Текст книги "Вне времен"

Автор книги: Говард Филлипс Лавкрафт

Соавторы: Хезел Хелд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Говард Филлипс Лавкрафт, Хезел Хелд
ВНЕ ВРЕМЕН
(перевод Л. Кузнецова)

[Рукопись, найденная среди вещей покойного Ричарда X. Джонсона, доктора философии, хранителя Археологического Музея Кабо в Бостоне, что в штате Массачусетс]

I

Едва ли кто из жителей Бостона – да и всякий чуткий читатель – забудет странное происшествие, случившееся в музее Кабо. Статьи в газетах, посвященные той дьявольской мумии; шумные толки о столь же ужасных, отдаленно связанных с ней древних преданиях; волна нездорового интереса и бурной активности среди приверженцев всяческих запретных культов, неожиданно поднявшаяся по всему миру в 1923 году; и, наконец, жуткая, трагическая судьба двух посетителей, тайком пробравшихся в музей ночью 1 декабря того же года – все это вместе стало классическим примером формирования мифа, который впоследствии передается из поколения в поколение и становится зерном целого цикла чудовищных вымыслов.

Но всякий же, очевидно, понимает при том, что публикации о кульминационных моментах этой истории сознательно умалчивали нечто весьма существенное, имеющее роковое значение для человечества. Слишком поспешно постарались заглушить и предать забвению даже первые тревожные намеки на более чем странное состояние одного из этих двух мертвых тел – не были также прослежены до конца совсем уж необычные изменения, которые претерпела мумия и которые в нормальных условиях привлекли бы ненасытный интерес прессы. Крайне подозрительным показалось людям и то обстоятельство, что мумию больше уже не возвратили в ее прежнюю застекленную витрину. И вовсе уж неубедительной была ссылка на то, что все усиливающееся разложение тканей сделало невозможным дальнейшее ее экспонирование – это в наши-то дни, когда так высоко развилось искусство таксидермии[1]1
  Таксидермия – изготовление чучел животных.


[Закрыть].

Мне, хранителю музея, видимо, следовало бы обнародовать все преданные умолчанию факты, но при жизни я не сделаю этого. Существует в нашем мире и во Вселенной нечто такое, о чем большинству людей лучше бы и не ведать – таково мнение, на котором все мы – персонал музея, врачи, журналисты и полиция – сошлись единодушно, когда случился весь этот ужас, и от которого я не отделяю и себя. И в то же время кажется неоспоримым, что сведения столь ошеломляющего научного и исторического значения не должны оставаться целиком недокументированными; из этих соображений я и подготовил для серьезных ученых настоящий отчет о феноменальных событиях. Он займет свое место в ряду других материалов, предназначенных для изучения после моей смерти, и решение их судьбы я предоставляю благоразумию моих душеприказчиков. Добавлю, что решение это может воспоследовать в очень скором времени, так как некоторые зловещие и необъяснимые события последних недель привели меня к мысли, что моей жизни – также как и жизни других должностных лиц музея – грозит опасность ввиду острой неприязни к нам со стороны приверженцев тайных культов, широко распространенных среди азиатов, полинезийцев, а также мистиков всякого толка. (Примечание душеприказчика: доктор Джонсон неожиданно и, пожалуй, таинственным образом скончался 22 апреля 1933 года от паралича сердца. Уэнтворт Мур, таксидермист музея, бесследно исчез в середине предыдущего месяца. 18 февраля того же года доктор Уильям Мино, руководивший анатомическим вскрытием мертвых тел, был ранен ударом ножа в спину и на следующий день умер.)

Фактически началась эта история, как я полагаю, в 1879 году – задолго до моего назначения хранителем музея, – в те дни, когда музей приобрел эту чудовищную, не поддающуюся определению мумию у Восточной Судоходной Компании. Само ее открытие произошло при невероятных и опасных обстоятельствах – ее нашли в гробнице неизвестного происхождения и баснословной древности, на небольшом островке, внезапно поднявшемся со дна Тихого океана.

11 мая 1878 года Чарльз Уэзерби, капитан торгового судна «Эриданус», вышедшего из Веллингтона в Новой Зеландии и взявшего курс на Вальпараисо в Чили, заметил в открытом море неведомый остров, не отмеченный ни на каких картах и имевший, по всей видимости, вулканическое происхождение. Высоким усеченным конусом он круто вздымался над поверхностью воды. Высадившаяся на него группа матросов под командой самого капитана обнаружила на обрывистых склонах, по которым они вскарабкались наверх, свидетельства длительного его пребывания под водой, вершина же его казалась разрушенной совсем недавно, как бы от подземного толчка. Среди рассеянного вокруг щебня виднелись и массивные камни, еще хранившие следы искусственной их обработки, и даже поверхностное обследование островка открыло здесь циклопическую каменную кладку явно доисторических времен, наподобие той, что время от времени обнаруживается на некоторых древних островах Тихого океана и представляет вечную археологическую загадку.

Наконец матросы вошли в огромную каменную гробницу, прежде являвшуюся, очевидно, лишь частью другого, еще более грандиозного строения, и находившуюся под землей; в одном из углов гробницы и таилась эта страшная мумия. Матросов, охваченных паническим ужасом – причиной которого послужила отчасти ошеломляюще жуткая резьба на каменных стенах, – все же удалось убедить перенести мумию на борт судна, хотя даже дотронуться до нее они смогли, лишь преодолев неизъяснимый страх и отвращение. Рядом с телом, как бы вдвинутый в его одежду, был найден цилиндр, сделанный из неизвестного металла и содержащий в себе свернутую трубкой тонкую голубоватую пленку из столь же неведомого материала – она была исчерчена с помощью загадочного серого пигмента непонятными письменами. На самой середине каменного пола обнаружилось некое подобие гигантского люка, но за неимением достаточно мощных приспособлений матросы не сумели поднять его тяжелую крышку.

Музей Кабо, в то время еще только основанный, немедленно приобрел и мумию, и цилиндр, но скудость капитанского отчета о сделанном им открытии была очевидна. Хранитель музея Пикман лично отправился в Вальпараисо и снарядил в порту шхуну для поиска загадочной гробницы, но потерпел неудачу. Там, где предполагалось быть острову, теперь расстилалась лишь безбрежная ширь океана; исследователи поняли, что те же сейсмические силы, какие внезапно вытолкнули участок суши наверх, вскоре вновь увлекли его в мрачные водные хляби, где он находился и прежде неисчислимые века. С ним навсегда скрылся и секрет тяжелой крышки таинственного люка. Остались лишь мумия да цилиндр – они-то и были выставлены на обозрение публики уже в ноябре 1879 года, в зале, специально отведенном для древних останков.

Археологический музей Кабо, специализирующийся на реликвиях древних и неизученных цивилизаций, которые не имеют прямого отношения к искусству – небольшое и едва ли пользующееся широкой известностью учреждение, впрочем, достаточно высоко ценимое в научных кругах. Оно расположено на Маунтин Вернон-стрит, близ Джоя, в самом центре Бэконхилла – района Бостона, населенного самой избранной публикой, – занимая бывший частный особняк с пристроенным позади флигелем, и до последних ужасающих событий, принесших ему дурную славу, являлось для чопорных соседей предметом гордости.

Зал мумий, расположенный на третьем этаже здания (построенного в 1819 году по проекту архитектора Булфинча), теперь получил признание историков и антропологов как сокровищница крупнейших во всей Америке коллекций. Здесь хранятся типичные образцы древнеегипетского искусства бальзамирования от самых ранних экспонатов из Саккара[2]2
  Саккара – могильник, расположенный к западу от Нила, недалеко от Каира. Известен своей ступенчатой пирамидой, воздвигнутой для Джостера, фараона III династии, и мастабами (гробницами) для знати.


[Закрыть] до последних, восьмого века после Рождества Христова, коптских попыток сохранения мертвых тел; мумии других цивилизаций, включая доисторические индейские захоронения, найденные недавно на Алеутских островах; запечатлевшие предсмертную агонию человеческие фигуры из Помпеи, вылитые из гипса в трагических пустотах, образовавшихся в пепле; мумифицированные самой природой тела погибших в шахтах и иных раскопках во всех частях земли, многие из которых поражают самыми невероятными позами, в каких застали их последние смертные муки – сказать короче, здесь находится все, что может находиться во всякой коллекции подобного рода. В 1879 году экспозиции музея, естественно, были не столь обширны, как сейчас, но и тогда они уже привлекали пристальное внимание. При всем том новый экспонат – зловещего вида мумия из первобытной циклопической гробницы, обнаруженная на эфемерном, порожденном океаном островке – всегда являл собой главную притягательную достопримечательность музея.

Мумифицирован был мужчина среднего роста, неизвестной науке расы, застывший в необычной скрюченной позе. Лицо его, наполовину прикрытое похожими на лапы верхними конечностями, с выдвинутой вперед нижней челюстью, поражало своими ссохшимися чертами, искаженными таким ужасом, что иных посетителей просто бросало в дрожь. Глаза мумии были крепко зажмурены, а за веками угадывались выпуклые, сильно выдающиеся вперед глазные яблоки. На верхней части головы и на скулах сохранились кустики волосяного покрова; окраска тела в целом была близка к нейтрально-тусклому серому цвету. Поверхность мумии напоминала наощупь что-то среднее между кожей и камнем, представляя для специалистов, пытавшихся установить способ бальзамирования, неразрешимую загадку. Некоторые участки тела пострадали от времени и разложились. Мумию облегали куски ткани необычной выделки и, похоже, неведомого покроя.

Едва ли кто мог бы точно определить, что же именно делало этот экспонат столь жутким и отталкивающим. С одной стороны здесь было тонкое, необъяснимое ощущение беспредельной вечности и наивысшей чужеродности иссохшего тела – как если бы вы с края чудовищной пропасти заглянули в некую таинственную тьму; но главным все же было выражение безумного испуга на сморщившемся, полузащищенном верхними конечностями лице с выдавшейся вперед нижней челюстью. Это олицетворение бесконечного, нечеловеческого, космического ужаса не могло не внушить те же чувства любому посетителю музея, – их еще более обостряла атмосфера таинственности и тревожности, окутывавшая все здание.

В не очень широком кругу постоянных посетителей этот реликт древнейшего, давно забытого мира вскоре приобрел недобрую славу, хотя, конечно, уединенность положения и нешумная деятельность музея не способствовали взрыву сенсационного интереса, какой породил, например, «Кардиффский гигант». В минувшем столетии стихия вульгарной шумихи еще не захлестнула научные сферы в такой степени как сейчас. В то же время ученые самого разного профиля настойчиво, хотя и безуспешно, пытались определить характер ужасного объекта. В их среде имели свободное хождение разнообразные теории о сущности былых цивилизаций, оставивших ощутимые следы в виде каменных статуй острова Пасхи и мегалитических построек Понапе и Нан-Матола[3]3
  Понапе – атолл в группе Каролинских островов в Микронезии, посреди лагуны которого сохранились развалины Нан-Мадола – ныне мертвого города, возведенного из огромных базальтовых блоков на 92-х искусственных островках. Происхождение строителей города, так же как и назначение некоторых сооружений, до сих пор остаются загадкой для ученых. По вскрытии гробницы Сауделеров – древних правителей Нан-Мадола – выяснилось, что они по своему антропологическому типу отличались от микронезийского населения архипелага.


[Закрыть]; научные журналы полнились рассуждениями о таинственном континенте, следы которого обозначили бывшие его горные вершины в виде бесчисленных островов Меланезии и Полинезии. Разнобой в определении периода существования этой исчезнувшей цивилизации – или континента – одновременно поражал и забавлял, и все же в некоторых мифах Таити и других тихоокеанских регионов кое-какие идущие к делу аллюзии были обнаружены.

Тем временем все большее внимание стали привлекать бережно хранимые в библиотеке музея цилиндр и содержащийся в нем загадочный свиток с непонятными иероглифами. Их прямое отношение к мумии вопросов не вызывало: все понимали, что разгадка их тайны могла дать ключ и к тайне ужасной сморщившейся мумии. Цилиндр этот, длиной около четырех футов и диаметром в семь восьмых фута, был изготовлен из странно переливающегося разными цветами металла, совершенно не поддающегося химическому анализу и, видимо, не вступающего в реакцию ни с какими веществами. Он был плотно закупорен крышкой из того же металла и покрыт гравировкой явно декоративного, а также, возможно, и символического характера – соотносимыми друг с другом знаками, которые, казалось, исходили из какой-то причудливо-чуждой, парадоксальной и, пожалуй, необъяснимой геометрической системы.

Не менее загадочным представал и содержащийся в нем свиток – аккуратно свернутая трубочкой тонкая, голубовато-белая, ускользающая от всякого анализа пленка, накрученная вокруг тонкого стержня из того же металла, длиной, в развернутом состоянии, около двух футов. Крупные отчетливые иероглифы, идущие узкой полосой к центру свитка и выписанные, или нарисованные серым, также неразгаданного свойства пигментом, не имели сходства ни с чем доныне известным лингвистам и палеографам, а потому и не смогли быть расшифрованы, хотя копии их были разосланы всем ныне здравствующим специалистам в данной области.

Правда, некоторые ученые, достаточно сведущие в литературе по оккультизму и магии, обнаружили смутное сходство кое-каких иероглифов с символами первобытных людей, описанными в двух или трех весьма древних, невразумительных и эзотерических текстах – таких как Книга Эйбона, восходящая, как считается, к забытой Гиперборее, или как чудовищный, запретный «Некрономикон» безумного араба Абдула Аль-Хазреда. Ни одна из этих параллелей, однако, не оказалась бесспорной, и, ввиду преобладающей среди серьезных ученых низкой оценки оккультистских исследований, не было сделано попыток распространить копии свитка среди знатоков мистики. Будь это сделано своевременно, ход всего дела мог оказаться совершенно иным – доведись любому из читателей жуткой книги фон Юнцта «Сокровенные культы» взглянуть на эти знаки, и он сейчас же установил бы безусловные аналогии. В то время, однако, число читателей оккультистских трудов было крайне ограниченным, экземпляры сочинения фон Юнцта встречались неимоверно редко, особенно в период между первым изданием его в Дюссельдорфе (1839 год) и появлением перевода Брайдуэлла (1845 год), а также публикацией оскопленного репринтного переиздания, предпринятой издательством «Голден Гоблин Пресс» в 1909 году. Собственно говоря, по-настоящему внимание ни одного из оккультистов или исследователей эзотерических преданий доисторических времен так и не было привлечено к загадочному свитку вплоть до недавнего взрыва журналистского сенсационного интереса, ускорившего трагическую развязку всей истории.

II

Такое положение дел сохранялось после покупки музеем мумии еще полстолетия. Ужасный этот экспонат сделался для образованных жителей Бостона местной достопримечательностью и предметом гордости, но не более того, а самое существование сопутствующих ему цилиндра и свитка – после десятилетия бесплодного их исследования – было фактически забыто. Деятельность музея Кабо отличалась таким консерватизмом и скромностью, что ни одному репортеру или очеркисту и в голову не приходило вторгнуться в его бессобытийные пределы ради статьи в газете, которая оказалась бы способной расшевелить публику.

Шумиха началась весной 1931 года, когда приобретение вовсе уж экстравагантных экспонатов – а именно: диковинных предметов и необъяснимо хорошо сохранившихся тел, найденных в гробницах близ французского города Аверуань, под почти исчезнувшими и приобретшими зловещую известность руинами Шато Фоссесфламм – вынесло музей на газетные столбцы как нечто выдающееся. Верная своей манере «работать локтями» городская газета «Бостон Пиллар» заказала своему очеркисту, для воскресного номера, большую статью о новых приобретениях и посоветовала приправить ее общим описанием музея; но этот молодой человек – по имени Стюарт Рейнолдс, – наткнувшись на давно всем известную чудовищную мумию, увидел в ней материал для сенсации куда более сногсшибательной нежели описание вновь приобретенных находок, ради которых его и послал сюда редактор. Поверхностное знакомство с теософскими трудами, увлечение вымыслами таких писателей, как полковник Черчуорд и Льюис Спенс, повествующих об исчезнувших континентах и забытых первобытных цивилизациях, одарили Рейнолдса особым вкусом к любой реликвии вечности.

В музее журналист долго досаждал всем бесконечными и не всегда умными вопросами, а также требованиями помочь ему сфотографировать мумию в необычных ракурсах, для чего понадобилось без конца передвигать ее то туда, то сюда. В музейной библиотеке, расположенной в подвальном этаже, он часами разглядывал странный металлический цилиндр и свиток, снимая их под разными углами, а также запечатлев во всех подробностях загадочный иероглифический текст. Он попросил показать все книги, хоть в какой-то мере относящиеся к примитивным культурам и затонувшим континентам, а потом по три часа в день делал выписки из них, покидая музей только для того, чтобы тут же поспешить в Кембридж, где можно было полистать (если получить разрешение), в библиотеке Уайденера, этот ужасный, запретный «Некрономикон».

5 апреля большая его статья появилась в воскресном номере «Бостон Пиллара» – обильно уснащенная фотографиями мумии, цилиндра и свитка с иероглифами, написанная как бы с глуповатой усмешкой, в обычном инфантильном духе, в каком газета привыкла вещать в угоду широкому кругу своих умственно незрелых читателей. Полная несообразностей, преувеличений, потуг на сенсацию, она в точности соответствовала тому роду статей, какие обычно возбуждают поверхностный и недолгий интерес черни, – и в результате еще недавно малолюдные, полные тишины залы музея заполнились тупо глазеющими и болтливыми толпами, каких величавый его интерьер прежде не знавал никогда.

При всем инфантилизме статьи приходили в музей и умные, образованные посетители – фотографии в ней говорили сами за себя, – ведь случается и многим серьезным людям заглядывать в «Бостон Пиллар». Вспоминаю, например, одного странного посетителя, появившегося в музее в ноябре, – темнолицего, в тюрбане, с густой бородой, с каким-то вымученным, неестественным голосом и удивительно бесстрастным лицом, с неловкими руками, затянутыми в нелепо выглядевшие здесь белые перчатки; он сказал, что живет в трущобах Уэст-Энда, и назвался именем Свами Чандрагупта. Малый этот оказался феноменальным эрудитом в оккультных науках и, по-видимому, был глубоко и серьезно тронут близостью иероглифов свитка с некоторыми знаками и символами забытого древнего мира, о котором, по его признанию, он составил себе широкое интуитивное представление.

В июне известность мумии выплеснулась за пределы Бостона, и в адрес музея от оккультистов и других знатоков мистических учений посыпались вопросы, а также требования выслать фотографии. Это, в общем, не слишком радовало персонал музея, поскольку наше чисто научное учреждение не симпатизирует всяким фантастам и мечтателям, и все же мы деликатно отвечали на все письма. Одним из результатов такой переписки явилась высокоученая статья знаменитого новоорлеанского мистика Этьен-Лорана де Мариньи в журнале «Оккультревю», где он доказывал абсолютное тождество многих геометрических орнаментов цилиндра и иероглифов свитка некоторым идеограммам зловещего значения (транскрибированных с первобытных монолитов и, по слуху, с тайных ритуалов засекретившихся банд знатоков-эзотериков и приверженцев культов), которые воспроизведены в чудовищной «Черной книге», а также в труде фон Юнцта «Сокровенные культы».

Де Мариньи припомнил ужасную смерть фон Юнцта, случившуюся в 1840 году, спустя год после опубликования в Дюссельдорфе зловещей его книги, и рассказал о леденящих кровь легендах и прочих в достаточной степени подозрительных источниках информации, которыми пользовался ученый. Главное же, он подчеркивал поразительно близкое отношение этих легенд к затронутой теме – легенд, с которыми фон Юнцт связывал большинство воспроизводимых им идеограмм. Никто не мог отрицать того факта, что древние предания, настойчиво упоминавшие о цилиндре и свитке, явным образом имели прямое отношение к экспонатам музея, но при всем том они характеризовались такой захватывающей дух экстравагантностью – включая совершенно неимоверные диапазоны времен и невероятные, фантастические аномалии забытого древнего мира, – что намного легче было восхищаться ими, нежели поверить в них.

А восхищению публики поистине не было предела, так как перепечатки в прессе шли повсеместно. Статьи с многочисленными иллюстрациями, рассказывающие или кратко передающие суть легенд из «Черной книги», многословно распространяющиеся об ужасе, внушаемом мумией, сравнивающие орнамент на цилиндре и иероглифы свитка со знаками, воспроизведенными фон Юнцтом, и пускающиеся в самые дикие, самые нелепые и иррациональные измышления и теории, – такие статьи появились всюду. Число посетителей музея утроилось, а всеобъемлющий характер вспыхнувшего вдруг интереса подтверждался избытком получаемой нами корреспонденции – по большей части бессодержательной. Похоже, мумия и ее происхождение создали – для людей с воображением – достойного соперника депрессии, ставшей в 1931 и 1932 годах главной темой для разговоров. Что касается меня, то главный эффект всего этого фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось одолеть чудовищный том фон Юнцта в сокращенном издании «Голден Гоблин» – и это внимательное чтение, с одной стороны, заставило меня не раз испытать головокружение и тошноту, но вместе с тем и поблагодарить судьбу за то, что она избавила меня от диких гнусностей последовавшего вскоре полного издания текста.

III

Древние толки и слухи, приведенные в «Черной книге» и связанные с орнаментами и символами, столь близко родственными знакам и иероглифам свитка и цилиндра, и в самом деле ошеломляли и внушали немалый страх. Преодолев неимоверную гряду веков – поверх всех цивилизаций, рас и государств, какие только нам известны – они сосредоточились вокруг исчезнувшего народа и сгинувшего континента, относящихся к баснословно далеким, туманным, первоначальным временам… вокруг того народа и континента, к которым древнейшее предание относит имя Му и о которых на первобытном языке Наакаль говорится с огромным пиететом: они процветали двести тысяч лет назад, когда Европа была еще прибежищем неких гибридных существ, а не дожившая до наших времен Гиперборея поклонялась страшному чудовищу – черному аморфному Тсатхоггуа.

Там упоминалось также царство или край К’наа, в котором первое человеческое племя обнаружило грандиозные, монструозные руины, оставленные теми, кто жил там еще раньше – неведомыми существами, волна за волной проникавшими сюда с далеких звезд и отбывавшими здесь предназначенные им долгие века во вновь нарождающемся, никому еще не нужном мире. Царство К’наа было священным местом поклонения, поэтому из самой его сердцевины возносились к небу мрачные базальтовые утесы почитаемой всеми горы Йаддитх-Гхо, а ее увенчивала гигантская, сложенная из циклопических каменных блоков, крепость, бесконечно более древняя, чем само человечество и построенная чуждым Земле племенем, живым порождением темной планеты Йугготх, колонизировавшей наш мир задолго до появления на нем жизни.

Чужаки с Йугготха исчезли многие века назад, но оставили после себя чудовищное, жуткое живое существо, которое не подвержено смерти – своего ужасающего бога или покровителя Гхатанотхоа, спустившегося вглубь горы Йаддитх-Гхо и таящегося вечно, хоть и невидимо, в подземелье под крепостью. Ни один человек никогда не взбирался на Йаддитх-Гхо и не видел ту зловещую крепость, разве лишь порой на фоне вечернего неба вырисовывались ее отдаленные, построенные по законам странной геометрии, очертания; и большинство людей безотчетно верило, что Гхатанотхоа всегда живет там, переваливаясь и барахтаясь в таинственных безднах под мегалитическими стенами. И многие твердо полагали, что чудовищу должны постоянно приноситься жертвы – чтобы оно не выбралось из своих тайных глубин и не принялось снова, неуклюже переваливаясь, шататься среди людей, как это уже случилось однажды, еще во времена существования на Земле живого порождения планеты Йугготх.

Если не приносить жертвы – говорили люди – Гхатанотхоа выберется на дневной свет и тяжкой поступью спустится с базальтовых утесов Йаддитх-Гхо вниз, неся погибель всякому на своем пути. Ибо ни одно живое существо не может взглянуть не только на само чудовище, но и на близко к натуре исполненное резное изображение его, пусть небольшого размера, без того, чтобы не претерпеть изменение своего тела более ужасное, чем сама смерть. Увидеть Великого Бога или его изображение, как в один голос твердят легенды о живом порождении планеты Йугготх, – это значит впасть в паралич и в окаменение необычайно жуткого вида, в результате которого тело жертвы обращается в нечто среднее между кожей и камнем, в то время как мозг ее остается вечно живым, непостижимым образом застывшим и замурованным на века, в безумной тоске сознающим свое прохождение сквозь бесконечные эпохи беспомощности и бездействия до тех пор, пока случай или само время не довершат разрушение окаменевшей оболочки и тем самым, оставив серое вещество без внешней защиты, не выставят его на погибель. Но, конечно, по большей части жертве суждено было впасть в безумие задолго до того, как придет это отсроченное на многие эпохи избавление от мук в образе смерти. Ни единое человеческое око, говорят легенды, до сей поры не посмело бросить взгляда на Гхатанотхоа, ибо и поныне опасность столь же велика, как и в те бесконечно далекие времена.

Каждый год в жертву Гхатанотхоа приносились двенадцать юных воинов и двенадцать девушек. Их тела возлагались на пылающие алтари в мраморном храме, построенном внизу, у подножия горы, ибо никто не смел взобраться на базальтовые утесы Йаддитх-Гхо и тем более приблизиться к циклопической твердыне, возведенной на их вершине еще до появления на Земле человека. Власть жрецов Гхатанотхоа была безграничной, так как только они могли защитить К’наа и всю страну Му от Великого Бога, в любое время могущего выйти из тайного убежища наружу и обратить всех в камень.

Сто жрецов Темного Бога находились под эгидой Имаш-Мо, Верховного Жреца, который на празднестве Натх всегда шел впереди царя Тхабона и гордо стоял, выпрямившись во весь рост, перед часовней Дхорик, в то время как царь смиренно преклонял перед ней колена. Каждый жрец обладал мраморным жилищем, сундуком золота, двумя сотнями рабов и сотней наложниц, не говоря уж о его независимости от гражданского закона и о власти даровать жизнь или покарать смертью любого жителя К’наа за исключением царских жрецов. Но как ни велика была власть жрецов, в стране всегда царил страх – как бы Гхатанотхоа не выскользнул из мрачных глубин и не спустился бы вниз, пылая злобой, чтобы принести человечеству ужас и окаменение. В последние годы жрецы запретили людям даже помышлять о Темном Боге или воображать себе ужасный его облик.

То был Год Красной Луны (по расчетам фон Юнцта в 173, 148 году до Рождества Христова), когда впервые человеческое существо осмелилось высказать неповиновение Гхатанотхоа и восстать против чудовищной его угрозы. Этим отважным еретиком был Т’йог, Верховный Жрец Шуб-Ниггурата и хранитель медного храма Всемогущего Козла с Легионом Младых Отпрысков. Он долго размышлял о власти различных богов, ему были посланы свыше странные сны и откровения, связанные с жизнью этого и более ранних миров. В конце он обрел уверенность, что добрых богов можно настроить против злых, и поверил, что Шуб-Ниггурат, Нуг и Йэб, так же как Йиг и Бог-Змей, в борьбе против тирании и надменности Гхатанотхоа примут сторону людей.

По внушению Матери Богини Т’йог вписал в Наакаль – иератический текст своего жреческого ордена – небывалое прежде заклинание, способное, как ему казалось, предотвратить опасность окаменения, исходящую от Темного Бога. Под его прикрытием, полагал он, отважившийся на подвиг человек сумеет подняться на базальтовые утесы и – первым из всех людей – войти в циклопическую цитадель, под которой таится Гхатанотхоа. Т’йог был уверен, что став лицом к лицу с ужасным богом, при поддержке могучего Шуб-Ниггурата и его сыновей, он сможет вынудить его к соглашению и навсегда освободит человечество от затаившейся в бездне угрозы. Благодарные люди будут готовы воздать своему освободителю все почести, которые только он сам установит для себя. К нему перейдут все привилегии жрецов Гхатанотхоа, и заведомо станут достижимыми для него даже царский сан, а, может быть, и ореол нового божества.

Свое охранительное заклятие Т’йог начертал на свитке, сделанном из пленки «птхагон» (по фон Юнцту внутренней плены давно вымершей ящерицы йакитх), и заключил его в орнаментированный цилиндр из металла «лагх», принесенного Старыми Богами с планеты Йугготх. Магическая эта формула даже имела силу вернуть окаменевшим жертвам первоначальный их облик. Жрец-еретик решился наконец, спрятав цилиндр под мантией, вторгнуться в крепость из циклопического камня с очертаниями, словно йсходящими из чужеродной геометрии, и сойтись лицом к лицу с монстром в его же логовище. Что за этим последует, он не знал вполне, но надежда стать спасителем человечества вселяла в него могучую волю.

Не учел он одного – зависти и корысти избалованных почестями жрецов Гхатанотхоа. Едва услышав о намерении Т’йога, они, испугавшиеся утраты своего престижа и привилегий, подняли неистовую шумиху против так называемого святотатства, крича повсюду, что ни один человек не сумеет возобладать над Гхатанотхоа, что любая попытка восстать против него лишь навлечет на человечество яростное его нападение и что никакое заклятие и никакое жреческое искусство не спасут от его гнева. Этими воплями они надеялись повернуть мнение народа против жреца-еретика, но так сильно было стремление людей освободиться от ужасного тирана и так доверяли они магическому искусству и рвению Т’йога, что все протесты жрецов ни к чему не привели. Даже царь Тхабон – обычно всего лишь марионетка в руках жрецов – отказался запретить Т’йогу смелое его паломничество.

И тогда жрецы втайне совершили то, чего не сумели сделать открыто. Однажды ночью Имаш-Мо, Верховный Жрец, тайком проник в комнату Т’йога при храме и выкрал из его спальных одежд цилиндр с заветным свитком, подменив его другим, очень схожим с ним, но не имеющим магической его силы. Когда фальшивый талисман скользнул обратно в покровы спящего еретика, не было конца ликованию Имаш-Мо, ибо он был уверен, что подмена не будет замечена. Считая себя огражденным истинным заклятием, Т’йог взойдет на запретную гору и вступит в Обитель Зла – и тогда все прочее довершит сам Гхатанотхоа, огражденный от всех чар.

Жрецам Темного Бога больше не было нужды выступать против неповиновения высшей силе. Пусть Т’йог идет навстречу собственной погибели. А они всегда будут хранить втайне украденный свиток – имеющий истинную силу заклятия – и передавать по наследству от одного Верховного Жреца другому в надежде использовать его в отдаленном будущем, когда, возможно, понадобится нарушить священный закон – волю Дьявола-Бога. А потому остаток ночи Имаш-Мо провел в безмятежном сне.