – какое сегодня число? Мне очень важно это знать. Пожалуйста.

Вопрос явно застал патрульных врасплох – переглянулись снова, на этот раз с откровенным подозрением.

– Двадцать третье августа, – буркнул наконец сержант. – Год-то свой хоть помнишь, или это тоже тебе неизвестно, диверсант?

– А год какой? – тихо переспросил Артём, чувствуя, как внутри всё холодеет.

– Шестьдесят восьмой, – с нескрываемым раздражением бросил сержант. – Хватит придуриваться. Руки за спину, шагай вперёд, к посту. Там разберутся, псих ты, шпион или ещё какая невидаль.

Шестьдесят восьмой год.

Артём почувствовал, как земля под ногами – уже второй раз за этот бесконечно долгий день – снова начинает предательски покачиваться, и на этот раз дело было вовсе не в слабости после обморока.

Его руки грубо завели за спину, стянули запястья тонким шнуром – больно, туго, без всякого снисхождения, – и подтолкнули вперёд, в сторону едва заметной тропы, уходящей в тайгу. Артём шёл, спотыкаясь о корни, механически переставляя ноги, пока разум – тот самый рациональный, инженерный разум, который всю жизнь служил ему опорой в любой, даже самой безумной ситуации, – пытался осмыслить произошедшее.

Нейроинтерфейс. Экспериментальная, ещё толком не изученная технология прямого подключения к мозгу, дававшая сбой прямо во время испытаний. Что, если катастрофический отказ системы вызвал не просто потерю сознания, а нечто куда более странное – какой-то физический феномен, о механизме которого он, инженер-оружейник, не имел ни малейшего понятия и, возможно, никогда не будет иметь?

Он не был физиком. Не был специалистом по квантовой механике или теории времени. Он был инженером, который умел точно рассчитывать баллистику пули и понятия не имел, как объяснить то, что, судя по всем внешним признакам – самолёту, форме патрульных, году, названному раздражённым сержантом, – с ним только что произошло.

«Если это правда шестьдесят восьмой, – подумал он, шагая по тайге в сопровождении трёх настороженных, готовых стрелять при малейшем подозрительном движении пограничников, – то очень скоро мне придётся объяснять этим людям вещи, в которые не поверил бы и я сам, окажись на их месте».

Путь до заставы занял, по ощущениям Артёма, около часа – тяжёлого, изматывающего марша через густой подлесок, вдоль берега реки, которая, судя по обрывочным репликам патрульных, оказалась Уссури, а не Амуром, как он решил вначале. Название реки – Уссури – отозвалось в памяти Артёма смутным, тревожным узнаванием, каким-то обрывком давно прочитанной статьи или новостной заметки, связанной с чем-то военным, пограничным, но додумать эту мысль до конца ему не позволило появление впереди, за поворотом тропы, невысокого деревянного частокола пограничной заставы.

Глава 3. Допрос

Комната для допросов на заставе оказалась именно такой, какой Артём мог бы её представить, если бы кто-то попросил его нарисовать стереотипный образ советского пограничного поста: голые бревенчатые стены, единственная лампочка под потолком, дающая резкий, безжалостный свет, простой стол и два табурета, привинченных к полу.

Его усадили на один из табуретов, руки по-прежнему были стянуты за спиной, и продержали в таком положении – молча, под неусыпным взглядом вооружённого часового у двери – почти два часа, прежде чем в комнату наконец вошёл человек, от которого, судя по подобострастной реакции часового, зависело здесь если не всё, то очень многое.

Майор – этот чин Артём определил по погонам – оказался невысоким, крепко сбитым мужчиной лет пятидесяти, с коротко стриженными седыми волосами, глубокими морщинами вокруг глаз и тем особым, тяжёлым, оценивающим взглядом, который, как безошибочно почувствовал Артём, принадлежал человеку, повидавшему на своём веку столько, что удивить его чем-либо было практически невозможно.

– Майор Гуров, особый отдел, – представился он, садясь напротив, и положил на стол извлечённое из рюкзака Артёма содержимое: планшет, фонарь, мультитул, странного вида зарядное устройство. – А ты кто такой, мне ещё предстоит выяснить. И поверь моему опыту, лучше тебе рассказать всё самому, добровольно, чем ждать, пока это выяснят другим способом.

– Меня зовут Артём Соколов, – сказал он, стараясь говорить спокойно и разборчиво. – Я инженер. Гражданин России… – он на секунду замялся, понимая, насколько абсурдно должна прозвучать следующая часть фразы, – гражданин России две тысячи двадцать четвёртого года. Я не диверсант и не шпион, товарищ майор. Я сам не понимаю, как оказался здесь.

Повисла долгая, тяжёлая пауза. Гуров смотрел на него не мигая, будто пытаясь взглядом просветить насквозь, докопаться до скрытой лжи.

– Две тысячи двадцать четвёртого, значит, – произнёс он наконец с тяжёлой, ледяной иронией. – Может, тебе ещё и на Марс слетать довелось, пока сюда добирался?

– Я понимаю, как это звучит, – Артём заставил себя не отводить взгляд. – На вашем месте я бы тоже не поверил ни единому слову. Но у меня нет другого объяснения, товарищ майор. Экспериментальное оборудование дало сбой. Очнулся здесь, на берегу, в этой одежде, с этим рюкзаком. Больше я ничего не знаю.

– Значит, шпион, заброшенный с той стороны, – Гуров кивнул своим мыслям, будто эта версия показалась ему куда более убедительной, чем откровенная фантастика про две тысячи двадцать четвёртый год. – Снаряжение непонятное, форма непонятная – работа не наших противников, надо думать, а союзников твоих китайских или, может, американских хозяев. Самое время, а? Обстановка на границе сам знаешь какая.

Разговор продолжился ещё около часа, и Артём быстро понял: методичное, изматывающее давление майора было направлено не столько на получение конкретных фактов, сколько на то, чтобы вымотать его, довести до срыва, до противоречий в показаниях. В какой-то момент, когда Артём в очередной раз попытался объяснить происхождение планшета словами «это просто портативный компьютер», один из присутствовавших в комнате бойцов, не выдержав, ударил его по лицу – не в полную силу, скорее демонстративно, но достаточно, чтобы рассечь губу и заставить голову зазвенеть от боли.

– Хватит паясничать, – процедил Гуров, хотя в его голосе Артём с удивлением уловил не одобрение подобного метода, а, скорее, раздражённую усталость человека, вынужденного соблюдать протокол, который сам считает малоэффективным. – Говори правду. Откуда снаряжение. Кто готовил. С какой целью заброшен.

Артём почувствовал, как во рту скапливается солоноватый привкус крови, и в этот момент – то ли от боли, то ли от абсолютной, отчаянной безысходности положения – в его сознании что-то щёлкнуло, сместилось, и вместо того чтобы продолжать бесплодные попытки объяснить необъяснимое, он вдруг решил зайти с совершенно другой стороны.

– Хорошо, – сказал он, сплёвывая кровь на бетонный пол. – Не хотите верить про две тысячи двадцать четвёртый – не верьте. Но раз уж вы считаете меня то ли шпионом, то ли сумасшедшим, дайте хотя бы убедиться, что я разбираюсь в том, о чём говорю. Ваш автомат, – он кивнул на АКМ, прислонённый к стене у двери, – модель шестидесятого года, я прав? Модернизированный, со штампованной ствольной коробкой?

Гуров прищурился, явно не ожидавший подобного поворота разговора.

– Допустим. И что с того?

– А то, – продолжил Артём, чувствуя, как профессиональная, инженерная часть его сознания наконец-то находит опору посреди всего этого безумия, – что даже эта модернизированная версия всё ещё тяжелее и капризнее, чем могла бы быть при правильной технологии штамповки. Ваши оружейники до сих пор мучаются с деформацией коробки при штамповке из-за недостаточно отработанного техпроцесса термообработки – я знаю это, потому что двадцать лет спустя, точнее, – он на секунду поправился, – потому что специалисты, изучавшие историю развития этой конструкции, детально разбирали именно эту проблему. И решение, между прочим, найдётся довольно скоро, само собой, без всякого шпионажа. Просто не так скоро, как могло бы, если бы кто-то по-настоящему понимал, в чём корень проблемы.

Он говорил быстро, профессионально, сыпал техническими деталями – допуски, термообработка, проблемы фрезеровки пазов под направляющие, – и по мере того как он говорил, выражение лица майора Гурова медленно, но необратимо менялось: скепсис, раздражение, усталость постепенно уступали место чему-то другому – сосредоточенному, острому вниманию человека, который сам, судя по всему, неплохо разбирался в предмете разговора и теперь пытался понять, откуда у сидящего перед ним со связанными руками «диверсанта» подобные познания.

– Откуда ты это знаешь? – спросил он наконец, и в его голосе прозвучали совсем другие нотки – не столько подозрение, сколько настоящее, профессиональное любопытство.

Артём поднял на него взгляд – избитый, окровавленный, но неожиданно твёрдый.

– Я же говорю, товарищ майор. Я инженер-конструктор стрелкового оружия. Просто из того времени, в которое вы отказываетесь мне верить.

Глава 4. Майор

Гуров не ответил сразу. Он поднялся, медленно прошёлся по комнате, взял со стола планшет Артёма, повертел его в руках, поднёс к уху, будто ожидая услышать тиканье часового механизма, потом отложил обратно и снова сел напротив.

– Знаешь, что мне подсказывает тридцать лет службы, из них семь – на фронте? – сказал он наконец, устало потирая переносицу. – Что нормальный шпион, заброшенный с той стороны, скорее умрёт под пытками, чем сдаст свою легенду настолько бездарно, насколько это делаешь ты. Легенда шпиона всегда простая, проверяемая, без единой лишней детали. А твоя байка настолько нелепая, что нормальный вражеский инструктор просто не смог бы додуматься до подобной чуши – две тысячи двадцать четвёртый год, портативный компьютер, испытания какого-то там «умного прицела»…

Он замолчал, побарабанил пальцами по столу.

– С другой стороны, – продолжил он тише, – я тридцать лет отдал оружейному делу, и то, что ты сейчас говорил про штамповку ствольной коробки, – это не байка для отвода глаз. Это профессиональный разговор человека, который либо сам конструктор, либо получил информацию от такого конструктора напрямую. А в Туле и Ижевске о подобных технологических тонкостях знают человек двадцать от силы, и уж точно эти двадцать человек не консультируют иностранных шпионов перед заброской через границу.

Артём молчал, чувствуя, как в комнате, несмотря на всё ещё стянутые за спиной руки и кровоточащую губу, что-то неуловимо меняется – атмосфера допроса медленно, но верно превращалась в нечто похожее на настоящий разговор.

– У меня к тебе будет ещё несколько вопросов, – сказал Гуров, доставая из планшета – своего собственного, потрёпанного кожаного планшета для документов – чистый лист бумаги и карандаш. – Технических. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь – а я пока не готов в это поверить, заметь, – ты ответишь на них без запинки. Если врёшь – рано или поздно собьёшься.

Следующий час превратился в настоящий профессиональный экзамен: Гуров, как оказалось, неплохо разбирался в матчасти сам – фронтовой опыт плюс годы службы в приграничных войсках давали немалый практический багаж, – и засыпал Артёма вопросами о конструкции, о слабых местах, о сравнительных характеристиках разных образцов оружия. Артём отвечал – иногда путаясь в датах точного появления той или иной модификации, поскольку историю оружия помнил не идеально, но зато безошибочно чётко в вопросах устройства, баллистики, эксплуатационных недостатков, – и с каждым правильным, профессионально обоснованным ответом настороженность майора уступала место всё более откровенному, почти азартному интересу.

– Ладно, – сказал наконец Гуров, откладывая карандаш. – Допустим – только допустим, заметь, – что ты говоришь правду. Или, по крайней мере, часть правды. Ты сам понимаешь, в какое положение это меня ставит?

– Догадываюсь, – осторожно ответил Артём.

– Не догадываешься, – покачал головой Гуров. – Обстановка на границе, если ты вдруг не в курсе, крайне нервная. Два года назад была первая серьёзная стычка на Уссури – мелкая, до крови не дошло, но всех на уши подняла. С тех пор сверху спускают одно указание за другим: усилить бдительность, искать вражескую агентуру, докладывать о любой подозрительной активности. И вот у меня на руках человек в невозможной одежде, с непонятной техникой, рассказывающий байки про будущее – и одновременно демонстрирующий познания, которых не должно быть ни у одного нормального шпиона. Если я доложу наверх правду как есть – тебя, в лучшем случае, отправят в Москву, в какой-нибудь особый институт, разбираться месяцами, а то и годами, в закрытой лаборатории, без имени, без документов, как подопытного кролика. В худшем – расстреляют как диверсанта, не разбираясь, от греха подальше, потому что доказать обратное ты не сможешь при всём желании.

Артём почувствовал, как внутри похолодело.

– А если вы доложите что-то другое?

Гуров долго молчал, буравя его тяжёлым, изучающим взглядом.

– Я тридцать лет ловлю дезертиров, контрабандистов и настоящих шпионов, – сказал он наконец. – И у меня выработалось чутьё, которое пока ещё ни разу не подводило. Это чутьё подсказывает мне, что ты – не диверсант. Кто ты такой на самом деле, я не знаю и, может, никогда не узнаю до конца. Но твои знания об оружии – настоящие, и на фоне того, что творится последние два года у нас на границе, знания такого уровня стоят куда дороже, чем формальная бюрократическая правда о том, откуда ты взялся.

– Что вы предлагаете?

– Я предлагаю, – Гуров понизил голос, хотя в комнате, помимо них, оставался лишь один боец у двери, – придумать тебе легенду. Простую, проверяемую, без нелепицы про будущее. Скажем, сотрудник закрытого технического института, откомандированный на Дальний Восток с особым заданием, документы утеряны при несчастном случае на реке – благо местность позволяет в это поверить, места здесь дикие, случаи тонущих плавсредств бывали. Официально я доложу именно эту версию. А неофициально… – он сделал многозначительную паузу, – неофициально я хочу посмотреть, чего стоят твои познания на практике. Если ты действительно понимаешь в конструкции оружия столько, сколько успел мне продемонстрировать, – от тебя в текущей обстановке может быть куда больше пользы, чем от очередного отчёта об аномальном происшествии, за который меня самого по головке не погладят.

Артём смотрел на невысокого седого майора, фронтовика, технаря, единственного, кто за последние несколько мучительных часов проявил не слепую подозрительность, а хоть какое-то подобие рационального, профессионального мышления, и впервые с момента пробуждения на галечном берегу почувствовал нечто похожее на робкую, осторожную надежду.

– Почему вы мне верите? – спросил он тихо. – Ведь по всем нормальным законам логики моя история звучит как полный бред.

– Я не сказал, что верю, – жёстко поправил Гуров. – Я сказал, что даю тебе шанс доказать свою полезность, прежде чем решу, что с тобой делать дальше. Разница существенная, инженер. Не разочаруй меня.