Текст книги "Ярость ацтека"

Автор книги: Гэри Дженнингс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

42

По пути к пирамиде мы ехали в карете через обширную плантацию агавы – растения, служившего сырьем для пульке, хмельного ацтекского напитка.

– Индейская легенда гласит, что Чолула и Теотиуакан были построены народом великанов, сыновьями Млечного Пути, – рассказывал Карлос. – Эти великаны обратили в рабство ольмеков, первый великий индейский народ. Однако у ольмеков нашелся мудрый вождь, по наущению которого они устроили для великанов пир, угостили их пульке, а когда те напились, всех перебили.

Я ухмыльнулся Карлосу.

– Будучи человеком здравомыслящим и не находясь под влиянием суеверий и бабушкиных сказок, лично я сомневаюсь в существовании великанов.

– Жаль, – сказал Карлос. – А наш самый лучший свидетель из того периода, Берналь Диас, верил. Он был солдатом Кортеса и впоследствии написал хронику Конкисты, в которой утверждал, что ацтеки убедили его в правдивости этой истории, показав кости великанов.

Увидев выражение моего лица, Карлос рассмеялся.

– Не переживай, amigo, мы ведь не знаем, что за старые кости демонстрировали индейцы Диасу.

– Так, выходит, эта церковь была построена на том самом месте, где происходили кровавые жертвоприношения? – спросил я, кивком указав в сторону крытой желтой черепицей церкви, стоявшей на вершине пирамиды.

– Поразительно, – сказал Карлос. – Ты уже начинаешь рассуждать, задаваться вопросами, стремиться к истине.

Я выразительно постучал пальцем по виску.

– Ну как мне не использовать мозги, когда вы без конца начиняете их знаниями? И, раз уж на то пошло, мне хочется узнать, какими были те люди, о которых вы говорите как о моих предках. Я слышал немало историй об их жестокости. Разве это не так?

– Многие из этих рассказов правдивы, вероятно, даже большинство из них. Мы уже говорили о том, что лежало в основе кровавых жертвоприношений, о договоре ацтеков с богами...

– Кровь в обмен на дождь и солнечный свет, чтобы росли кукуруза и бобы.

– Вот-вот. Конечно, человеческие жертвоприношения – это не то, чем стоит гордиться, точно так же как не являются предметом гордости и творимые христианами кровопролития. Однако нельзя оценивать цивилизацию исключительно по ее ошибкам, в противном случае нам пришлось бы судить обо всех европейцах, начиная с греков и римлян, только по чинимым ими бесконечным бойням, и забыть о том вкладе, который они внесли в развитие мировой культуры. Да, кстати, ты слышал о резне, которая имела место в Чолуле?

Я отрицательно помотал головой, и Карлос продолжил:

– Это произошло, когда Кортес, высадившись на побережье, направлялся к Теночтитлану, столице ацтеков. Правда, рассказы об этом печальном событии противоречивы, поскольку испанская и индейская версии кардинально расходятся.

Мы приближались к самой большой пирамиде на земле, и Карлос рассказывал мне историю, имеющую к ней прямое отношение, историю об убийствах и жажде крови. Название «Чолула» означает на языке науатль «место источников». До прихода Кортеса этот город славился своими гончарами, и на столе всех индейских правителей красовалась изготовленная здесь посуда.

Чолула находилась на том пути через горы, который выбрал Кортес, чтобы попасть с побережья в столицу Мотекусомы, и Великий Завоеватель сделал там остановку, чтобы перед походом на Теночтитлан завербовать новых союзников. Ему без труда удалось склонить к союзу племена, населяющие побережье, и Кортес полагал, что жители Чолулы, давние враги Мотекусомы, тоже его поддержат. Чолула поразила конкистадора. Он сказал, что этот «хорошо укрепленный и стоящий на ровной почве город превосходит красотой все города Испании». С вершины великой пирамиды Кортес увидел «четыре сотни башен великих мечетей»: как выяснилось, он перепутал храмы и пирамиды индейцев с молитвенными сооружениями мавров, но тем не менее воздал должное их великолепию. Однако, полагая, что сможет привлечь здешних жителей на свою сторону, дабы совместно выступить против ацтеков, Кортес ошибся: жрецы Чолулы заявили, что чужеземцы враждебны богам этой земли и должны быть изгнаны. В этом боги помогут индейцам, но если те позволят пришельцам осквернить храмы, Повелитель Вод пошлет страшное наводнение, великий потоп.

Трудно сказать, как именно это им удалось, но испанцы сумели собрать на главной площади всех его видных жителей, причем без оружия, после чего перекрыли все пути к отступлению, напали на них и начали безжалостное избиение. Погибли тысячи людей.

Впоследствии Кортес утверждал, будто бы лишь опередил коварных индейцев, замышлявших напасть на его людей, чтобы угодить Мотекусоме: будто бы они собирались убить всех конкистадоров, оставив в живых лишь несколько человек для последующего жертвоприношения. По словам Кортеса, об этом заговоре сообщила донье Марине, его личной переводчице, одна старая индианка.

Согласно этой версии, старухе было поручено подружиться с доньей Мариной и разузнать побольше о чужеземцах, а поскольку Малинче была молодой, красивой и богатой женщиной (Кортес не жалел для своей возлюбленной подарков), умевшей располагать к себе людей, индианка рассказала ей о заговоре в надежде на то, что донья Марина избежит смерти и впоследствии выйдет замуж за одного из ее сыновей. Но получилось по-другому: донья Марина сообщила о заговоре Кортесу, который сам устроил ловушку для индейцев.

Но, как сказал Карлос, по мнению доминиканского монаха Бартоломе де Лас Касаса, одного из величайших и самых правдивых историков той эпохи, на самом деле эта резня вовсе не была ничем спровоцирована, Кортес устроил ее лишь затем, чтобы нагнать на индейцев страху и подавить у них даже мысль о возможном выступлении против него.

– Так кто же из них все-таки прав, сеньор? – спросил я. – Действительно ли мои индейские предки собирались в тот раз перебить моих испанских предков, или Кортес хладнокровно убил тысячи невинных, чтобы запугать ацтеков и вынудить их к повиновению?

Карлос улыбнулся.

– Видишь ли, amigo, наверняка я знаю только одно: ко всем словам давно умерших людей нужно относиться с большим уважением.

43

Пора было уезжать из Пуэблы. Носильщики из Теотиуакана возвращались домой, и для преодоления следующего отрезка пути на юг экспедиция наняла новых. Из «старых» работников остался только я.

Карлос отправился в город, чтобы пройтись по главной площади, которая так ему нравилась. Тем временем погонщики и прочие слуги собрались в лагере на окраине Пуэблы, чтобы подготовить припасы и снаряжение для долгого путешествия на юг. Я как раз закончил навьючивать на своего мула имущество Карлоса, когда подошедший священник ударил меня по спине тростью, заявив:

– Ты! Пойдешь со мной!

Эх, можете сами представить, по каким местам обидчика прогулялась бы эта самая палка, оставайся я до сих пор кабальеро.

Священника звали брат Бенито. Это был отвратительный субъект: тощий, сутулый, с грубыми чертами лица, носом-луковицей и глазами навыкате. Самый неприятный тип во всей экспедиции.

– Поможешь другому пеону погрузить мои припасы.

Большинство индейцев и метисов, которых у нас в колонии называли пеонами, были людьми бедными, но трудолюбивыми и честными. Однако новый помощник брата Бенито оказался самым настоящим вороватым lépero. Я понял сие сразу, как только увидел этого чертова ублюдка с бегающими глазками. Вздумай он хоть прикоснуться к вещам Карлоса, его зад живо познакомился бы с моим сапогом, но мне не было никакого дела до того, украдет ли он у Бенито имущество или вообще перережет тому глотку. Священник был груб со слугами и зачастую несправедливо, без всякой вины, подвергал людей побоям.

Я укладывал вещи брата Бенито, когда на землю упала какая-то книга. Я опустился на колени, чтобы поднять ее, и мой взгляд привлек французский заголовок на первой странице под обложкой: «L’École des Filles» – «Школа девиц». Содержание книги сводилось к тому, как некая опытная и сведущая женщина наставляет девственницу в искусстве любви, рассказывая ей о разных способах удовлетворения страсти, причем предпочтение отдается позиции «женщина сверху». А вот на обложке было написано, что это житие Блаженного Августина.

Ну и ну! Такого рода книги церковь называет pornos graphos, а в народе говорят, что при их чтении страницы перелистывают одной рукой, тогда как другая предается греху Онана.

Выходит, брат Бенито настоящий сластолюбец. Само-то по себе это не диво, кто из мужчин не сластолюбец, но вот пристало ли подобное человеку, носящему монашескую сутану?

Неожиданно книгу вырвали у меня из рук. Я воззрился на брата Бенито. Он сердито смотрел на меня, в кои-то веки лишившись дара речи.

– Простите, брат. Я увидел книгу. – Я указал на обложку и пояснил: – Я люблю смотреть на слова, которые читаете вы, ученые люди. Может быть, когда-нибудь и я овладею этим искусством, а?

– Так ты не умеешь читать?

– Конечно нет. Нас ведь этому не учат.

Бенито запрятал книгу подальше в свой вьюк, но продолжал смотреть на меня с подозрением.

У этой вонючей маленькой жабы не хватало духа допытываться до правды. Монах явно пребывал в затруднении: ведь если вдруг я солгал, что не умею читать, и донесу на Бенито, даже сутана не спасет его от инквизиции.

В конце концов монах отошел, а мы продолжили работу. В самый последний момент я приметил, как lépero сунул что-то себе в карман. Как я уже говорил, если бы это касалось моего amigo Карлоса, я бы мигом выяснил, что он стащил, и наказал вора прямо на месте, но сейчас промолчал. Зато не промолчал монах, он вдруг выскочил из-за дерева, где прятался, и, указывая на lépero, истошно заверещал:

– Вор! Вор!

Сбежался народ, и вскоре брат Бенито, размахивая цепочкой с серебряным крестом, уже жаловался сержанту, командовавшему нашим военным эскортом:

– Видите! Этим попрошайкам нельзя доверять, они готовы даже священную реликвию украсть ради кружки пульке.

Он указал на lépero.

– Всыпьте ему двадцать плетей и отошлите обратно в город.

Потом Бенито хмуро посмотрел на меня и добавил:

– Всыпьте им обоим по двадцать плетей.

– Но я ничего не сделал! – воскликнул я.

– Все вы одним миром мазаны. Выпорите их.

Я застыл, не зная, что делать. Можно, конечно, вырваться и бежать, но это значит расстаться с экспедицией и лишиться такого надежного прикрытия. Но подвергнуться порке, когда я ни в чем не провинился!

Солдаты повели меня к дереву рядом с тем, которое выбрали для ворюги lépero, и прикрутили мои запястья к низко свисавшей ветке.

В напряженном ожидании я прислушивался к тому, как хлестали вора, вскрикивавшего при каждом ударе. Оно и не диво: двадцать плетей располосуют спину в кровь и оставят шрамы на всю жизнь. Я подергал ветку, к которой меня привязали, жалея о том, что не оказал сопротивления. Эх, надо было убить парочку гачупинос и сбежать, а там будь что будет.

Наконец пришел мой черед. Я напрягся, когда экзекутор встал за моей спиной и щелкнул плетью. Забавляясь, сержант повторил щелчок дважды, чтобы заставить меня дергаться и ежиться напрасно, и только потом нанес первый удар. Ощущение было такое, будто меня обожгли раскаленным железом. Я захрипел, но стиснул зубы, чтобы не вопить, как lépero.

Удержаться от крика после второго удара оказалось еще труднее, и я непроизвольно дернулся – хорошо бы сейчас вырваться и прикончить кого-нибудь из этих мерзавцев, наслаждавшихся видом чужих страданий.

¡Аy de mí!Третий удар, третья волна боли. Я дернулся еще сильнее, но ни один звук не сорвался с моих губ.

– Этот подонок думает, будто он mucho hombre, – сказал сержант своим товарищам. – Посмотрим, насколько он крепкий.

Следующий удар оказался еще сильнее. Я тяжело задышал: по спине уже вовсю текла кровь.

– Прекратите!

Это был голос Карлоса, но я не мог обернуться, чтобы увидеть его, поскольку обвис на веревках, стоя под деревом. Спина горела так, будто ее располосовала когтями лесная кошка. Я услышал спор, но слов разобрать не мог. Неожиданно Карлос оказался рядом со мной.

– Ты действительно помогал этому lépero похитить крест?

– Разумеется, нет, – процедил я сквозь зубы. – С какой стати мне помогать всякой швали? Я мог бы и сам взять то, что мне нужно.

Он разрезал мои веревки.

– Мне очень жаль, – пробормотал ученый. – Наказывать человека за чужое преступление – это вопиющая несправедливость.

Брат Бенито отошел в сторону и толковал о чем-то с другими участниками экспедиции, причем физиономия у него была не угрюмая, как раньше, а оживленная. Не иначе, вид пролитой крови поднял ему настроение.

Вообще-то мне ничего не стоило поквитаться с ним, но тогда пришлось бы покинуть экспедицию. Я вынужден был выдавать себя за пеона и держать язык за зубами. Но, да будут тому свидетелями Бог на Небесах и дьявол в бездне ада, спускать монаху свое унижение я не собирался. Уж будьте уверены, рано или поздно я зажму его яйца в тиски и хорошенько закручу винт.

Погрузившись в свои мысли, я не сразу почувствовал, что священник-инквизитор брат Балтар смотрит на меня в упор.

– Я только что узрел в тебе демона! – воскликнул он, указав на меня пальцем. – Берегись! Я чую зло! И буду наблюдать за тобой!

44

Паленке

Теперь мы направились на юг, к непроходимым джунглям и древнему городу майя, известному под названием Паленке, откуда нам предстояло совершить путешествие в Чичен-Ицу и другие таинственные поселения майя на Юкатане.

– Мы могли бы сократить путь, вернувшись к побережью и отправившись на юг морем, но никто не хочет идти обратно в Веракрус, – пояснил Карлос, шагая рядом со мной пешком. Как у каждого полноправного участника экспедиции, у него имелся верховой мул, но он частенько ходил пешком, чтобы поговорить со мной. Ну а я на своем муле ехать не мог, потому что он был навьючен горами снаряжения и припасов.

– Все, видишь ли, боятся vomito negro. По прибытии из Испании мы миновали Веракрус почти без потерь (лишь один человек умер), но никто не хочет снова рисковать подхватить желтую лихорадку. Поэтому мы проследуем на юг по суше. Что, возможно, и к лучшему: на борту корабля исследовать и заносить в каталог явно нечего.

Карлос показал мне на карте, куда приведет нас маршрут.

– Из Пуэблы мы проследуем к Истмо-де-Теуантепек, узкой горловине, которая лежит между Мексиканским заливом со стороны Атлантического океана и заливом Теуантепек со стороны Тихого, а потом двинемся дальше, к Сан-Хуан-Батиста. Оттуда мы повернем в глубь материка, к руинам Паленке, которые находятся примерно в тридцати лигах от Сан-Хуана.

Я кивнул.

– Однако карта показывает лишь расстояние и направление, а не трудности маршрута, а между тем нам предстоит путешествие с высокого плато в самое сердце джунглей, из зоны умеренного горного климата в жару и влагу тропических лесов и рек провинции Табаско. Возможно, что когда нам удастся добраться до этих индейских руин, выяснится, что «черная рвота» побережья далеко не так страшна, как удушливые джунгли, в которые нам придется углубиться.

* * *

Бóльшая часть путешествия до Сан-Хуана прошла без происшествий, но когда до города оставалось всего несколько дней пути, зарядили дожди. Собственно говоря, зачастили они, то усиливаясь, то ослабевая, еще с тех пор, как мы спустились с плато, но теперь это был сплошной, не прекращающийся ливень, настоящий потоп, как будто боги майя наслали на нас проклятие за то, что мы вторглись на их территорию.

Мы брели в грязи по колено, а наши тяжело груженные мулы проваливались по брюхо, так что нам с трудом удавалось их вытаскивать. ¡ Dios mío! Насекомые ели нас поедом, словно взбесившиеся дикие звери; с ветвей деревьев, под которыми мы проходили, свисали, явно желая познакомиться с нами поближе, огромные животные; а в реках и болотах подстерегали похожие на драконов, злобные, как демоны, зубастые крокодилы.

Когда ваш мул по брюхо в грязи, у вас нет выбора: волей-неволей придется слезть с него и сражаться с вязкой жижей самому. Так что очень скоро все наши гачупинос промочили ноги.

Вдобавок спина моя еще не зажила, и когда мы оказались во влажных тропиках, воспалилась еще пуще. Всякий раз, когда раны открывались заново, изводя меня кровотечением, болью или зудом, я вспоминал монаха, из-за которого их получил.

Мы перебирались через влажные низины, реки, лагуны, болота и топи, хлюпая по вязкой жиже и преодолевая броды рядом со своими мулами. На некоторых реках, там, где лошади не могли нести участников экспедиции, мы, носильщики, тащили их на своих плечах. Лишь Карлос перебирался через все потоки на собственных ногах.

Частенько нам приходилось прорубать себе путь через такие густые заросли, что, казалось, осилить этот маршрут могли только птицы, благо они летают по воздуху. Стояла страшная духота, воздух был наполнен жаркой сыростью, мы исходили потом, а до северных гор или великих морей было так далеко, что о глотке свежего воздуха приходилось только мечтать. Чем дальше, тем реже встречались нам европейцы. Торговцы-метисы и те попадались нечасто. Один раз мы встретили креола, управляющего гасиендой; основным же здешним населением были индейцы из маленьких, забытых богом и людьми деревушек, где жизнь почти не отличалась от той, что вели их предки и три столетия тому назад, когда на побережье Америки высадился Кортес, и еще раньше, когда Сын Божий ступал по берегам Галилеи.

Туземцы тут ходили почти голыми и не говорили по-испански, но, несмотря на все эти очевидные признаки дикости, «дикарями» я их в присутствии Карлоса не называл. Ибо для него они были «исконными жителями страны», которых испанцы завоевали, ограбили и подвергли насилию, вдобавок бесстыдно погубив их древнюю культуру.

Насчет культуры мне судить было трудно, а вот чисто внешне эти лесные жители производили сильное впечатление. Невысокие, но крепко сложенные, они были идеально приспособлены к здешним условиям и тяготам, включая изнуряющую жару, разносящих заразу насекомых и вездесущих хищников, таких как аллигаторы, ягуары и питоны, охотившихся на нас – да и на них тоже – на каждом шагу. И все же я не мог разделить восторгов Карлоса. Тоже мне, достижение – ходить голышом, не иметь лошадей и толкового оружия, да еще и разрисовывать свои тела, вдобавок к татуировкам, пахучей краской из древесной смолы. При всем моем уважении к Карлосу, пахли местные жители чем угодно, только не культурой.

Их систему, если можно так выразиться, уголовного права я тоже находил варварской. Так, например, совершившего убийство здесь просто-напросто отдавали семье убитого, и он либо договаривался с родственниками о выкупе, либо они предавали его смерти. Уличенного в воровстве заставляли вернуть законному владельцу похищенное, после чего отдавали потерпевшему во временное рабство, продолжительность которого зависела от величины нанесенного ущерба. Карлос считал, что здесь воплощается в жизнь принцип «око за око», я же подметил, что даже в этой глуши тяжесть наказания зависит от платежеспособности виновного.

За прелюбодеяние сластолюбца привязывали к шесту и отдавали оскорбленному мужу, который мог на свое усмотрение либо простить соперника, либо сбросить ему на голову с изрядной высоты тяжеленный камень. А вот убить неверную жену мужу не разрешалось, но зато он мог изгнать ее, лишив права на защиту родных и общины, что на практике означало ту же смерть, но только медленную и мучительную.

Мне показалось странным, что в большинстве деревень молодые люди не проживали вместе со своими родителями. Их селили в особом общем доме, где они жили все вместе, пока не вступали в брак. Когда Карлос спросил священника, почему они поступают таким образом, тот осудил эту практику, но никак ее не объяснил.

Моего друга подобное невежество возмутило.

– Священники пытаются обратить индейцев в нашу веру, но отказываются понимать их старых богов. А ведь знай они, что лежит в основе здешних исконных обычаев, возможно, их проповеди оказались бы куда доходчивее.

Короче говоря, все члены экспедиции порядком вымотались. Все наемные работники, за исключением индейцев, страдали от лихорадки и норовили бросить все и вернуться, и один только я безропотно сносил тяготы. Карлоса это удивляло, но не мог же я объяснить ему, что в этих непролазных джунглях мне, по крайней мере, не приходится беспрестанно озираться через плечо, опасаясь альгвазилов.

Кроме того, у меня появилась новая обязанность, избавлявшая от большинства рутинной работы. Поскольку наши солдаты продемонстрировали полную неспособность к охоте в джунглях, Карлос вручил мне мушкет и выдал порох и пули, поручив обеспечивать лагерь дичью.

А дождь все шел и шел, не прекращаясь, не давая нам ни малейшей возможности высушить одежду и сапоги, но зато предоставив временную передышку, несколько проредив тучи изводящих донельзя москитов и прочих кровососов, не оставлявших нас в покое ни днем ни ночью: абсолютно все открытые части тела у участников экспедиции были воспалены, расчесаны и покрыты болячками.

Каждый вечер до наступления темноты я устраивал для Карлоса навес из промасленной парусины, под которым можно было поесть и поспать с относительным удобством, и ученый частенько приглашал меня разделить с ним это убежище, несмотря на неодобрительные косые взгляды инквизитора Балтара и брата Бенито.

Вскоре я понял, что Карлос хочет, чтобы я находился поближе к нему ночью, чтобы поболтать. Я знал больше, чем он догадывался, но держал язык за зубами, вопросов задавал мало и по большей части слушал. В конце концов то, что его тяготило, рано или поздно должно было само прорваться наружу.

Бренди, которое Карлос вечерами усердно потягивал из латунной фляжки под своим навесом, порой развязывало ему язык, и я начинал опасаться, как бы эта болтовня не довела до беды нас обоих. Но деваться было некуда: привалившись спиной к стволу дерева, я под жужжание насекомых слушал его негромкие признания.

Устремив взгляд на звездное небо, он однажды поведал мне нечто такое, что заставило меня призадуматься: а в своем ли этот малый уме.

– Ты ведь знаешь, Хуан, что вокруг Солнца вращаются шесть планет, причем самая удаленная от Земли планета – Сатурн?

Я и понятия об этом не имел, но сделал вид, что знаю.

– Несмотря на ту чушь о небесах, которую несут святоши в церквях, астрономы с телескопами обнаружили во Вселенной неисчислимое количество солнц, солнечных систем и миров вроде нашей Земли. Астрономы с идеальной логикой и ясностью доказывают, что если жизнь процветает на нашей Земле, значит, она должна существовать и на других планетах. Давай я прочитаю тебе кое-что из собрания познавательных книг, опубликованных в Англии за несколько лет до моего рождения, под названием «Encyclopaedia Britannica».

Он прочел с листка бумаги:

– «При вдумчивом размышлении представляется весьма вероятным, что планеты нашей системы, вместе с их спутниками, именуемыми сателлитами или лунами, во многом имеют ту же природу, что и наша Земля, и предназначены для жизни. Ибо они являются плотными темными шарами, способными поддерживать существование животных и растений».

Мой друг был настолько возбужден, что голос его дрожал:

– Хуан, на других планетах тоже есть люди. Послушай, здесь говорится о том, что люди живут даже на Луне! Вот послушай: «На поверхности Луны, поскольку она ближе к нам, чем любое другое из небесных тел, мы обнаруживаем наибольшее сходство с нашей Землей. Благодаря телескопам мы видим существующие там во множестве высокие горы, широкие долины и глубокие пещеры. Это сходство не оставляет сомнения в том, что все планеты и луны в системе замышлены и сотворены как пригодные для проживания живых существ, наделенных способностью знать и восхищаться их благодетельным Творцом».

Карлос уставился на меня, весь светясь от восторга.

– Неужели ты не находишь это невероятным, Хуан? Ученые с телескопами обнаружили, что мы не одни во Вселенной. Церковники не хотят, чтобы мы знали это, вот почему они стали преследовать Галилея после того, как он попросил епископов посмотреть в его телескоп. Епископы вовсе не боялись увидеть Небеса, они боялись, что увидят обитаемые планеты.

Я не стал говорить Карлосу, что его сведения кажутся мне скорее пугающими, чем невероятными. Люди на Луне и Марсе? Бесконечная Вселенная? Да если священник-инквизитор доберется до бумаги, которую прочел Карлос, он вздернет нас обоих на дыбу прямо в джунглях, а потом и зажарит на костре.

– Помнишь, я говорил тебе об энциклопедиях, о том, как ученые многих стран, следуя примеру французов, создают их, компилируя и упорядочивая мудрость веков, чтобы все могли получить доступ к знаниям? Чего я не сказал тебе, так это того, что и сам работаю над двумя испанскими энциклопедиями.

– Над двумя? Одновременно?

– Да. Одну я составляю для короля, а другую – для всего человечества. Версия, которую получит король, подвергнется цензуре инквизиции и своры узколобых придворных прихлебателей, которые считают выгодным для себя держать людей во мраке невежества. Но другая энциклопедия, Хуан, та, которую я составляю тайком, будет содержать истинные знания. Ты понимаешь, что я имею в виду под истиной?

Я пожал плечами и предположил:

– То, как оно есть на самом деле, сеньор?

– Да, то, как оно есть на самом деле, а вовсе не то, что считается истиной в соответствии с догмами инквизиции. Ведь сейчас, следуя этим догмам, учителя в школах и профессора в университетах преподносят нам устаревшие или ложные знания, потому что сами они либо слишком невежественны, либо просто боятся говорить правду.

Я потер щетину на подбородке и огляделся по сторонам. Большинство наших спутников предпочитали обливаться потом в палатках, изнывая от духоты, лишь бы укрыться от москитов.

При всей моей симпатии к Карлосу находиться рядом с ним день ото дня становилось все опаснее. Лучше бы уж мне таскать мешки за священником, чем за еретиком.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Хуан, что я – верная добыча для того инквизитора. – Ученый кивнул на палатку священника-инквизитора. – Может, и так, но мне плевать. Надоело вечно молчать и таиться, будто преступнику. Из-за таких людей я вынужден скрывать свои знания, как вор прячет награбленное. Знаешь, что инквизиторы сделали с моим учителем, человеком, который взял меня за руку и показал свет за тьмой религиозной догмы? Однажды ночью они заявились к нему в дом и забрали в свой застенок, который издавна служит для того, чтобы нагонять на людей страх. Священники обвинили моего учителя в том, что он давал своим студентам читать книги из Index Librorum Prohibitorum, списка запрещенных церковью изданий.

– Его, конечно, оклеветали?

– Как раз нет. Запретные книги он нам и правда давал. Но разве можно ломать человеку кости за чтение книг?