Текст книги "Вне времен"

Автор книги: Говард Филлипс Лавкрафт

Соавторы: Хезел Хелд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

На рассвете Дня Небесных Огней (не истолкованного фон Юнцтом) Т’йог, с благословения царя Тхабона, возложившего руку на его голову, отправился в сопровождении молящегося и поющего гимны народа на ужасную гору, держа в правой руке посох из дерева тлатх. Под своей мантией он нес цилиндр со свитком, содержащим, по его мнению, истинное заклинание против мощи Темного Бога – он ведь и в самом деле не сумел обнаружить подлог. Не уловил он и насмешки в словах, которые Имаш-Мо и другие жрецы поминутно вплетали в молитвы, якобы прося у неба даровать посланнику народа успех и благополучие.

В безмолвии стоял внизу народ, глядя, как все удаляется и уменьшается вдали фигура Т’йога, с трудом восходящего по запретному базальтовому взгорью, до сей поры чуждому человеческой поступи; и многие люди еще долго стояли здесь, глядя вверх, и после того, как он исчез за опасным выступом торы, закрывавшим прибежище Темного Бога. В эту ночь некоторым чувствительным мечтателям чудилась слабая дрожь, сотрясавшая вершину ненавистной горы, но другие люди смеялись над ними. На утро огромные толпы все молились да смотрели на гору – не вернется ли Т’йог? То же повторилось и на второй день, и на следующий. И еще многие недели люди ждали и надеялись, а потом стали плакать. С той поры никто уже никогда не видел Т’йога, который должен был избавить человечество от страхов.

Неудача дерзкого предприятия жреца-еретика навсегда устрашила людей, и они старались даже не задумываться о наказании, постигшем смельчака, который проявил непочтение к богам. А жрецы Гхатанотхоа насмехались над теми, кто вздумал бы противиться воле Темного Бога или оспорить его право на жертвоприношение. В последующие годы хитрая уловка Имаш-Мо стала известна народу, но и это не переломило привычного всеобщего мнения, что Гхатанотхоа лучше оставить в покое. Впредь никто уже не смел проявить открытое неповиновение. Так проходили века, царь сменял царя, Верховный Жрец наследовал другому Верховному Жрецу, народы приходили и уходили, страны поднимались над морем и вновь погружались в него. Через вереницу столетий царство К’наа пришло в упадок, и наконец в один ужасный день начался шторм, загремела гроза, загрохотал гром, горами поднялись волны – и вся страна Му навсегда погрузилась в океан.

Но все же в последние века существования Му тонкие струйки древних тайн просочились за ее пределы. В далеких странах собирались вместе серолицые беженцы с затопленных островов, избежавшие кары морского дьявола, и теперь уже чужие небеса упивались дымом с алтарей, воздвигаемых в честь давно исчезнувших богов и демонов. Никто не знал, в какие бездонные хляби погрузилась священная вершина Йаддитх-Гхо и циклопическая цитадель ужасного Гхатанотхоа, но все еще бродили по земле существа, бормочущие имя Темного Бога и совершающие в его честь чудовищные жертвоприношения, чтобы, разгневавшись, он не пробился сквозь толщу океанских вод и не стал бродить неуклюжей массой среди людей, сея ужас и окаменение.

Вокруг рассеянных по всему свету жрецов нарастали рудименты темного и тайного культа – потому тайного, что народы новых стран почитали уже других богов и демонов, и в Старых Богах и Дьяволах видели лишь одно зло, – но приверженцы тайного культа по-прежнему совершали многие преступные деяния и поклонялись древним чудовищным идолам. Из уст в уста передавалась молва, что якобы один из жреческих родов до сей поры хранит истинное заклятие против мощи Гхатанотхоа, выкраденное Имаш-Мо у спящего Т’йога, хотя уже и не осталось никого, кто мог бы прочитать или разгадать тайные письмена или указать, в какой части света затерялись погибшее царство К’наа, ужасная вершина Йаддитх-Гхо и титаническая крепость Бога-Дьявола.

Переживший века культ процветал главным образом в тех районах Тихого океана, в пределах которых некогда существовала сама Му, но в легендах глухо намекалось о поклонении омерзительному Гхатанотхоа также и в злосчастной Атлантиде и на ненавистном плато Ленг. Фон Юнцт предполагает его проникновение и в сказочное подземное царство К’н-йан, приводит ясные доказательства его следов в Египте, Халдее, Китае, в забытых семитских империях Африки, а также в Мексике и Перу. Более чем прозрачно фон Юнцт намекает на связь этого культа и с шабашами ведьм в Европе, против которых тщетно направлялись грозные папские буллы. Впрочем, Запад никогда не был к ним благосклонен; и народное негодование, побуждаемое свидетельствами об ужасных ритуалах и жертвоприношениях, начисто вымело многие ветви тайного культа. В конце концов он сделался гонимым, трижды запретным, затаившимся, хотя зерна его нельзя считать навсегда уничтоженными. Так или иначе, но он постоянно выживал – главным образом, на Дальнем Востоке и на островах Тихого океана, где его сущность влилась в эзотерические знания полинезийского Ареои.

Фон Юнцт неоднократно тонко и тревожно намекал на свое непосредственное соприкосновение с этим культом, и эти намеки потрясли меня, когда я поставил их в связь со слухами об обстоятельствах его смерти. Он говорил об оживлении некоторых идей, связанных с ожидаемым появлением Дьявола-Бога – таинственного создания, которого ни один человек (если не считать отважного Т’йога, так и не вернувшегося назад) никогда не видел, и сопоставлял сам характер этих рассуждений с табу, наложенным в древнем Му на любые попытки даже представить себе образ этого чудовищного существа. Особые опасения внушали ученому толки на эту тему, распространившиеся в последнее время среди испуганных и зачарованных приверженцев культа – толки, полные болезненного желания разгадать истинную природу той адской твари, с которой Т’йог мог встретиться лицом к лицу в дьявольской цитадели на ныне затонувших горах перед тем, как его постиг (если это случилось на самом деле) ужасный конец; и я сам был странно встревожен косвенными и зловещими ссылками ученого на эти обстоятельства.

Едва ли менее пугающими были предположения фон Юнцта о нынешнем местонахождении украденного свитка с заклятием против мощи Гхатанотхоа и о конечных целях и возможностях использования его. При полной моей уверенности, что вся эта история есть полнейшая мистика, я не мог не содрогнуться при одном лишь нелепом предположении, что вдруг и в самом деле явится на свет чудовищное это божество и обратит все человечество в скопище ужасных статуй, сохранивших в себе живой мозг и обреченных на инертное, беспомощное существование на протяжении несказанно бесчисленных будущих веков. Старый дюссельдорфский ученый присвоил себе отвратительную манеру в большей степени туманно намекать, чем положительно утверждать, и я мог понять, почему окаянная его книга была отвергнута во многих странах как богохульная, нечистая и опасная.

Меня трясло от отвращения, и все же книга фон Юнцта таила в себе некое кощунственное очарование, я не смог отложить ее в сторону не дочитав до конца. Приложенные к ней репродукции орнаментов и идеограмм из страны Му были поражающе сходны со знаками, изображенными на странном цилиндре и свитке, да и все повествование изобиловало подробностями, содержащими смутные, но неприятно возбуждающие намеки на удивительную близость сущности древней легенды к обстоятельствам появления на свет страшной мумии. Цилиндр и свиток – район Тихого океана – твердая убежденность старого капитана Уэзерби, что циклопическая гробница, где была обнаружена мумия, прежде находилась под обширным строением… так или иначе, в глубине души я чрезвычайно радовался тому, что вулканический остров исчез в глубине океана раньше, чем смогли бы открыть на нем нечто ужасное, таящееся под тяжелой крышкой люка.

IV

Сведения, почерпнутые мной из «Черной книги», оказались чертовски полезными, когда вдруг весной 1932 года на меня обрушилась новая волна газетных публикаций и совсем свежих событий. Сейчас я едва ли припомню точно, с какого времени меня особенно начали беспокоить участившиеся сообщения о полицейских акциях против причудливых, фантастических религиозных культов на Востоке, да и в иных местах; но в мае или июне я уже отчетливо осознал, что необъяснимые и зловещие взрывы активности тайных и эзотерических мистических сообществ, доселе мирно существовавших, редко давая о себе знать, теперь прокатились по всему миру.

Тревожные газетные сообщения теперь связывались для меня, пожалуй, не со зловещими намеками фон Юнцта и не с шумихой вокруг мумии и цилиндра, хранящихся в музее, но с тем обстоятельством, что внимание публики во всем мире привлекло бросавшееся в глаза – и упорно, в сенсационном духе подчеркиваемое прессой – сходство, в некоторых многозначительных подробностях, ритуалов и словесного обрамления сборищ приверженцев самых разнообразных тайных культов. Во всяком случае, я не мог не отметить с беспокойством постоянное повторение на этих сходках одного имени – в различных искаженных формах, вокруг которого, похоже, сосредоточивались ритуалы большинства культов и которое возбуждало в собравшихся странное смешение двух чувств – почитания и ужаса. Некоторые имена звучали как Г’танта, Танотах, Тхан-Тха, Гатан и Ктан-Тах – и тут не требовались подсказки моих ныне многочисленных оккультистских корреспондентов, чтобы увидеть ужасное и подозрительное родство всех этих вариантов с чудовищным именем, представленным фон Юнцтом в форме Гхатанотхоа.

Проявлялись и другие весьма тревожные признаки. Снова и снова газеты ссылались на смутное, исполненное благоговейного страха упоминание на этих сходках некоего «истинного свитка», с которым, по всей видимости, связывались какие-то ужасающие угрозы и опасности и который якобы содержался под охраной «Нагоба», кто бы или что бы не подразумевалось под этим именем. Настойчиво повторялось также имя, звучавшее в разных вариантах как Тог, Тиок, Йог, Зоб или Йоб и невольно связывающееся в моем возбужденном сознании с именем злосчастного жреца-еретика Т’йога, упоминаемым в «Черной книге». Имя это произносилось в сочетании с такими таинственными фразами, как «Никто иной как он», «Он видел его в лицо», «Он знает все, хотя не может ни видеть, ни чувствовать», «Он пронес память сквозь века», «Истинный свиток освободит его», «Нагоб обладает истинным свитком», «Он может сказать, где найти Это».

Во всей атмосфере, несомненно, витало нечто очень странное, и я не удивился тому, что скоро мои оккультистские корреспонденты, так же как и полные сенсаций воскресные выпуски газет, начали связывать необычные пики деятельности культов с оживлением легенд о стране Му, с одной стороны, и с нынешним утилитарным, кощунственным использованием мумии, с другой стороны. Обширные статьи в первой волне газетной шумихи, с их настойчивыми намеками на прямую связь мумии, цилиндра и свитка с преданиями из «Черной книги», с их безумными, фантастическими измышлениями по этому поводу, могли вызвать сильную вспышку до сей поры скрытого фанатизма в группах приверженцев экзотических культов, которыми изобилует наш непростой мир. И вот пресса опять начала подливать масла в огонь – ответом же были новые, еще более неистовые волнения фанатиков.

С началом лета служители музея стали замечать в залах особую категорию посетителей, вновь – после небольшого периода успокоения, последовавшего за первым фурором – привлеченных сюда публикуемыми в газетах сенсационными сообщениями. Все чаще и чаще среди них оказывались люди странной, экзотической внешности – смуглые азиаты, длинноволосые личности типа ни то ни се, бородатые коричневокожие чужеземцы, явно не имеющие привычки к европейской одежде; и все они неизменно требовали показать им зал мумий, а вскоре за тем их можно было застать неотрывно вперившимися в чудовищные тихоокеанские экспонаты с выражением истинного экстаза на лице. Это внешне спокойное, но зловещее подводное течение в пестром половодье посетителей, видимо, сильно тревожило смотрителей музея, да и сам я был далек от полного хладнокровия. Я не мог не думать о преобладающем распространении тайных культов среди публики именно такого рода, о связи культовых волнений с мифами, с этой ужасной мумией и свитком в цилиндре.

Порой я испытывал желание снять мумию с экспозиции, особенно же это чувство усилилось, когда один из смотрителей сказал мне, что уже не раз замечал, как иные чужеземцы совершали нечто вроде странного ритуала, и слышал украдкой чье-то горячее бормотание, похожее на молитву или песнопение – это случалось в те часы, когда толпы посетителей несколько редели. Один из смотрителей начал испытывать странные галлюцинации и нервное возбуждение – ему стало казаться, что заключенное в стеклянную витрину тело мумии претерпевает неуловимо тонкие и бесконечно легкие, но день ото дня усиливающиеся изменения, особенно же в положении костистых, исступленно скрюченных клешней и в выражении искаженного ужасом каменно-кожаного лица. Он не мог отделаться от жуткого впечатления, что страшные, выпяченные вперед глаза мумии вот-вот широко раскроются.

Это случилось в начале сентября, когда любопытствующие толпы несколько схлынули и зал мумий иногда пустовал – была совершена попытка разрезать стекло витрины и добраться до тела мумии. Покушавшийся, смуглый полинезиец, был замечен и схвачен смотрителем прежде чем экспонату было нанесено какое-либо повреждение. В результате расследования этот малый оказался жителем Гавайских островов, и прежде известным своим деятельным участием в запретных религиозных культах – однажды он уже привлекался по делу совершения бесчеловечных обрядов и жертвоприношений. Некоторые бумаги, найденные в его комнате, оказались весьма загадочными и внушающими подозрения – многие листы были испещрены иероглифами, близко напоминающими знаки на музейном свитке и в «Черной книге»; но что-либо сообщить по поводу этих вещей он наотрез отказался.

Едва ли прошла неделя, как за новой попыткой добраться до мумии – на этот раз путем взлома замка стеклянной витрины – последовал второй арест. Задержанный – сингалезец, – так же как житель Гавайских островов, ранее был уличен полицией в противозаконной культовой деятельности и явил точно такое же нежелание объясняться со следователем. Вдвойне интересным и мрачно-таинственным сделало этот случай то обстоятельство, что смотритель еще и прежде неоднократно замечал, как этот человек обращался к мумии со странным песнопением, в котором безошибочно угадывалось повторение слова «Т’йог». В результате всего я удвоил число смотрителей в зале мумий и приказал ни на миг не упускать из виду ставшие столь известными экспонаты.

Как и следовало ожидать, пресса извлекла из обоих инцидентов немалую пользу, сейчас же заведя разговор о древней баснословной стране Му и отважно провозгласив, что ужасная мумия есть не что иное, как тело дерзкого еретика Т’йога, обращенное в камень и оставшееся неповрежденным на протяжении последних 175 тысяч лет бурной истории нашей планеты. В самой сенсационной манере было заявлено, что эти странные правонарушители представляют культ, ведущий свое происхождение из страны Му, и что они совершали поклонение мумии – или, возможно, пытались пробудить ее к жизни заклинаниями и колдовскими чарами.

Авторы статей не преминули упомянуть настойчивые утверждения древних легенд, что мозг обращенных в камень жертв Гхатанотхоа оставался живым, неповрежденным и сознающим себя – и этот пункт послужил газетам поводом для самых невероятных и диких измышлений. Должное внимание было уделено и «истинному свитку», что дало повод выдвинуть теорию, будто бы украденное у Т’йога заклятие против мощи Гхатанотхоа еще не утратило свой силы, а задержанные полицией приверженцы культа пытались с его помощью войти в контакт с самим Т’йогом ради каких-то собственных целей. Результатом этих сенсационных выдумок стала третья, затопившая музей, волна посетителей, глазеющих на мумию, которая и сделалась вскоре виновницей трагического развития этой странной, тревожащей душу истории.

Именно в этой волне посетителей, многие из которых стали посещать музей многократно, и начали впервые распространяться упорные толки о постепенно меняющемся внешнем виде мумии. Думаю, что сам персонал музея – вопреки тревожным заявлениям не в меру нервного смотрителя, сделанным несколько месяцев назад – слишком привык постоянно видеть эти страшные экспонаты, чтобы уделять пристальное внимание деталям, так что, очевидно, именно взволнованное перешептывание посетителей привлекло внимание одного из служителей музея к действительным, все нарастающим изменениям тела мумии. Почти сразу этот факт стал достоянием прессы – а шумные последствия его можно легко себе представить.

Естественно, я постарался должным образом изучить ситуацию и к середине октября пришел к выводу, что и в самом деле началось заметное разложение тканей мумии. Из-за определенного воздействия химических или физических субстанций воздуха полукожаные-полукаменные волокна, по всей видимости, постепенно теряли упругость, что и послужило причиной перемен во взаимном расположении членов тела, а также лицевых мускулов. Тем не менее факты эти обескураживали, если иметь в виду, что мумия хранилась в музее всего лишь полвека и притом в оптимальных условиях. Я вынужден был попросить таксидермиста музея, доктора Мура, тщательным образом изучить состояние экспоната. Вскоре он установил общее расслабление и размягчение тканей тела и сделал два или три впрыскивания вяжущих средств, но, опасаясь внезапного разрушения или разложения мумии, не осмелился применить какие-либо решительные меры.

Странной оказалась реакция праздных толп посетителей. Прежде каждая новая газетная сенсация вызывала бурный наплыв зевак и болтунов, но теперь – хотя пресса без умолку трещала о переменах в состоянии мумии – публика, очевидно, начала испытывать неведомый ей прежде страх, который и поставил в определенные рамки даже нездоровое любопытство явных бездельников. Казалось, люди почувствовали, что музей окружила некая зловещая аура, и с небывалого пика его посещаемость упала до уровня значительно ниже нормального. Относительное малолюдье сделало особенно заметным все усиливающийся приток причудливо выглядящих иностранцев.

18 ноября один из посетителей – перуанец, по крови индиец – испытал весьма странный истерический или эпилептический припадок, а помещенный после того в больницу кричал в постели – «Оно попыталось открыть глаза! Т’йог пытался открыть глаза и взглянуть на меня!» В тот день я особенно был расположен убрать ужасный экспонат из зала, но все же позволил совету наших на удивление консервативных директоров переубедить себя. Однако было очевидно, что музей начинает приобретать в его чопорном и чинном соседстве дурную репутацию нечестивого учреждения. Последний инцидент вынудил меня дать смотрителям строгую инструкцию – не позволять никому простаивать перед чудовищным реликтом более нескольких минут за один раз.

Это случилось 24 ноября, в пять часов вечера, после закрытия музея – один из смотрителей заметил, что мумия на мгновение приоткрыла глаза. Особого чуда в том не усматривалось: просто в обоих глазах стал виден узкий полумесяц роговой оболочки; тем не менее сам факт представлял высочайший интерес. Спешно вызванный в зал доктор Мур вознамерился было изучить открывшиеся участки глазных яблок с помощью лупы, но даже слабое его прикосновение к мумии привело к тому, что кожистые веки вдруг упали и плотно закрылись. Все попытки вновь приоткрыть их потерпели неудачу, и таксидермист не решился на большее. Когда он известил меня о происшедшем по телефону, я, не скрою, испытал чувство все нарастающего ужаса, трудно согласуемое с обычной физической природой явления. На какой-то миг мне, как и большинству посетителей, показалось, что над музеем нависла некая злая, безликая сила, грозящая из неизмеримых глубин времени и пространства всеобщей гибелью.

Через два дня некий, угрюмого вида, филиппинец попытался спрятаться в музее после его закрытия. Арестованный и доставленный в полицейский участок, он отказался даже назвать свое имя и был задержан до выяснения личности. Меж тем строгое наблюдение за мумией, очевидно, обескуражило тех странного вида чужеземцев, и они стали реже бывать в музее. И совсем заметно упало число экзотических посетителей после введения нового строго порядка – «проходите, не задерживайтесь!»

И вот в среду, 1 декабря, после полуночи, разразилась трагическая кульминация всей истории. Около часу ночи из музея донеслись душераздирающие вопли – свидетельства смертельного испуга и агонии, а множество телефонных звонков от перетрусивших жителей соседних зданий заставили быстро и почти одновременна появиться на месте действия наряд полиции и официальных лиц музея, включая и меня. Часть полицейских оцепила здание, другие же, вместе с нами, осторожно вошли внутрь. В главном коридоре мы обнаружили задушенного ночного сторожа – обрывок веревки из остиндской конопли еще опутывал его шею, – и поняли, что вопреки всем предосторожностям сюда проникли злобные и жестокие незваные гости. Сейчас, однако, в музее царила гробовая тишина, но мы не решились сразу подняться по лестнице, ведущей в роковое крыло здания, где должна была, без сомнения, крыться главная причина переполоха. Лишь когда здание озарилось светом электрических ламп, включенных с центрального пульта в коридоре, мы наконец без охоты, еле таща ноги, поднялись по винтовой лестнице и прошли под высокой аркой в зал мумий.

V

Начиная с этого момента, любые газетные сообщения об ужасном происшествии в музее проходили строгую цензуру – все свидетели его согласились, что если широкая публика будет осведомлена об ожидающих нашу планету переменах, ничего доброго не получится. Итак, я остановился на том, как включили во всем здании электрический свет и вошли в зал мумий. Под балками свода, тяжело нависшими над сверкающими стеклянными витринами с их жутким содержимым, мы застали в прямом смысле разлитый кругом немой ужас, и каждая ставящая в тупик деталь открывшейся нам картины свидетельствовала о том, что здесь случилось нечто недоступное нашему пониманию. Незваные гости – их было двое, – которые, как мы сообразили позже, спрятались в музее до его закрытия, находились здесь, но им не суждено было понести наказание за убийство ночного сторожа. Казнь уже постигла их.

Один из них был бирманец, второй – житель одного из островов Фиджи, оба преследовались полицией за участие в бесчеловечной и отвратительной культовой деятельности. Они были мертвы, и чем внимательней мы вглядывались в их трупы, тем более поражались тому, какой же несказанно чудовищной смертью пришлось им умереть. На лицах обоих застыло безумное, нечеловеческое выражение ужаса – ничего подобного не мог припомнить даже самый старый и бывалый из наших полицейских; но в положении их тел обнаружились весьма существенные различия.

Бирманец лежал вблизи витрины с мумией – из верхнего стекла ее был аккуратно вырезан квадратный кусок. Правая его рука сжимала свиток из голубоватой пленки, испещренной серыми иероглифами, – почти точное подобие того свитка, что хранился, вложенный в цилиндр, в музейной библиотеке; позже более тщательное изучение все же обнаружило отличия между ними. На его теле не оказалось ни единого следа насилия, и только по исступленному, искаженному агонией выражению лица мы смогли заключить, что преступник умер на месте от крайнего испуга.

Но самый глубокий шок мы испытали, обратив взгляд на лежавшего рядом с ним жителя фиджийских островов. Первым посмотрел на него полицейский, и крик ужаса, вырвавшийся у него, заставил всех живших по соседству с музеем вновь задрожать в эту ночь сплошного кошмара. Уже по смертельной бледности и искаженным чертам его темнокожего лица, по окостеневшим рукам – одна из которых все еще держала электрический фонарик – мы должны были понять, что с ним случилось нечто чудовищно-непостижимое; и все же ни один из нас не был еще готов к тому, что открыло нерешительное прикосновение к его телу полицейского офицера. Даже теперь я способен помыслить об этом, лишь заново испытав приступ отвращения и страха. Сказать короче, несчастный правонарушитель, менее часа назад еще живой и сильный меланезиец, отважившийся взглянуть в лицо неведомым силам зла, обратился теперь в жестко застывшую, пепельно-серую мумию из камня и кожи, по всем признакам подобную скрючившемуся, пережившему бесчисленные века и лежащему теперь в порушенной стеклянной витрине мертвому созданию.

Но не это было самое худшее. Венцом всех наших ужасов и тем, что поистине захватило наше потрясенное внимание прежде, чем мы обратились к трупам, распростертым на полу, было состояние самой мумии. Более нельзя уже было назвать изменения в нем неопределенными и тонкими, ибо разительно переменилась вся поза чудовищного этого тела. Оно все осело и опало, странно утратив былую свою жесткость, окостеневшие передние конечности с когтями опустились, так что теперь они даже частично не прикрывали кожисто-каменное лицо, искривленное безумным страхом; и – о Господи, помоги нам! – жуткие выпуклые глаза мумии были широко открыты и, казалось нам, неподвижно устремлены прямо на этих двух ночных преступников, умерших от ужаса или чего-то еще худшего.

Этот недвижно-леденящий, как у мертвой рыбы, взгляд как бы гипнотизировал и преследовал нас во всякий миг, пока мы обследовали лежавшие на полу трупы. Его воздействие на наши нервы было до дьявольщины странным – мы будто постоянно испытывали непонятную застылость, прокрадывающуюся по всему телу и затрудняющую простейшие движения – застылость, которая удивительным образом исчезла, когда мы сгрудились вокруг принесенного бирманцем свитка с иероглифами, пытаясь получше разглядеть его. Всякую минуту я чувствовал, что мой взгляд непреодолимо притягивается к ужасным глазам мумии, лежащей в стеклянной витрине, и когда, осмотрев трупы, я снова вернулся к ней, мне померещилось что-то сверхъестественное в стеклянистой оболочке глазного яблока над темными, загадочно сохранившимися зрачками. Чем пристальней я вглядывался в них, тем неотвратимей они притягивали меня к себе, и наконец, не выдержав, я спустился вниз, в контору – преодолевая необъяснимую застылость в теле – и принес мощную, многократно увеличивающую лупу.

Прежде я всегда, пожалуй, весьма скептически относился к утверждениям, что будто бы в момент смерти человека или в коматозном состоянии на сетчатке глаза запечатлеваются сцены и предметы, виденные им последними; но довольно было мне заглянуть в лупу, чтобы сразу же понять, что там, в выпученных остекленевших глазах этого чудовищного порождения веков, читается вовсе не отражение зала мумий, в котором мы находились, но некое особое изображение. Ошибки быть не могло – на сетчатке давно отжившего глаза смутно проглядывался сложный образ, и нельзя было сомневаться, что в нем представлено было то последнее, на что смотрели эти глаза при жизни – неисчислимые тысячелетия назад. Мне показалось, что изображение постепенно угасает, и я лихорадочно принялся вертеть в руках оптический мой аппарат, желая сменить линзу. В конце концов, должен же этот образ быть достаточно ясным и резко очерченным – ведь при всей своей микроскопичности он оказался способным воздействовать на людей, попытавшихся использовать злое заклятие или совершить еще какое-то злонамеренное действие, настолько сильно, чтобы испугать их буквально до смерти. Установив самую мощную динзу, я и в самом деле смог разглядеть многие прежде неразличимые детали, в то время как все остальные тесно окружили меня, утопая в потоке слов и восклицаний, которыми я пытался обрисовать увиденное мной.

Но ведь и было же чему поразиться! В наше время, в 1932 году, в современном городе Бостоне, человек смотрел на нечто таинственное, принадлежащее неизвестному и бесконечно чуждому миру – миру, исчезнувшему с лица земли и изгладившемуся из нормальной человеческой памяти многие тысячелетия тому назад. Моим глазам предстало обширное помещение – огромный зал в циклопическом каменном строении, и я, казалось, смотрел на него, стоя в одном из его углов. Стены зала были испещрены резными изображениями столь ужасного характера, что даже в этом несовершенном отражении беспредельная их кощунственность и демонизм вызвали у меня дурноту. Невозможно допустить, чтобы исполнившие эту работу резчики были просто людьми или видели когда-либо в глаза хоть одно человеческое существо – созданные ими образы дышали неистовой, безмерной злобой. В середине зала виднелось подобие колоссального люка, распахнутого настежь как бы для того, чтобы позволить кому-то выйти наружу. Тот, кто должен был выйти – или уже вышел, – видимо, уже предстал испуганному взору ночных правонарушителей, когда внезапно открылись глаза мумии; но под моими линзами пока что расплывалось едкое темное пятно.

Я изучал правый глаз, применив самое сильное увеличение, когда случилось то, что потрясло меня окончательно. Мгновение спустя мне уже хотелось на том и закончить обследование. Но страсть открытия, откровения взяла верх, и я обратил свои мощные линзы на левый глаз мумии, надеясь обнаружить на его сетчатке более отчетливое изображение. Руки мои, трясущиеся от возбуждения и неестественно, словно покоряясь чьей-то злой воле, непослушные мне, медленно двигались, наводя оптику на фокус, но моментом позже я уже понял, что и в самом деле здесь изображение менее тускло, чем в другом глазу. В каком-то мучительном проблеске я различил нечто нестерпимое для взгляда – оно вздымалось в гигантском люке циклопической, незапамятно древней гробницы исчезнувшего мира – и я, издав нечленораздельный вопль, которого даже не устыдился, едва не лишился чувств.

Когда я оправился от потрясения и снова припал к оптике, в другом глазу монструозной мумии нельзя было различить ничего. Впрочем, я уже и не находил в себе сил снова увидеть чудовищное существо, и оптикой занялся сержант Киф. Я же благодарил все силы космоса за то, что мне не пришлось заглянуть в глаза мумии хоть минутой раньше. И я должен был собрать всю свою решимость, а также подвергнуться настойчивой атаке присутствующих, чтобы приступить к рассказу о том, что довелось мне увидеть в этот ужасный момент откровения. Поистине я рта не мог раскрыть, пока мы все не сошли вниз, в контору – подальше от образа адского создания, которое просто не имело права на существование. Ибо я уже начал ощущать в своем мозгу средоточие самых диких и фантастических представлений о мумии и ее остекленевших, выпученных глазах – ведь в них отражался некий род демонического сознания, навсегда вобравшего в себя то, что ему пришлось вдруг увидеть, и тщетно пытающегося пронести страшное послание через бездны времен. Это явно грозило мне безумием – но, в конце концов, подумал я, мне легче будет избежать этого, если рассказать другим о том, что я увидел, пусть и вполовину.