355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Глеб Голубев » Голос в ночи » Текст книги (страница 8)
Голос в ночи
  • Текст добавлен: 6 сентября 2016, 15:40

Текст книги "Голос в ночи"


Автор книги: Глеб Голубев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Затишье перед бурей

Было такое чувство, словно я вырвалась из сумасшедшего дома, куда меня засадили совершенно здоровой и нормальной, – так спокойно и размеренно шла теперь жизнь.

По утрам доктор Жакоб обычно работал у себя в лаборатории на втором этаже. Иногда я заходила туда, но ненадолго, боясь помешать.

Тут царила строгая атмосфера. Хромом и сталью поблескивали в стеклянных шкафчиках инструменты. Жакоб и два молодых бородатых ассистента в накрахмаленных белых халатах возились со сложными приборами, изредка перебрасываясь фразами, звучавшими для меня загадочнее марсианских.

Они проводили опыты с собаками, большая свора которых носилась по всему саду, отпугивая от ограды редких прохожих, с обезьянами, кроликами, даже со змеями.

Я люблю всяких зверюшек. В детстве у меня долго жила лиса, и я увлекалась кроликами, расставаясь с ними каждый раз с горьким плачем. Так что в зверинце Жакоба я с удовольствием проводила целые часы. Я быстро подружилась со всеми собаками. Правда, змей я сторонилась. Змей я ненавижу и боюсь, не могу смотреть без содрогания на обыкновенного ужа, хотя все уверяют, будто они совершенно безвредны. Даже когда в кино или по телевизору показывают змей, я зажмуриваюсь и не открываю глаза, пока они не исчезнут с экрана.

Нередко Морис и боготворившие его ассистенты подвергали себя довольно жестоким, по-моему, опытам: силой самовнушения изменяли ритм сердца, за несколько секунд повышали у себя температуру на четыре-пять градусов, заставляли организм выделять больше инсулина. Все это контролировалось приборами.

Иногда они усыпляли друг друга и проделывали в гипнотическом сне удивительные вещи: вспоминали то, что казалось совсем забытым, моментально останавливали нарочно вызванное кровотечение (увидев это своими глазами, я начала верить в чудесную способность некоторых людей «заговаривать кровь»), вызывали самые настоящие ожоги прикосновением совершенно холодной металлической палочки.

Глядя на это, я начинала верить, что Морис ведет важную научную работу.

Специально для меня он самовнушением заставил однажды появиться у себя на запястьях кровоточащие стигмы, но я расплакалась, и Морис поскорее внушил себе, чтобы они исчезли.

Потом он еще раз повторил «явление стигм» на одной из своих «лекций с фокусами». Побывав на нескольких таких удивительных лекциях, я стала понимать, каким важным и нужным делом занимается Жакоб во время этих выступлений. Ведь он не только в очень живой и занимательной форме раскрывал перед самыми различными людьми новейшие научные знания и разоблачал всякие живучие суеверия, но и прямо тут, у всех на глазах, проводил сложнейшие опыты над своим мозгом и телом, исследуя их скрытые удивительные возможности.

Чего только он не проделывал! В несколько минут выращивал прямо на кафедре апельсиновое деревце с настоящими вкусными плодами, по примеру индийских йогов. Сыпал в хрустальную вазу с водой разноцветный песок – и тут же, как факир, вынимал его горстями совершенно сухим и даже рассортированным по цветам…

Его клали в саркофаг из толстого льда, закрывали ледяной крышкой и обвязывали сверху стальными цепями. Потом этот ледяной гроб запирали в автофургон-холодильник (лекция проходила в парке, на воздухе). Сотни людей глаз не сводили с фургона, но через десять минут улыбающийся Жакоб оказывался на свободе!

Он пришивал себе перчатку к руке – и без всякого обмана! Морис действительно прокалывал себе руку насквозь, не испытывая боли. На одной из лекций он даже проткнул себе насквозь шею острой рапирой, не повредив ни кровеносных сосудов, ни нервов. Это делалось перед рентгеновским аппаратом, установленным тут же, и все могли видеть, что рапира прошла возле самого позвоночника, а Морис шутил и улыбался!

И, показывая эти удивительные трюки, он каждый раз настойчиво напоминал и втолковывал слушателям, что для выполнения их вовсе не нужно обладать сверхъестественными способностями, быть факиром. Нет никакой мистики и чудес – все дело лишь в тренировке и силе воли, превращающей его тело в чудесный послушный инструмент.

Все равно я часто ужасалась, а потом, по дороге домой, начинала его отчитывать.

– Но я в самом деле не испытываю никакой боли, – со смехом уверял Морис. – Если хотите, это даже полезно для здоровья, как всякая физкультура.

Я не верила, и однажды он показал мне фотографию какого-то щуплого паренька с бледным, исхудалым лицом.

– Кто это?

– Я, – ответил Морис.

Глядя на его круглое, еще больше расплывшееся от широкой улыбки лицо, я ответила:

– Не может быть!

– Правда. Таким заморышем я был в тринадцать лет. Надо эту карточку тоже поместить в музей «чудесных исцелений»…

Я видела этот забавный «музей». Там хранились костыли, ставшие ненужными инвалидам, которых доктор Жакоб вылечил внушением от нервного паралича, висели фотографии прозревших слепцов и заговоривших немых.

– Трудно поверить, что я был неправильно сложен от рождения, – задумчиво продолжал Жакоб, рассматривая старую карточку. – Часто болел, мать таскала меня из одной клиники в другую. Мне это надоело, и я под влиянием всяких приключенческих книжек решил доказать – прежде всего самому себе, – что воля может творить чудеса. До сих пор помню, как лежал ночью в больничной палате, все кругом спали, а я стиснул зубы и думал: «Ты должен стать сильным, ты не чувствуешь никакой боли!» Повторял заклинание снова и снова, пока оно не вошло в мою плоть и кровь, и я в самом деле перестал ощущать боль. Врачи только головами качали.

– Напоминает рецепт доктора Ренара, – недоверчиво сказала я. – А он мне не очень помог.

– Ну, во-первых, он вам дал довольно примитивный рецепт. А во-вторых, много ли вы занимались самовнушением? «Надо себя дрессировать», любил говорить Чехов, и заниматься этим всю жизнь. Выйдя из больницы, я всерьез занялся тренировкой тела и воли и продолжаю каждый день.

– Занялись фокусами? – насмешливо спросила я.

– И довольно успешно, – ответил он, показывая на стену, где были развешаны самые удивительные дипломы, какие мне приходилось видеть.

«Чемпион факиров 1965 года…», «Известный во всем мире…», «Почетный член объединения „Магишес ринг“, „Лауреат Международного фестиваля иллюзионистов“ – у него была всемирная слава.

Но я не могла удержаться и подтрунивала над ним:

– Представляю, как интересно, наверное, проходят у фокусников профсоюзные собрания! Как они голосуют – поднимая отрубленные головы? А заболтавшегося докладчика, наверно, просто превращают в невидимку или окаменевшую статую?

– Вы все смеетесь, а когда меня изгнали из университета и настали трудные времена, цирковые выступления очень помогли не сдаться. А то бы мог и сломиться, пойти на попятный, как старик Анри.

Он помрачнел от воспоминаний, помолчал, а потом добавил:

– Учтите еще одно: деньги, которые я добывал факирскими фокусами в поте лица своего, пошли целиком на науку. Без них никогда бы я не имел такой лаборатории. У нас в стране за год отпускается на исследования высших психических способностей человека денег в два раза меньше, чем стоит один средненький танк…

– Неужели?

– Официальные данные. А вы говорите – фокусы… Но главное, я научился хорошо владеть своим телом и волей. Теперь могу на несколько минут останавливать свое сердце, выдерживать на грудной клетке, волевым усилием напрягая мышцы, до полутонны груза. Даже аппендицит мне вырезали без наркоза – я просто „выключил“ боль.

– Вот бы мне научиться! Я ведь реву, уколов палец булавкой.

– Уверен, все люди могут научиться владеть собственным телом и управлять своей психикой. Для этого мы и работаем. И до чего же интересно!

Круглое лицо его раскраснелось, глаза блестели. Увлекшись, он опять начал продевать сквозь щеку горящую сигарету, но я уже привыкла и не пугалась.

– Удивительные открываются просторы! Скажем, боль. Она необходима как сигнал о нарушениях в работе организма. Но эту ее защитную роль не надо преувеличивать. В чудесной сказке Кэрролла Белая Королева вскрикивала до удара, а не после него. Не так глупо и забавно, как может показаться. Обратите внимание: когда наступите невзначай босой ногой на гвоздь или на острый камешек, то сначала машинально отдергиваете ногу, а боль ощущаете лишь потом. Информация об опасности попадает в мозг быстрее, чем болевые ощущения. Так что боль нередко оказывается для организма бесполезной, а в больших количествах даже вредной, ослабляя его. Дать людям способность контролировать чувство боли, „выключать“ его по желанию – разве не заманчиво?

Во время таких бесед в лаборатории, за чашкой утреннего кофе или в машине по дороге домой после лекции Морис делился своими замыслами и мечтами. Мы совершали прогулки в горы, подальше от шумных туристов. Было даже странно сидеть в сосновой роще на теплых, нагретых солнцем замшелых камнях и смотреть, как внизу непрерывным потоком мчатся вдоль Лазурного берега автомашины со всего света и толпы людей муравьями снуют по улочкам Монтре, а вокруг нас – первозданная тишина.

Или мы заплывали на лодке далеко от берега, оставаясь наедине с небом и лохматыми облаками. Я смотрела на облака, опустив руки в ласковую воду, а Морис рассказывал о том, как было бы интересно овладеть секретами памяти, чтобы научиться управлять ею – вспоминать в малейших деталях любое пережитое прежде событие или за считанные минуты запечатлевать в мозгу знания и навыки, на приобретение которых пока приходится тратить годы.

– Опыты показывают, что практически мы запоминаем все, – говорил он. – Только, к сожалению, далеко не все можем вспомнить по желанию. Прежние впечатления таятся где-то в глубинах подсознания, а как добраться к ним, мы не знаем.

Очень увлекательно он фантазировал о том, какие удивительные возможности откроются перед людьми, когда удастся наконец познать в деталях, как преобразуются в мозгу все ощущения, воспринимаемые нашими органами чувств.

– Представляете, если мы раскроем электрохимический код, с помощью которого изображение где-то в глубинах нашего мозга превращается в образ, то сможем вернуть зрение всем пораженным слепотою людям! Или подключить к нашему мозгу органы чувств любого существа – все равно, человека или животного – и посмотреть на мир его глазами. Разве не заманчиво увидеть то же, что и орел, парящий в небе, или, скажем, ныряющий в глубины океана кашалот? Вполне возможно, если мы научимся передавать по радио в наш мозг соответствующие импульсы от органов чувств кита или птицы.

– Ну, это уже фантастика!

– Ничуть. Когда вы прикасаетесь к чему-нибудь, вы ведь не замечаете, что ваш мозг находится не в кончиках пальцев, а на расстоянии доброго метра от них. Увеличьте расстояние до тысячи километров, и вы не заметите, потому что радиоволны преодолеют его все равно быстрее, чем бегут нервные импульсы вдоль руки. Так что, оставаясь на Земле, у себя в комнате, вы сможете отправить свои органы чувств на другие планеты, все видеть, слышать, ощущать, обонять, осязать воочию!

– Вы мечтаете, как улучшить человека и сделать его сильнее, – покачала я головой. – А другие надеются с помощью ваших открытий превратить людей в послушных рабов, в живых роботов…

– Да, вы правы. – Жакоб сразу помрачнел. – Таких, к сожалению, немало. Как меланхолически заметил один философ: „Когда в науке делается открытие, дьявол сразу же хватается за него, пока ангелы обсуждают, как его лучше использовать…“ И огонь становится не добрым, опасным, если он не горит в печке, а охватывает дом. Надо бороться, чтобы наши открытия не попадали в грязные руки проходимцев. Вот я с ними и воюю. Но нелегко. Ведь каждого жулика приходится разоблачать заново. Об этом напоминал в свое время еще Энгельс…

– Энгельс? – переспросила я.

– Да.

– Он тоже занимался разоблачением шарлатанов?

– И весьма успешно. Написал специально статью по этому поводу – „Естествознание в мире духов“.

– Простите за мой вопрос, но… вы – коммунист? – не удержалась я.

Доктор Жакоб посмотрел на меня с усмешкой и ответил:

– Допустим, да. А вы боитесь довериться коммунисту?

– О нет, что вы, – пролепетала я и поспешно добавила – Но я вас перебила. Так что же говорил Энгельс?

– Не помню дословно, но смысл такой: пока не разоблачишь каждое отдельное мнимое чудо, у шарлатанов остается достаточно почвы под ногами. В том-то и трудность.

Морис рассказал мне историю Пауля Дибеля. Он был простым рабочим, шахтером и жил неподалеку от одного селения в Баварии, где мистики устроили очередное „чудо“: у крестьянки Терезы Нейман каждую пятницу начали появляться кровоточащие стигмы как напоминание о муках распятого Христа. Суеверные люди стали совершать паломничество, чтобы получить благословение новоявленной „святой“.

Дибель с юности увлекался фокусами и знал их секреты. Он начал под именем факира Зин-Долора повторять на арене местного цирка все „чудеса“, происходившие с Терезой Нейман, объясняя зрителям их вовсе не божественную природу.

– Прошло тридцать лет, – сказал Жакоб. – Дибель уже умер, а Тереза Нейман стала старухой. Но к ней по-прежнему приходят тысячи богомольцев.

– Да, суеверия живучи, я тоже об этом думала, – сочувственно кивнула я и рассказала о своих размышлениях во время гнетущего бессильного одиночества, так замучавшего меня, когда проклятый голос заставлял тетю то впадать в детство, то никого не узнавать.

– Суеверные предрассудки людей, живущих в глухих долинах у подножия „Игрища дьявола“, еще можно как-то понять, – продолжал доктор Жакоб. – Но ведь и „просвещенные интеллигенты“ не отстают. Во время Всемирной выставки в Нью-Йорке американские психологи попробовали подсчитать, какой процент среди посетителей составляют суеверные люди. Они решили проверить их лишь на одном из многих суеверий, широко распространенных в Штатах: кто пройдет под лестницей-стремянкой, того, дескать, ждут большие неприятности.

– Есть такая примета? – удивилась я.

– Каких только нет! В одном из павильонов на самом пути, как будто случайно, поставили такую лестницу. Она была высокой, проходили под ней совершенно свободно, а иначе приходилось делать крюк. И фотоэлементы незаметно подсчитывали всех, кто обходил лестницу стороной. Знаете, сколько таких оказалось?

– Не буду гадать. Много?

– Семьдесят процентов из нескольких миллионов посетителей! И не удивительно: ведь суеверия выгодны, их усиленно насаждают, поддерживают. Сейчас в Америке не меньше тысячи газет ежедневно печатает предсказания астрологов. Там насчитывается около тридцати тысяч официально практикующих „звездных предсказателей“, выкачивающих за год из карманов простаков кругленькую сумму в двести миллионов долларов. Эти бы деньги на научные исследования! Да хотя бы просто на нужды образования – ведь на них можно кормить в течение двух лет бесплатными завтраками всех американских школьников. Но, чтобы открыть людям глаза, нужно уличить и разоблачить каждого из этих тридцати тысяч шарлатанов…

В увлекательных беседах и прогулках незаметно пролетело десять дней. Жить в мире доктора Жакоба было очень интересно. Я хорошо узнала Мориса, мы подружились. Я даже начала писать его портрет, сразу в двух ликах: за опытами в лаборатории и в чалме и набедренной повязке. Получалось любопытно, работа меня захватила – вот насколько я пришла в себя.

Мрачные и тревожные мысли я старалась гнать прочь, но это плохо удавалось. Особенно часто я задумывалась: откуда взялся второй голос – дядин?

Морис тоже был озадачен:

– Может быть, ей только кажется, что она его слышит? Горан ей внушает эту галлюцинацию…

– А если тетя слышит голос покойного дяди Франца на самом деле? – допытывалась я. – Значит, она больна? Сходит с ума?

Морис успокаивал меня, но тревога не проходила.

Каждые два-три дня я звонила доктору Ренару. С тетей все было хорошо, полное впечатление, что она совершенно выздоровела, старался он меня порадовать. Но я не могла избавиться от мысли, что затишье это перед бурей.

И буря грянула…

Вечером, когда мы весело болтали с Морисом и матушкой Мари, вдруг зазвонил телефон – требовательно, настойчиво.

– Наверное, Вилли, – обрадовался Жакоб, хватая трубку. – Похоже, междугородная… Но это был не Вилли.

Жакоб тут же передал трубку мне, и я услышала взволнованный голос доктора Ренара:

– Алло, это вы, Клодина? Алло!

– Да, да, я слушаю!

– Приезжайте немедленно: она хочет вас видеть.

– Что случилось?

– Она собирается вызвать нотариуса и сделать какие-то распоряжения. Хочет, чтобы вы присутствовали. Слышите?

– Да, слышу. Одну минуточку, доктор… – Прикрыв ладонью трубку, я повернулась к Жакобу: – Она требует нотариуса. Что делать?

– Ага, началась решительная атака, – пробормотал Морис. – Они нас опережают. Надо ехать.

Я кивнула и сказала в трубку:

– Дорогой доктор, я еду! Сейчас же выезжаю, ближайшим поездом.

Положив трубку, я посмотрела на Жакоба.

– Поезжайте и постарайтесь ее переубедить, – сказал он. – Как только появится Вилли, мы поспешим к вам на помощь. Попытайтесь любым способом к тому времени перевести ее в другую комнату – хоть на одну ночь…

– Вы говорите так, словно не очень верите в успех.

– Да, отговорить ее вам вряд ли удастся, – честно признался Морис. – Но хоть потяните время. Старайтесь отговаривать ее спокойно, логично, не горячась, всячески подчеркивайте, что считаете ее совершенно здоровым и разумным человеком. И непременно звоните мне каждый вечер – от шести до семи. Я буду дежурить у телефона.

Возвращение в ад

Тетя встретила меня приветливо и тепло, так что у меня немножко отлегло на сердце.

Она искренне радовалась моему возвращению, выглядела совершенно спокойной, здоровой, нормальной, словно все недавние ужасы мне приснились в кошмарном сне. Тетя пополнела, на щеках у нее появились прежние лукавые ямочки, которые в детстве я любила, бывало, целовать, уходя спать.

Как в добрые, безмятежные старые вечера, мы снова сидели втроем на веранде и пили чай с душистым клубничным вареньем. Тетушка заботливо расспрашивала, не устала ли я в Париже. Доктор Ренар посасывал кривую трубочку. В дверь заглядывали то кухарка, то Розали и умилялись.

Тетя не поминала о нотариусе, а я не задавала никаких вопросов.

Спокойным и безмятежным выдалось и утро следующего дня.

Перед завтраком мы с тетей и доктором Ренаром бродили по саду, слушая веселую перекличку птиц и болтая о всякой всячине. И только когда сели за стол, тетя мимоходом вдруг сказала:

– Да, я звонила нотариусу, он сегодня приедет.

Стараясь говорить так же спокойно и буднично, как она, я спросила:

– А зачем тебе нужен нотариус, тетя?

– Составить одну бумагу. Я тебе потом расскажу. До конца завтрака я сидела как на иголках.

Со стола убирали посуду. Доктор Ренар ушел в сад, чтобы, как всегда, вздремнуть на скамейке в укромной тени.

Мы с тетей остались одни, и она сказала:

– Я много думала последние дни и твердо решила: нам надо изменить свою жизнь. Мы не так живем, недостойно…

Она строго посмотрела на меня. Я молчала, ожидая продолжения.

– У нас слишком много денег, и они мешают нам жить так, как пристало порядочным людям. Я решила оставить себе только этот дом, а все деньги отдать на святые дела. Такова и воля Франца. Он сегодня снова подтвердил ее, – сказала она так просто, словно речь шла вовсе не о человеке, умершем почти год назад. – Ты неплохо зарабатываешь, нам хватит, если, конечно, ты не бросишь меня.

Дальше молчать уже было неприлично, и я торопливо проговорила:

– Конечно, нет, тетя, как ты могла подумать! А кому ты решила отдать деньги?

– „Братству голосов космического пламени“.

Я помнила наказ доктора Жакоба и как можно спокойнее и мягче спросила:

– Но почему именно им, тетя? Можно передать деньги какому-нибудь фонду защиты детей. Наконец, просто раздать нуждающимся. А это „Братство“… Ты ведь его совсем не знаешь, никогда у них не была. Почему тебе захотелось отдать деньги именно им?

Этого говорить не следовало.

Тетя сразу помрачнела, насупилась, замкнулась, словно улитка, поспешно прячущаяся в раковину.

– Ты опять пытаешься изобразить меня ненормальной? – грозно спросила она.

– Нет, что ты! Просто меня немного удивило твое решение. Ведь мы ничего не знаем об этих „братьях“…

– Это он почему-то думает о них плохо. А я знаю, что они достойные, честные люди и творят добрые дела. Поэтому и хочу им помочь…

Я все-таки не удержалась и спросила:

– Так тебе сказал голос?

Этого мне совсем не следовало говорить!

Тетя встала и безапелляционно сказала:

– Пожалуйста, после обеда никуда не отлучайся. Приедет нотариус. И доктора Ренара попроси, пожалуйста, от моего имени не уходить. Вы подпишетесь как свидетели, – и, не ожидая моего ответа, ушла к себе.

Я побежала в сад, нашла доктора Ренара, дремавшего на скамейке в глухой аллее с газетой в руках, поспешно и не очень вежливо разбудила его и рассказала о нашем разговоре.

Он выслушал меня не перебивая, но ничего не ответил.

– Что же вы молчите? Посоветуйте, что делать.

– Не знаю, – беспомощно ответил старик, пожимая плечами. – Я совсем запутался, Кло.

– Надо ей помешать!

– Как?

– Ведь она ненормальна, надо ей запретить подписывать эту бумагу.

– Она совершенно нормальна, – покачал головой Ренар.

– Но ведь ей внушил это голос!

– Это вы утверждаете с доктором Жакобом. Но доказательств нет. Как медик, постоянно наблюдающий за нею, я должен сказать, что она действительно была одно время нездорова, но теперь поправилась.

– Поэтому тетя и приглашает вас в свидетели вместе со мной – именно потому, что вы думаете, будто она выздоровела. Но она больна, больна, уверяю вас!

– Любой консилиум признает ее совершенно здоровой и юридически дееспособной. Скорее вас, дорогая моя, признают ненормальной, послушав ваши рассуждения о каком-то голосе, что-то внушающем тете.

Доктор Ренар рассуждал трезво. И все-таки нужно же что-то предпринять!

Я кинулась звонить Жакобу, все время оглядываясь на дверь – как бы не вошла тетя. Но никто не отвечал, даже матушка Мари, видно, куда-то ушла.

Злиться было бесполезно. Ведь мы договорились, что я буду звонить по вечерам. Не мог же Морис целыми днями сидеть у телефона, словно на привязи.

Я снова помчалась в сад, нашла доктора Ренара в задумчивости расхаживающим по аллейке и, с трудом переводя дыхание, попросила:

– Милый доктор, а вы не можете все-таки объявить ее ненормальной? Хотя бы на несколько дней, пока Морис что-нибудь не придумает…

– Но моя врачебная честь… Как вы могли мне предложить это? – ответил он, насупившись, таким тоном, что я пожалела о своей просьбе, и проговорил наставительно: – „Если хочешь поступать честно, принимай в расчет и верь только общественному интересу, а не окружающим людям. Личный интерес часто вводит их в заблуждение…“

– Опять Гольбах? – сердито спросила я.

– Нет, Гельвеций, – и грустно добавил, опустив седую голову: – Я и так уже начал ей лгать из-за вас, Клодина…

Обед прошел в тягостном, похоронном молчании. А вскоре после обеда за воротами раздался требовательный гудок автомобиля.

Я никогда не встречалась с нотариусами и представляла их по читанным в детстве романам Диккенса. Поэтому, когда вместо зловещего сухопарого старика крючкотвора в торжественном черном сюртуке появился совсем молодой человек спортивного вида, я изумилась. И приехал он не в старомодной карете, а в новеньком ядовито-красном „ягуаре“.

Молодой человек, с машинальной учтивостью склонив стриженую голову, внимательно и безучастно выслушал, что ему сказала тетя, и деловито застучал на привезенной портативной машинке. Через несколько минут он положил на стол документ, который нам предстояло подписать.

Тетя дважды внимательно прочитала его и твердо, решительно подписалась. Потом как свидетель подписался доктор Ренар, стараясь не смотреть в мою сторону.

Настала моя очередь. Теперь они все трое смотрели на меня: тетя – сердито и требовательно, со все нарастающим гневом, старенький доктор Ренар – сочувственно и, как мне показалось, виновато, а молодой нотариус – просто с досадой на непонятную задержку.

– Ну? – насупилась тетя.

Я взяла ручку и подписала, стараясь не разрыдаться. Глаза мне застилали слезы, я ничего не успела прочитать, кроме заголовка „Дарственная“ и первых двух строчек:

„Я, нижеподписавшаяся, Аделина-Мария Кауних, находясь в здравом уме и твердой памяти…“

Швырнув ручку на стол, я убежала в сад и там наплакалась вдоволь. Несколько раз мимо проходил озабоченный доктор Ренар, негромко окликая меня. Но я забилась в самую глушь кустов и не отзывалась.

Так я просидела до темноты, а потом пошла в кафе у шоссе и позвонила Жакобу.

– Н-да, все осложняется. Жаль, что не удалось отговорить ее, – сказал он, выслушав мой рассказ. – Хотя, впрочем, это вряд ли было возможно. Уж они, конечно, постарались ее обработать как следует. Так что не огорчайтесь. А вот вам подписывать, пожалуй, не стоило.

Помолчав, словно ожидая от меня ответа, он добавил:

– Попробуем задержать вступление дарственной в силу. Что-нибудь придумаем. Вы слышите меня?

– Слышу.

– Но не верите, да?

– Вилли ваш приехал наконец? – ответила я встречным вопросом.

– Звонил, что завтра прилетает. Мы с ним сразу же приедем. Можно будет остановиться у доктора Ренара?

– Думаю, да. Он проникся к вам большим уважением.

– Предупредите его, пожалуйста, но так, чтобы никто больше не знал о нашем приезде, – как бы их не спугнуть.

Подумав, он добавил:

– Может, вам подать жалобу на незаконность дарственной? С тетей вы, правда, окончательно поссоритесь, но хоть время выгадаем. Впрочем, бессмысленно. Вы же сами подписались свидетельницей, а теперь вдруг придете с жалобой. Глупо. Ладно, потерпите еще, а потом я все возьму в свои руки.

„А что толку?“ – хотела я спросить, но удержалась.

– Пожалуйста, до нашего приезда не оставляйте тетю ни на минуту одну. Пересильте себя, сделайте вид, будто ничуть не сердитесь. Следите за нею днем и ночью, ни на миг не выпускайте ее из виду!

– Почему? Зачем вы меня пугаете?

– Я вас не пугаю, а просто прошу быть внимательной. Дело приняло серьезный оборот, мало ли что может случиться, – туманно ответил Морис.

Я так устала, что не стала больше его расспрашивать, попрощалась и по тропинке, смутно белевшей в лунном свете, побрела домой.

Ночь была тихой, приветливой, мирной. Уютно и ласково сияли огоньки в селении под горой. Там, кажется, пели…

Мной овладела полная апатия. Хотелось одного: поскорее добраться до постели и завалиться спать. Пропади они пропадом, этот голос и все тревоги!

Я спала до утра как убитая. А потом одно событие за другим начали обрушиваться лавиной, и все понеслось, завертелось, словно в детективном фильме…

Весь день я неотступной тенью ходила за теткой по пятам, стараясь беззаботно и весело болтать и все время с тревогой ожидая какого-нибудь происшествия: ведь не случайно Морис велел быть настороже?

Откуда ждать нападения? Я вспомнила, что рассказывал доктор Жакоб о внушенных преступлениях, и на сердце становилось все беспокойнее…

Но день прошел мирно и спокойно. И, кажется, я хорошо сыграла свою роль: тетя опять подобрела, ледок, образовавшийся между нами после вчерашнего, растаял.

Доктор Ренар охотно согласился приютить у себя Жакоба с его приятелем-инженером.

– Хоть на целый месяц – мне будет только веселее…

После обеда он ушел к себе, чтобы приготовиться к встрече гостей. К ужину опоздал, подмигивал мне, делал таинственные знаки, а улучив удобный момент, шепнул, как опытный заговорщик:

– Приехали. Передают вам привет.

Мне стало смешно. Очень уж все, несмотря на серьезность положения, напоминало игру в сыщиков. Даже доктор Ренар увлекся и чувствует себя великим конспиратором…

Вечером, когда тетя ляжет, я хотела навестить Мориса и познакомиться с долгожданным Вилли. Но все получилось иначе.

После ужина тете стало плохо. Она жаловалась на резкую боль в желудке. Поставили тарелку, но боли становились все сильнее. Я позвонила доктору Ренару.

Он осмотрел тетю, побранил нас за грелку и озабоченно сказал:

– Похоже на приступ аппендицита. Надо ее немедленно отвезти в больницу.

Я тут же отвезла напуганную тетю в Сен-Морис. Там врачи тоже решили, что у нее острый аппендицит, и даже начали готовить тетю к операции. Но, к счастью, утром ей стало немножко лучше, она заснула.

В полдень я уже могла уехать домой, – тетя явно поправлялась, хотя врачи хотели еще понаблюдать за нею. Видимо, просто утка с грибами, приготовить которую тетя давно просила Лину, оказалась слишком тяжела для ужина. Или грибы попались не очень свежие.

Едва я вернулась домой, пришли доктор Ренар, Морис и такой же круглолицый и коротко остриженный молодой человек меланхолического вида.

– Познакомьтесь с Вилли, – представил его Жакоб, похлопывая по плечу.

Не очень похож на технического гения…

– Как тетя? – спросил доктор Ренар.

Я рассказала.

– Значит, она еще побудет в больнице? – обрадовался Морис. – Превосходно! Вилли, беги за аппаратурой. Мы сейчас же обследуем ее комнату. Нельзя упустить такую возможность.

Вилли ушел, а Морис торжественно сказал доктору Ренару:

– Я попрошу и вас, уважаемый коллега, присутствовать при этой маленькой вынужденной операции, чтобы ни у кого не возникало сомнений в благородстве и чистоте наших намерений.

У старика был недовольный и смущенный вид.

– „Всякого рода беспринципная деятельность приводит к банкротству…“ – произнес он.

Но Жакоб сделал вид, что не расслышал.

– Вот и Вилли. Быстро, не будем терять времени.

Инженер достал из сумки целую кучу хитрых приборов, и они с Жакобом начали методично, сантиметр за сантиметром обшаривать пол, потолок, стены.

Доктор Ренар, нахохлившись, сидел у окна.

– Ни-че-го, – сказал Вилли. – Теперь мебель.

Они так же тщательно осмотрели всю мебель, настольную лампу, рамки картин, занавески на окнах, обшарили со своими приборами всю кровать… Осмотрели и соседнюю комнату.

– Непонятно, – обескураженно пробормотал Жакоб, озираясь вокруг.

– Можешь быть спокоен, мы проверили все, – меланхолично откликнулся Вилли, сматывая провода и укладывая приборы в сумку. – Здесь нет никаких приемников.

Жакоб стоял посреди комнаты, покачиваясь на носках, и повторял:

– Совсем непонятно…

Загадки продолжались. Вечером вдруг раздался звонок. Я взяла трубку. Незнакомый женский голос спросил:

– Госпожа Кауних?

– Нет, это ее племянница. Что вы хотели?

– Могу я попросить фрау Кауних?

– Она в больнице. Что вы хотели?

– О, какая жалость! А что с ней?

– Подозревали приступ аппендицита, но, кажется, обошлось.

– Она находится в больнице в Сен-Морисе?

– Да. А кто это говорит?

Трубка не ответила, хотя я некоторое время слышала в ней притаенное дыхание. Потом раздались гудки отбоя. Кто это был?

А утром позвонили из больницы и сказали, что тетя чувствует себя вполне здоровой и просит поскорее приехать за нею.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю