Текст книги "Стихотворения и поэмы"

Автор книги: Глеб Семенов

Вечер встречи

 
Не убивают птиц,
   когда они
вторгаются в воздушное пространство
инакомыслящих держав;
неуловим шпион по кличке «ветер»
с отъявленной душой космополита,
шныряющий
по всей эпохе войн и революций;
и солнце беспрепятственно несет
свои опознавательные пятна,
и все моря
   волнуются
      поверх
так называемых границ. —
И – ограниченные люди!
Мы патриоты клеток,
   мы гордимся
различными остатками хвоста;
гул перенаселенной глухоты
сквозь ужас воспаленного величья
доносится… —
Попробуй-ка зайти к соседям
щепотку соли выпросить,
попробуй
на чистом языке договориться,
что солнце – это солнце,
   ветер – ветер,
земля – земля,
   открытая для всех!
 

Владимиру Британишскому

 
Вечер встречи. Довольно весело.
Радиола и полный свет.
Школа даже кумач повесила —
мол, воспитанникам привет.
Наши отчества —
   вместе с шубами
в раздевалке под номерком.
Разговорчиками беззубыми
пробавляемся, как кваском.
Обнимаем друзей за талию,
к педагогам подходим вежливо —
дескать, помните?
   И так далее…
Как же можно не помнить прежнего!
 
 
Ведь не так уж и много минуло:
узнаем ее со спины,
ту, в которую до единого
были в классе мы влюблены.
Усмехается ртом накрашенным —
и девчонка, и не девчонка.
Ни о чем ее не расспрашиваем,
виноватые сами в чем-то.
Сами в чем-то невиноватые,
мы в буфете берем коньяк.
Фронтоватые, лысоватые,
пьем за встречу и просто так.
Не беда, что на школьном празднике
кто-то будет навеселе. —
Наши тихие одноклассники
с громкой славой лежат в земле.
Только нас еще пуще славили,
отстраняли от жизни заживо.
Вот сидим с кулаками слабыми
тесно-тесно, плечо с плечом.
Ни о чем о таком не спрошены,
все считаем себя хорошими:
отсидевшие, отсажавшие —
все едины под кумачом!
 
 
И не то чтобы верить не во что, —
верим: лучшее впереди.
Эта женщина, эта девочка
дразнит вырезом на груди.
Дочерям поднесем в июне мы
те цветы, что и ей когда-то…
Ах, какими мы были юными
в середине годов тридцатых!
 

 
Наш век. Наш город. Я в гостях.
Беседа как беседа.
Какой-то, может быть, пустяк:
застольных два соседа.
 
 
Один – красив и развесел,
и горд, что вышел в люди.
Ему в солонке разве соль
и разве хлеб на блюде!
 
 
Другой – как будто глуховат
для здешней речи птичьей.
Но вот он буркнул наугад —
и обернулось притчей.
 
 
Не время распылять свой пыл,
от споров толку мало.
И только водку каждый пил
так, что судьба вставала.
 

 
Красивая, с тяжелой головой, —
пила – и не перебивала.
Невестой и подругой фронтовой,
всем и ничем за жизнь перебывала.
Затягивайся, слушая пластинку,
хрипящую о вечности весны
под чей-то смех, под водку, под сурдинку.
Колечки медленно пускай
поверх дурацкого бокала.
И туфелькой покачивай…
   Пускай
за локоток берет тебя лукаво
твой спутник!..
   Песенка томит…
Поддайся уверениям мотива,
что рядом есть другой какой-то мир,
где все, что ни случится, обратимо,
где все не так,
   а в такт,
      и все легко…
И туфелькой покачивай, и думай,
как мало, в сущности, легло
между тобой и той девчонкой-дурой!
Подкрась большие губы…
   Заспеши…
Пускай возьмет машину твой приятель…
 
 
…Что память сердца,
   даже боль души —
перед томящей памятью объятий?!
 

 
Мир населен учителями.
Великие учителя!
Не вашими ли костылями
истыкана моя земля?
 
 
Но продолжается ученье:
И Дон Кихот, и лиходей
проходят через облученье
непримиримостью идей.
 
 
Мир населен учениками.
Нет, не мои ученики
размахивают кулаками,
сжать не умея кулаки!
 

 
Говорят, было с хлебом плохо:
революция, наше детство!
Мы любили тебя, эпоха,
но куда нам, эпоха, деться
от твоих похотливых женщин,
похохатывающих мужчин?! —
Разлинован и расскрещен
сытым пафосом годовщин
твой – всю душу продувший – ветер,
и, зачатые в ночь войны,
мы – исчадия лихолетий —
на бездетность обречены.
 
 
Чтобы выпить, не ждем субботы,
в карты дуемся вечерами.
Мы российские дон-кихоты,
мельниц ветряных ветераны.
Мы в музеях ржавеем, рыцари,
поистрепаны наши панцири,
прямо в душу нам лезут рыльцами,
и мальчишки в нас тычут пальцами.
Говорят, жили очень худо,
только молодость сверх пайка…
…Хорошо, что еще покуда
есть над родиной облака!..
 

 
Да, были кривы и косы
ставни, ступени и стены,
даже столбы, даже козы
возле столбов. —
   Постепенно
так примелькались приметы
кривды и косности местной,
что привозные предметы
сделались вдруг неуместны.
 
 
Да, были косы и кривы
взгляды, и толки, и нравы,
даже мечты, даже взрывы
хохота…
   Только ведь, право,
каждой души не измеришь
прямолинейным аршином!
 
 
О кривизна, покажи нам,
как нашей правде не веришь!
 

 
Были камни. И были травы.
Были кони. И были версты.
Люди были как люди —
   правы.
Звезды были как звезды —
   звезды.
 
 
Были судьбы. И были вихри.
Были сабли. И были рубки.
Били наших, рубили ихних —
тех и этих стреляли:
   русских.
 
 
Звезды плыли, а люди пили.
Жизнь любили, и так любили.
Были души.
   А их убили.
И победу по ним трубили.
 
 
Были души краснее крови,
а мечта была цвета белого.
В мире многое было,
   кроме
той лишь правды, что мира не было.
 
 
За Россию свою в ответе
спят рубаки и трубачи. —
Мы живем —
   всех убитых дети —
и завидуем, хоть кричи!
 

 
На баррикадах – Марсельезу,
в гнилых острогах – Варшавянку,
влача кандальное железо —
Интернационал…
И вот – попав как сельди в бочку —
они понюхали Лубянку,
где навсегда поставил точку
тем песням трибунал.
 
 
А нас кормили вместо мяса —
У самовара моей Машей,
болел живот от перепляса
Катюш, Андрюш, Марфуш.
Навеки ярость благородна —
я – застряла в глотке нашей,
и до сих пор скрипят поротно
протезы наших душ.
 
 
Живем под Марш энтузиастов,
сдвигаем Ленинские горы,
стыдимся мальчиков вихрастых,
ведь им не объяснишь!
И то сказать, подходит старость,
хана, как говорится, скоро,
а что от козлика осталось?
Один шумелкамыш!
 

 
Боюсь тебя, счастливый сын плаката!
Кудрявый, белозубый, голубой,
глодала ли тебя моя блокада,
захлебывался ль ты моей судьбой?
 
 
Ты жил, не опасаясь ни расстрела,
ни даже приглашенья в спецотдел.
Чем больше революция старела,
тем ты невозмутимей молодел.
 
 
И ежели вопрос поставить здраво:
свою судьбу ни разу не кляня,
какое – ты скажи – имеешь право
работу проводить среди меня?
 
 
Мол, состою ли вкладчиком сберкассы?
Застраховал ли жизнь свою, поэт?
Вступил ли в Досааф? И книгу в массы
несу – глядишь с улыбкой – или нет? —
 
 
Нет, не несу, нет, не являюсь членом,
нет, не шагаю гордо к торжеству.
Мне некогда, я занят – пусть презренным,
но неотложным делом: я живу.
 

 
Про меня и не думала,
умирала – не знала…
Всей бездумностью дунула,
словно ветер с вокзала,
всей бездомностью доняла,
всю насквозь себя выстонала…
Прикрываю ладонями
горстку праха неизданного —
внемлю каждому воплю,
верю каждому наговору…
Здравствуй —
   узость холопью
ты —
   разбившая наголову!
 

 
Есть часы – прости Господи!
Усомнишься – от Господа ли!
Звезды – редкими гостьями,
солнце – в госпитале.
И ревут революции,
воют войны —
   от насморка ли
льются слезы, поются ли
песни пасмурные?
Есть часы – лучше голому
за порог,
   лучше – с голоду,
чем хоть чью-нибудь голову
несть на сковороду.
Лучше крест —
   все окраины,
все окрестности путаются:
души спят, и надраены
только пуговицы.
Всем – ухмылки палачьей
по гвоздю одинаковому…
И – по всем —
   равноплачье,
пепел на голову!
 

 
Вся – как есть!
   Вся – из жизни,
из судьбы, из эпохи.
Не из тех —
   при фашизме
подбирающих крохи.
Из людей – не из нелюдей,
из речей – не наречий.
Из —
   водой не разделите
с наготой человечьей.
Вся – из доблести вдовьей,
несъедобного хлеба.
Не из тех —
   славословья
возносящих из хлева.
Не из той добродетели,
умывающей руки.
Из —
   водой не разделите
с черствым правом разлуки,
с черным прахом разрухи,
с белым прахом метели. —
Век не бывшая в теле!
Век не жившая в духе!
 

 
Никому не племянница,
всем и всякому падчерица.
Первым встречным – пленяется,
и последним – не пачкается.
Никому не любовница,
перед всеми танцовщица.
С нею время – не помнится,
а на вечность – не ропщется.
Никому не соперница,
ни к кому не ревнивица.
Кто к стопам ни повергнется —
сам собой осчастливится.
Никому не пророчица,
лишь себе повелительница…
… Кто бы знал, что захочется
ей на кладбище вытянуться!
 

 
Здравствуй!
   Не над могилкой —
Здравствуй!
   Я – не с цветочками…
Той же мылкой ухмылкой,
теми ж —
   прочь —
      непроточными
люди —
   мимо —
      глазами.
Я к тебе – не отыскивать
крест гнилой под Казанью.
Я к тебе не на исповедь:
вот я! —
   просто навстречу —
так на встречи не хаживал!
Что мне белые плечи —
всю —
   бессмертную заживо —
знать!
   Без гимнослаганий,
с их земными корыстями, —
быть с тобой!
   Не словами, —
голой ревностью к истине —
будь со мной! —
   Ни пространства
нам не надо,
   ни времени
нам не найдено…
   Здравствуй!..
Всеми столпотвореньями —
здравствуй!..
 

Год спокойного солнца (1956–1957)

222. Август

Д. Я. Дару

 
От люстр консерватории,
от шпилек и от шахмат,
от тех цветов, которые
за деньги только пахнут,
от всей рекламной наглости,
от всех трамвайных правил —
взял отпуск я,
   и в августе
дышать себя отправил.
 
 
Гуляю рад-радешенек,
каким давненько не был,
в смешных своих одежинах
стою под голым небом:
просторы во все стороны,
и посредине – лютик.
Что делать мне с просторами,
с землей, открытой людям?
 
 
Давно ли я под крышею
с газетой на диване
лежал себе
   и высшее
имел образованье —
и вот я неуч неучем:
весь мир к моим услугам,
а слова молвить не о чем
с невычитанным лугом!
 
 
И я, не зная лучшего,
цитировал широко
и Пушкина, и Тютчева,
и начал было Блока, —
Задумался под деревом,
что складности в угоду
любой из нас подделывал
природу и погоду.
 
 
Зачем же верить на слово!
От солнца и до мошек
пускай все было названо, —
кто помешать мне может
испытывать все начерно,
а в миг первооткрытий
лишь глоткой перехваченной:
«Земля, – шептать, – смотрите!»
 
 
И удивляться заново,
что ты ее частица,
и счастья несказанного
однажды причаститься:
песчинкой (их до черта ведь!)
завеяться в песок —
и ливнями зачеркивать
себя наискосок!
 

223. «А ведь нам, пожалуй…»

 
А ведь нам, пожалуй,
поздно ждать погоды у моря.
Не спастись как миной постной,
так и чувством юмора.
 
 
Пусть тоска не до озноба,
но печаль привязчива.
Ах, сейчас бы ползахлеба
неба настоящего!
 
 
Как культурой нас ни пичкай,
рвемся прочь из города.
Ночь встает за электричкой,
звездами исколота.
 
 
Тишина на фоне шума
смутного, далекого
спит мохнато, нерушимо:
логово так логово!
 

224. За ландышами

 
Ты еще спала,
   когда ушел,
еле скрипнув дверью, по тропинке,
мимо изгороди, через поле
в недалекий лес.
   И оттого ли,
что не смял я ни одной травинки,
не смахнул ни маковой росинки, —
был я лесом принят хорошо.
Ты еще спала.
   И не шумели
сосны.
   И, на цыпочках ступая,
меж стволов пугливо, как слепая,
тишина ходила вслед за мной.
Мушки осмелеть еще не смели.
Рано это было. И весной…
 
 
Очень рано.
   Зябко и легко мне.
Чуть дымятся солнечные полосы.
Ничего вчерашнего не помня,
птицы песню первую вполголоса
напевают, пробуют…
   И вдруг —
белка шишкой запустила,
   белка
взять меня решила на испуг.
Ишь как улепетывает!
   Ладно же,
попадись, хвостатая, ужо!..
И косятся изумленно ландыши,
пахнут осторожно и свежо.
 
 
Я до самых дальних дотянулся.
От росы колени потемнели.
Зашумели сосны.
   Зазвенели
птицы замечательно теперь…
Ты еще спала, когда вернулся.
Вот проснешься —
   ландыши тебе!
 
 
Может быть, смотря по настроенью,
вовсе и не взглянешь на цветы.
Но вдохнешь невольно этот запах,
и предстанет —
   в солнечных накрапах
мир новорожденной чистоты,
и весна,
   и утро…
      Словом, ты
вдруг поймешь мое стихотворенье.
 

225. Прогулка

 
Пойдем пройдемся по лесу…
   Доверчиво,
не понимая толком что к чему,
он все чего-то ждет с утра до вечера,
хотя, конечно, ждать бедняге нечего
и не на что надеяться ему.
 
 
Не то чтоб он скучнее стал и мглистей, —
он полон размышленья:
   неужели
вот эти, под ногами, —
   те же листья,
что с каждым ливнем заново свежели?
Как получилось, просто непонятно,
что он никак не может зашуметь?
И почему-то солнечные пятна
с ним дела сговорились не иметь!
От грибников,
   как будто в воду канувших,
и эха не осталось…
   Лишь ручей,
попрыгивая с камушка на камушек,
плетет обрывки слышанных речей.
Не здесь ли мы сидели,
   и не с этого ли
пошла его нежнейшая бессмыслица?
Уж, вероятно, птицы бы посетовали:
такой болтун, а летописцем числится!
 
 
Ну что ж, кому охота – стань, послушай!
А нам ступать всей тяжестью галош
в глухие кочки,
   в пропасти разлужий,
сто тысяч капель,
   замутненных стужей,
бросать своим расхаживаньем в дрожь.
 
 
Осенний лес похож на Дон-Кихота.
Наивный старче!
   Ходим и молчим.
Грустим.
   И не стыдимся отчего-то
грустить без уважительных причин!
 

226. «Сегодня ночью шевельнулся…»

 
Сегодня ночью шевельнулся
ручей в ладонях темноты.
Продрогший куст его коснулся
и поздоровался на ты.
Над ним внимательно склонилась
чуть отсыревшая звезда.
И что-то тихо изменилось,
хотя и было как всегда.
 

227. «Что же все-таки стряслось?..»

 
Что же все-таки стряслось?
Ничего как будто.
На поляну вышел лось,
в тишину обутый.
 
 
Нет, не вышел, а возник,
в сумерки одетый…
Огляделись через миг —
где ты, чудо, где ты?
 
 
Изумленные, стоим,
веря и не веря,
что дыханием своим
испугали зверя.
 

228. Воробьиная ночь

 
Зарница…
   У окна стою…
      Зарница…
И снова жду…
   И тишина…
Тебе, наверно, даже и не снится,
как мне сегодня не до сна!
 
 
Безгромно содрогаются просторы.
Сто верст зеленого огня.
Не телеграммы —
   все леса и горы
на побегушках у меня.
 
 
Я над тобой распахиваю небо
любовью – памятью – тоской.
Сейчас и двадцати не дали мне бы,
а я и в сорок – все такой!
 
 
Что делать,
   мне теперь уже едва ли
стать современней и умней.
…О если б так высоко тосковали
о спящей дочери моей!
 

229. Закат

 
Трубил закат в сияющие трубы,
и выпукло клубились облака.
Одно из них на миг явило грубый
вид полубога и полубыка.
 
 
И с этого пошло: сверкнула криво
чешуйчатая пасть, и на дыбы
взметенный конь, и тлеющая грива,
и двух чудовищ медленные лбы,
и глыбы мышц, и копья на замахе,
и гнев – как свет из тучи – проливной.
Большие времена гигантомахий
мгновенно сотворялись надо мной,
высвечивая ненависть и горе,
любовь и ярость, страх и торжество.
Косматые куски фантасмагорий,
рожденные как есть из ничего,
играя перекраивали небо.
И – грозного восторга впереди —
я замирал и вздрагивал нелепо,
и вырывалось сердце из груди.
 

230. Доверчивость

 
Вот ты груба, земля, шершава —
и так тепла, и так легка!
Пускай змея твоя шуршала —
душа на грудь тебе легла!
 
 
Лежит – малюсенькое семя,
кленовый носик, пустячок —
без вот такого опасенья,
что из того проистечет.
 
 
А ты нашептываешь глухо
ей что-то на ухо, душе.
И так щекотно ей, что глупо
не улыбаться до ушей.
 
 
Подспудных слов не различаю,
слова любые тяжелы.
Кукушка с глиняной печалью
твердит два слога тишины.
 
 
И посошок недообструган,
и спит на солнышке змея.
Вы так доверчивы друг с другом,
моя душа, моя земля!
 

231. «Не только пыльный подорожник…»

 
Не только пыльный подорожник
был с первой капли пригвожден, —
дождь выбил сто из ста возможных,
пока не стал-таки дождем.
 
 
Листва взорвалась от оваций,
трава шумела, как могла,
из лога в лог передаваться
пошла гульливая молва.
 
 
Мрачнел один лежачий камень:
не вольнодумство ли опять
мелкокалиберным сверканьем
ладони листьев наполнять?!
 

232—233. Речка

 
Поутру упала речка
навзничь в камыши.
На воде дрожит колечко
от ее души.
 
 
От ее сердечной тайны,
канувшей на дно.
Плески всякие случайны,
а оно одно.
 
 
Ах, доверила бы мне бы,
что же там на дне!
Но молчит и смотрит в небо,
лежа на спине.
 

 
Ах, что за речка! Удираешь,
смеющаяся, от меня.
При всех изгибах не теряешь
ни трепетности, ни огня.
 
 
Легко проносишь перелески
по омутовой тишине.
На память щучьи переплески
раздариваешь быстрине.
 
 
Ах, что за речка! Что за чудо!
Кто выдумать такую смог?
Вся никуда, вся ниоткуда,
вся опрометью, наутек!
 
 
Шалишь попутно с ивняками,
покачиваешь камыши.
Наинежнейшими руками
обтачиваешь голыши.
 
 
И отражаешь человечка,
стоящего на берегу.
Ах, речка, речка…
Что за речка!
Нарадоваться не могу!
 

234. «Не пытайтесь, не уснете…»

 
Не пытайтесь, не уснете:
ночь исходит свистом —
на одной дрожащей ноте,
медленным и чистым.
 
 
Ах, с восторгами июня
никакого сладу! —
Будто девочки-шалуньи
по ночному саду
 
 
все ходили да шутили,
вздумали смеяться, —
по свистульке проглотили
и дышать боятся.
 

235. «Вспугнутый молчаньем соловьиным…»

 
Вспугнутый молчаньем соловьиным,
я очнулся, и очнулась ты.
Запах тишины по луговинам
пили, встав на цыпочки, цветы.
 
 
Брезжило ветвистое сознанье,
приходил в себя рассветный сад.
В замысле едином – вместе с нами —
мир лежал, раскрытый наугад.
 
 
Значит, я не только существую,
ты не только – капелька весны, —
в вечную поруку круговую
на мгновенье мы вовлечены.
 

236. «Медленных стад колыханье в июле…»

 
Медленных стад колыханье в июле.
Вольное лето – твое ли, мое ли?
Пчелы покинули душные ульи,
липы в звенящем весь день ореоле.
 
 
Во поле травы стоять не устали…
Молнии в лужах остыть не успели…
Мы еще небо до дна не испили…
 

237. Кранах

 
Не зная ни страха, ни гнева,
стоят, улыбаются нам —
лукавая девочка Ева,
доверчивый парень Адам.
 
 
От них еще скрыто, что будет
и райское древо, и змей,
и яблоко, что их разбудит, —
настолько всех яблок вкусней.
 
 
И первое в мире признанье,
любовь, и блаженство, и стыд,
и первое в мире изгнанье,
когда их Господь не простит.
 
 
И те – материнские муки,
и тот – земледельческий пот,
и дети, и внуки, и внуки,
и весь человеческий род.
 
 
Его плодоносное древо,
привитое к райским корням…
Какая ж ты умница, Ева!
Готовься к бессмертью, Адам!
 

238. Зрелость

 
Вот и август, и ночи хоть выколи глаз.
Только звездные ливни день ото дня злее.
На ненужных губах тишина запеклась.
Я один; наливаюсь молчаньем и зрею.
 
 
Я один; посредине вселенной стою,
сопричастно цветам, и деревьям, и звездам,
бессловесную душу уверив свою,
что как будто для этого только и создан.
 
 
А дозрею – сорвусь ли желанной звездой
или яблоком с трепетной ветки свиданья —
и меня словно не было…
   Воздух густой,
августовская полночь, восторг мирозданья.
 

239. К яблоку

 
О яблоко с кружочком тени,
веселый сгусток сентября!
Двух самых высших тяготений
мир не узнал бы без тебя.
 
 
А вот любимая забыла,
она в слезах, я сам не свой.
Напомни ей, как это было, —
сорвись, сорвать себя позволь.
 
 
И, если перестанет плакать,
самозабвенно подари:
ей – ослепительную мякоть,
мне – тайну зернышек внутри.
 

240. Рифма

 
Ах, рифма… Это просто эхо,
повтор для путника в лесу.
Аукнешь – и пошла потеха:
не столько страха, сколько смеха,
а паутинка – на носу.
 
 
Захочешь снять – не тут-то было!
Слух от щекотки не спасти! —
Без романтического пыла,
синица, Моцарта свисти!
 
 
Ворчи, ручей, на встречный камень
(привыкший к этим нареканьям),
и, сосны, шумом великаньим
 
 
не заглушайте тишины…
Слова чуть-чуть напряжены…
 
 
А значит – длится паутинка…
 

241. Творчество

 
Учусь писать слова.
Всю жизнь – как первоклассник!
А надо мной листва —
невнятный сонм согласных,
и птица надо мной —
певучая, как птица.
И радости земной
в словах не уместиться!
 
 
Уж я пером насквозь
бумагу пробуравил.
Природа вкривь и вкось
живет вне всяких правил,
И вся земля в цветах —
прекрасных и червивых.
А я – увы и ах!
И пальцы все в чернилах.
 
 
Не верю букварю
и прописям спесивым.
О жизнь, благодарю
за то, что мне по силам
весь век, не зная слов,
в пылу восторга злого
искать за слогом слог —
а вдруг да выйдет слово!
 

242. «Так случается весною…»

 
Так случается весною:
выйдешь в сад – навстречу темень.
Сразу радостным смятеньем
с головы до ног набряк.
 
 
Тополя листвою бредят.
Снегу только и осталось —
неопрятнее, чем старость,
между яблонь дотлевать.
 
 
Ты же выглядишь героем —
так еще немноголетен,
так еще ни тем, ни этим
запятнаться не успел!
 
 
Никаких тебе отметин,
никаких тебе реликвий…
К темноте глаза привыкли,
к ветру влажному душа.
 
 
И гуляешь нараспашку
по всему пространству сада:
небеса-то, небеса-то —
весневеют небеса!
 

243. «Полдень. Поле. Разнотравье…»

 
Полдень. Поле. Разнотравье.
Усмехнусь, прохожий:
разнотравье, равноправье
всякой твари Божьей.
 
 
Ветром стебли пошевелит —
солнышко по граням.
Ни цветочка не обделит
шмель своим вниманьем.
 
 
И кузнечику не лучше,
скажем, чем улитке.
Одним словом – и живут же! —
Аж берут завидки.
 
 
В небе жаворонок вьется, —
отчего ж не виться?
Над землею вольно льется
радость очевидца!
 

244. «Вокруг меня весь мир собрался…»

 
Вокруг меня весь мир собрался:
клонилось небо над ручьем,
и ветер по вершинам крался,
и лес не помнил ни о чем,
и нити солнечные висли
на каждом дереве, —
   и мне
хотелось миг побыть без мысли —
со всей природой наравне.
 
 
И все же, как я ни старался, —
клонилось небо над ручьем,
и ветер по вершинам крался,
и лес не помнил ни о чем,
и нити солнечные висли
на каждом дереве, —
   и я
не мог избавиться от мысли
о связи неба и ручья.
 

245. Туча на исходе августа

 
И медленна, и неожиданна,
стрижей прижимая к земле,
легла тяжело и лежит она,
как злая ладонь на столе.
 
 
Без ливня, без грома, без молнии,
не туча – мгновенная ночь.
Такое по саду безмолвие —
и окриком не превозмочь!
 
 
И, видя вселенную аспидной
(лишь хрясть об дорожку да хрясть),
жуки так и падают на спину,
не дать чтобы небу упасть.
 
 
Покроюсь пупырчатой кожицей,
чуть шорох – и к дому бегом…
А туче – уже и неможется
ударить об стол кулаком.