Текст книги "Ярость ацтека"

Автор книги: Гэри Дженнингс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Мои губы живо нашли ее грудь. Ее нежные руки обхватили мой затылок.

– Сильнее... – прошептала Камилла.

Я облизывал и посасывал ее соски, которые набухли и затвердели от моих прикосновений. Мне много раз доводилось получать удовольствие, когда putas проделывали такое с моим garrancha, а сейчас я сам чувствовал, как соски этой женщины твердеют под моим языком.

Моя рука нашла влажное сокровище между ее ног, где, в свою очередь, набухал ее сокровенный маленький garrancha – никогда еще мне не приходилось нащупывать бутон любви, столь возбужденный и жаждущий. Я просто не мог не отведать, каков он на вкус, а потому засунул голову Камилле между ног... и тут услышал щелчок взводимого курка.

Я скатился с кровати, перехватил сжимавшую пистолет руку за запястье и выкрутил ее. Оружие выпало.

– Ах ты, сука!

– Возьми меня. – Ее губы нашли мои.

¡Аy de mí!Ну что тут можно сказать в свое оправдание! Эта женщина презирает меня, пытается убить, оскорбляет... а я, как побитый пес, покорно выполняю ее желания.

Впрочем, сокрушаться о столь прискорбном унижении мне пришлось недолго: Камилла вскочила, достала garrancha у меня из штанов, оседлала его и буквально насадила себя на него.

Она поднималась и падала, поднималась и падала, мой меч входил в нее глубоко и с силой: вновь, вновь и вновь. Зрение мое помутилось, потом из глаз словно посыпались искры, нет, тысячи красных комет, сталкивавшихся между собой, вырывавшихся, разлетавшихся, как вспышки, как брызги... как кровь?

А кровь все лилась и лилась по моему лбу, застилая глаза. Эта коварная рuta обрушила на меня медную вазу, схватив ее со стоявшего рядом столика.

Одновременно она так зажала и скрутила между ногами мое мужское достоинство, что наслаждение моментально обратилось в адскую боль: я испугался, что она сейчас вообще оторвет мне член. Пистолет снова оказался в ее руке.

Я ударил Камиллу сбоку кулаком по голове, сбросив ее с себя на пол, схватил пистолет и натянул штаны. Она села, потирая голову; глаза ее горели, верхняя губа кровоточила.

– Послушай, женщина, что это тебе вдруг вздумалось убивать мужчин? Почему бы нам не лечь снова и не продолжить наслаждаться друг другом?

– Наслаждаться?! Ты думаешь, я могу получать удовольствие, совокупляясь с ацтекской швалью? Не говоря уж о том, что я видала члены побольше и у белок.

Я потерял дар речи. Честно говоря, мне очень хотелось ударить красавицу графиню снова, однако куда больше, что уж тут скрывать, мне хотелось снова затащить ее в постель. Короче говоря, моя слабость к женщинам, особенно к стервам, в очередной раз возобладала.

– Puta! – было единственным, что я сумел сказать, хотя sí, да, конечно, осознавал, насколько это бессильная и бесполезная ремарка. В тот момент ничего больше просто не пришло мне в голову.

Я отвернулся от Камиллы, в первый раз в жизни поджав хвост. Можно убить мужчину, который тебя оскорбляет, но как поступить в таких обстоятельствах с женщиной?

Уже вылезая в окно, я оглянулся и увидел, что графиня возится еще с одним пистолетом. Похоже, оружия у этой дьяволицы было больше, чем у преторианской гвардии Наполеона.

Я перелез через балкон, на секунду ухватившись за перила, спрыгнул вниз и, оказавшись на улице, кинулся бежать. И тут вдогонку мне понеслись крики: «Насильник! Вор!» – а затем раздался звук выстрела. К счастью, на этой улочке не было ни души, а там, где сейчас толпились пьяные зеваки, не услышали бы и выстрела из пушки. Прихрамывая, ибо подвернул ногу при падении, я побрел к лагерю, посрамленный поражением, которое потерпел от этой невероятной женщины. Правда, мой стыд улетучился, стоило мне вспомнить полученное наслаждение. Что поделать, так уж я устроен – во всем, что касается женщин.

* * *

40

На следующий день мы с Карлосом отправились смотреть знаменитую пирамиду Куикуилько. И опять же, как и в прошлый раз, если он и знал о происшествии с графиней, то ничем этого не выдал.

Я ожидал увидеть в Куикуилько столь же впечатляющее сооружение, как пирамиды Солнца и Луны в Теотиуакане, но местная достопримечательность оказалась значительно, раза в четыре, их меньше. Впрочем, она в любом случае была отнюдь не маленькая, приблизительно в дюжину раз выше взрослого мужчины, и, даже частично покрытая застывшей лавой, а частично заросшая, все равно представляла собой внушительное строение. Другое дело, что сейчас она больше походила на холм, чем на пирамиду, и, не знай я, что это дело рук человеческих, решил бы, что передо мной маленький вулкан. Не будучи столь величественной и таинственной, как великие пирамиды Теотиуакана, она казалась более мрачной, суровой и даже угрюмой.

– Куикуилько на языке местных индейцев означает «место песни и танца», – сказал Карлос.

– Да тут толком ничего не разглядеть: все скрыто под лавой, – отозвался я.

– Верно, но не только под лавой, а и под покровом тайны, никак не меньшей, чем в Теотиуакане. Мы не знаем, кто построил эту пирамиду, и не знаем даже, с какой целью она была возведена, хотя можно предположить, что, подобно другим, имела религиозное значение. В любом случае, Хуан, к этому сооружению следует относиться с почтением, ибо это самая древняя пирамида в колонии. – Он указал на курган. – Да и вообще, похоже, старейшее рукотворное сооружение во всем Новом Свете. Эта пирамида воздвигнута задолго до Рождества Христова, возможно, она даже древнее пирамид в долине Нила. Это все, что оставил нам некий некогда могущественный народ. Ты никогда не был в Испании, но поверь, у нас там есть грандиозные соборы, удивительные памятники нашего великого прошлого, да и колонии тоже есть чем гордиться, однако нигде не найдется ничего древнее этой пирамиды. Она стояла здесь еще две тысячи лет тому назад. Каково, а?

Он обвел жестом величественное сооружение.

– И вот о чем нельзя забывать, Хуан: здесь, в колонии, слилась кровь представителей двух великих цивилизаций – индейцев из Нового Света и испанцев из Старого. Что ты скажешь на это, дон Хуан, сеньор Ацтек? – Он внимательно посмотрел на меня. – Неужели ты не гордишься своей кровью?

– Еще как горжусь.

Sí, я гордился тем, что моя кровь все еще текла у меня по жилам, а не по полу темницы, откуда я выбрался совсем недавно, и не была разбрызгана по стенам камеры пыток в застенках инквизиции. Так что я не соврал, а в определенном смысле сказал правду, предоставив своему ученому другу распространяться о достижениях народов по обе стороны Атлантики.

Хотя кто знает, может когда-нибудь справедливость восторжествует: мне не придется скрываться от закона и палачей и тогда я получу возможность оценить по достоинству древнюю культуру своих предков.

41

Чолула

От Сан-Агустина до Пуэблы было около тридцати лиг, и поездка туда оказалась неутомительной и приятной.

Этот богатое поселение – его полное название Пуэбла-де-лос-Ангелес, то есть Город Ангелов, – лежавшее на широкой плоской равнине у подножия Сьерра-Мадре, к юго-востоку от столицы, претендовало на звание второго по величине города страны, хотя у нас в Гуанахуато жителей, если учесть прилегающие к нему рудничные поселения, было больше. Поскольку Пуэбла находилась между столицей и Веракрусом, главным портом колонии, потенциальные захватчики проявляли к ней повышенный интерес. Наверняка там было полно шпионов, поэтому меня совершенно не удивляла вся эта история с похищенными чертежами.

А вот что меня действительно изумляло, так это почему Карлос до сих пор не вступился за честь своей возлюбленной. Поначалу я, зная, что молодой ученый далеко не трус, ожидал, что он потребует от меня сатисфакции, предложив выбирать между шпагами и пистолетами, но ничего подобного не произошло – Карлос упорно хранил молчание. Поэтому я невольно усомнился в том, что мой друг пошел на преступление из любви к красавице графине: пожалуй, в сердце человека, так увлеченного политикой, историей и прочими учеными премудростями, нет места для безумной, пылкой страсти. Только представьте, на протяжении всего путешествия Карлос не проявлял видимого интереса к легионам попадавшихся нам по дороге хорошеньких сеньорит. Работа поглощала его целиком.

Пуэбла, в отличие от Гуанахуато, облик которого определяли рудники, внешне напомнила мне столицу колонии. Дома, окружавшие центральную площадь, имели в основном по три этажа и были крыты черепицей, многие были окрашены в яркие, броские цвета и имели балконы с затейливыми железными решетками.

В том, что Пуэбла была богатым городом, сомневаться не приходилось: повсюду нам попадалось множество роскошных карет, запряженных великолепными рослыми мулами; на запятках красовались слуги в дорогих ливреях.

Мы с Карлосом остановились в частном доме: он в комнате на третьем этаже, а я – на первом, на задворках кожевенной лавки.

Когда мы направлялись к главному собору Пуэблы, Карлос заметил, что здешняя архитектура во многом сходна с зодчеством Толедо, одного из величайших городов его родной Испании.

Я мог бы сказать ему, что Толедо не совсем уж чужой город и для меня: все-таки отец Ракель, моей бывшей невесты, сколотил состояние, торгуя клинками из толедской стали.

С высокой башни собора были видны вершины двух вулканов: тот, что повыше, называется Попокатепетль, «Дымящаяся гора», а тот, что пониже – Истаксиуатль, «Белая женщина». Оттуда же мы разглядели еще одну увенчанную храмом пирамиду. Даже издали это величественное сооружение производило впечатление.

– Чолула, – промолвил Карлос, указав на нее. – По площади основания и объему она превосходит даже знаменитые египетские пирамиды.

– Отсюда кажется, будто на вершине холма стоит церковь, – заметил я.

– Sí, она заросла еще пуще, чем пирамиды в Теотиуакане. Завтра мы рассмотрим ее более подробно.

Я покачал головой.

– Не могу поверить в то, что это пирамида.

– Да еще какая – это настоящая королева пирамид! Многие индейские сооружения разрушили, а их камень пустили на строительство церквей. Остальные же отдали джунглям, так что потомки древних строителей порой и не представляют себе, каких высот достигало мастерство их предков.

Выйдя из собора, мы очутились на главной площади. Церковь, которая находилась рядом, была непритязательна с виду и не имела броских наружных украшений, но зато отличалась изысканностью и великолепием внутреннего убранства. Радовали взгляд серебряный алтарь и высокие колонны со сверкающими позолотой капителями.

– Пуэблу не зря называют городом церквей, – заметил Карлос, когда мы шли по главной площади. – Их тут более шести десятков, и это не считая всяческих религиозных школ да двадцати мужских и женских обителей. «Слишком много церквей», – подразумевал его тон, что выглядело вполне естественным для почитателя французского императора, объявившего, как известно, войну «суевериям».

Я, однако, критического настроя Карлоса не разделял, считая церковь полезной хотя бы тем, что она дает утешение женщинам, старикам, малым детям и всем, кто страшится Страшного суда. Но сам я, разумеется, надобности в таком утешении не испытывал, ибо понимал, что моя собственная душа безвозвратно и необратимо обречена на муки ада.

Выйдя на площадь, мы утолили жажду, купив соков – манго и лимонного. Уличные торговки продавали соки наряду с пульке и шоколадом; они держали их в маленьких бутылях, каковые хранились в больших красных глиняных сосудах, наполненных водой и зарытых в песок. Покупателям также повсюду предлагали цветы, главным образом маки.

Пуэбла понравилась Карлосу чрезвычайно: он нашел, что город этот обладает многими достоинствами столицы, но лишен при этом излишней спешки и суеты.

Утолив жажду, мы направились к епископскому дворцу, где Карлос договорился об осмотре библиотеки. Библиотека занимала красивое и довольно большое помещение: не менее ста шагов в длину и двадцати в ширину, а уж сколько там было томов в кожаных переплетах, трудно и вообразить. Мне, как человеку, гордившемуся (хотя я и ни за что не признался бы в этом ученому Карлосу) тем, что он не прочел в жизни ни одной книги, казалось, что их количество там определенно избыточно.

Некий важный сеньор, который назвался всего лишь главным библиотекарем, провел нас по книгохранилищу, где помимо всего прочего имелся отдельный закуток для книг, чтение коих не подобало доброму христианину и которые без особого разрешения не выдавались даже священникам. Позднее Карлос объяснил мне, что многие из этих сочинений прибыли из Испании, но были конфискованы инквизиторами, которые встречали корабли и тщательно проверяли грузы: а нет ли там чего неподобающего.

– Я так понимаю, что у вас хранятся тридцать два тома индейских иероглифических рисунков, сделанных еще до начала Конкисты, – сказал Карлос библиотекарю.

– Эти материалы не выдаются для просмотра, – равнодушно ответил тот.

Мой друг нахмурился и воззрился на библиотекаря в упор.

– У меня поручение от самого короля Испании – изучить индейские древности и составить их каталог.

– Эти материалы не выдаются для просмотра.

– Но почему? Нельзя ли сделать исключение? Я ведь вам объяснил, что сам король... поручил мне... – Карлос настолько разволновался, что стал заикаться.

– Эти материалы не выдаются для просмотра, – вновь прозвучал бесстрастный ответ.

Когда мы покинули библиотеку, Карлос молчал всю дорогу до самого дома. Меня так и подмывало спросить, что же такого важного может быть в старых ацтекских рисунках и письменах, но я благоразумно помалкивал, понимая, что интересы моего ученого приятеля простираются гораздо дальше моих собственных, круг которых ограничивался женщинами, попойками, лошадьми и оружием, и, скорее всего, нам друг друга не понять.

Потом Карлос сообщил мне, что намерен до самого вечера читать у себя в комнате. Не зная, чем еще заняться, я выпил в таверне вина и посетил местную puta: как уже говорилось, человек я простой и интересы у меня самые незатейливые.

* * *

На следующее утро мы снова пришли на главную площадь, где можно было нанять маленькие экипажи, запряженные мулами. Несмотря на ранний час, уличные торговцы уже вовсю предлагали свой товар: еду, одежду и вообще все, что только могло понадобиться человеку. Многие из индейцев располагались прямо на земле или на одеялах, а от дождя и солнца защищались примитивными зонтиками. В отличие от столицы, где улицы кишели léperos, здешние индейцы были чисто и аккуратно одеты.

Мы приобрели кое-что из продуктов. Карлос был великий охотник до рыбы, выбор которой в Пуэбле, в силу удаленности ее от моря, оказался небогат, однако нам удалось купить пирог с рыбной начинкой. Такие пироги доставлялись в город с побережья приготовленными лишь наполовину, их допекали уже на месте. Пока наш пирог доводили до ума, мы подкреплялись вином, сыром, жареной курицей и свежеиспеченным хлебом.

Сегодня настроение у моего друга было заметно лучше, чем накануне, когда мы возвращались из епископского дворца.

– Я должен извиниться перед тобой, Хуан, за то, что не сумел вчера сдержать гнев.

– Вовсе не обязательно передо мной извиняться, дон Карлос. Я просто...

– Слушай, хватит изображать бедного слугу-пеона, заметно же, что ты получил совсем иное воспитание. И, несмотря на все твои усилия казаться смиренным, сразу видно, что боевого духу в тебе еще больше, чем в тех задиристых петухах, которых мы видели в Сан-Агустине.

Он поднял руку, отметая мои возражения.

– Мне вовсе без надобности знать твою историю, ибо, услышав ее, я наверняка буду обязан бежать с доносом к альгвазилам, если не хочу сам угодить в тюрьму. У меня, разумеется, нет ни малейшего желания оказаться перед таким невеселым выбором, но пойми меня правильно, Хуан, я не так наивен и оторван от жизни, как тебе, наверное, кажется. Боюсь, что до сих пор ты был со мной полностью правдив лишь в одном отношении, когда выказал полнейшее пренебрежение ко всем значимым для человека вещам – истории, литературе, политике, религии. Если бы не бренди и шпаги, пистолеты да шлюхи, твоя голова была бы пуста, да и сердце тоже. Не спрашивай меня почему, но я хотел бы наполнить эту вопиющую пустоту между твоими ушами чем-то иным, значительно большим, нежели насилие и вожделение.

Я одарил его самой искрометной своей улыбкой.

– Откровенно говоря, amigo, вы не первый, кто называет меня невежественным и пытается подтолкнуть к чтению или изучению наук. Лишь благодаря непоколебимому упорству и твердому характеру мне удалось помешать мертвому грузу книг ослабить мою крепкую, способную держать шпагу, как то подобает настоящему мужчине, руку.

– Эх, Хуан, – он покачал головой, – испытывая страх перед истиной и учением, ты вовсе не укрепляешь руку, но ослабляешь свой мозг.

– Я ничего не боюсь.

– Нет слов, Хуан, ты не боишься ни огромного кота, которого вы, ацтеки, называете ягуаром, ни пистолета, который наставил на твою пустую голову плохой hombre. Однако, когда дело доходит до книг, ты похож на кошку на раскаленной крыше, которая боится спрыгнуть в лужу внизу, потому что страшится неизведанного. Ты хоть знаешь, что я имею в виду, когда говорю о Просвещении?

– Конечно, – сказал я, раздосадованный его снисходительностью. Вроде бы Ракель или Лизарди упоминали это слово, но, по правде говоря, что сие означало, я точно не помнил. Может, они имели в виду какой-нибудь светильник, предназначенный для чтения?

К счастью, Карлос не стал дожидаться, пока я обнаружу свое невежество.

– Речь идет о возрождении роли науки, об учении, которое преобразовало европейскую культуру. Начавшись более ста лет назад, это движение приобрело невиданный размах. В основе его лежит способность логически мыслить: по сути, это новая религия, но основанная не на слепой вере, а на разуме. Ясно, что я имею в виду? Исследуя какую-либо тему и задавая вопросы, мы должны делать выводы на основании фактов и логики, ни в коем случае не полагаясь на предубеждение или религиозные догматы. Если мы сумеем постичь мир, в котором живем, увидим его таким, каков он есть, не стесняя себя узкими рамками суеверий, как это было в прошлом, то приобретем знание, которое действительно сможет нас освободить. Ты понимаешь меня, Хуан?

– Sí, сеньор, знание делает нас свободными.

Я попытался принять умный вид, но тут наш экипаж проехал мимо стайки хорошеньких девиц, и я не смог удержаться от того, чтобы улыбнуться и помахать им.

Карлос вздохнул и покачал головой.

– Боюсь, ты безнадежен. Вместо души у тебя то, что болтается между ног.

– Но, сеньор, не так уж я и невежествен. Я не ставлю крестик вместо подписи, а умею писать свое имя. И вообще, можно сказать, я почти священник. Подростком я посещал семинарию, вызубрил, как положено, латынь и даже французский, язык мировой культуры.

У него отвисла челюсть.

– Ты говоришь по-французски?

– C’est en forgeant qu’on deviеnt forgeron. Нужно ковать и ковать, чтобы стать кузнецом. Иными словами, нужно работать, не покладая рук, чтобы преуспеть в своем ремесле.

Обрадованный Карлос принялся было трещать по-французски, но мигом спохватился, когда кучер оглянулся и многозначительным взглядом дал нам понять, что сейчас, когда Наполеон оккупировал большую часть Испании, щеголять публично знанием этого языка, пожалуй, не стоит.

– Если у тебя был учитель, который учил тебя французскому, ты должен знать об Encyclopédie, – сказал Карлос.

– Об Encyclopédie?

– Это греческое слово, оно обозначает «Всеобщее образование». Просветители попытались свести воедино все знания, известные человечеству, в одном многотомном собрании книг – в так называемой Энциклопедии. Ее составили во Франции задолго до нашего рождения.

Его голос упал до взволнованного шепота.

– Но энциклопедии существовали еще во времена Спевсиппа, племянника Платона, собравшего воедино знания своей эпохи. В Древнем Риме подобными трудами прославились Плиний Старший и Гай Юлий Солин, однако нам, испанцам, еще только предстоит создать такой универсальный сборник. Увы, мы слишком давно находимся под железной пятой подавляющих всякое свободомыслие королей и религиозных догм.

Карлос схватил меня за руку.

– Хуан, нет иной причины, почему другие страны опережают нас в составлении энциклопедий, ведь испанцы внесли весомый вклад в общечеловеческую копилку знаний, и некогда мы были в числе первых на благородной стезе их распространения. Святой Исидор Севильский еще в седьмом веке основал в каждой епархии школы, где обучали искусствам, медицине, праву и точным наукам. Он написал «Этимологии», своего рода энциклопедический справочник того времени, а его «История готов» и по сию пору считается важным источником сведений об этой древней культуре. А ведь это было тысячу лет тому назад!

И он далеко не единственный испанец, пополнивший сокровищницу науки. Многие великие мыслители всех времен освоили индуктивный метод, изложенный в «De disciplinis», сочинении Хуана Вивеса, но стоит ли удивляться, что этому выдающемуся человеку пришлось бежать из Испании, в страхе перед ищейками инквизиции.

Карлос покачал головой и поморщился.

– Педро Мексиа и брат Бенито Херонимо Фейхоо, оба были осуждены инквизицией. Гаспар Мельчор де Ховельянос писал свои труды в ее застенках. Пабло де Олавиде, Хуан Мелендес Вальдес, сестра Хуана здесь, в колонии, – все они жили в смертельном страхе перед инквизицией. Вряд ли ты удивишься, услышав от меня, что церковь запретила и саму «Энциклопедию», составленную великими д’Аламбером и Дидро.

Я пробормотал что-то, стараясь изобразить сочувствие и изумление, хотя, откровенно говоря, после того как меня столь стремительно низвергли с неба в ад, превратив из гачупино в lépero, я уже мало чему удивлялся. А вот Карлоса праведный гнев поверг в дрожь, и ему даже пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы малость успокоиться.

– Теперь ты понимаешь, почему давеча ответ библиотекаря настолько возмутил меня.

– Боюсь, не совсем, – пробормотал я, ибо, честно говоря, так и не понял, с чего это мой друг так взбесился, когда ему не захотели выдать манускрипты.

– Главный библиотекарь солгал. Они просто-напросто сожгли эти манускрипты, ибо, следуя примеру епископов Сумарраги и Ланды, задались целью уничтожить все свидетельства индейских цивилизаций, существовавших в Новом Свете до Конкисты. Эти невежды предпочли избавиться от оставленных им на хранение рукописей, потому что все неизвестное пугает, а они не поняли их содержания. А знаешь, почему они не поняли того, что записали индейцы? Потому что испанцы так и не сумели расшифровать эту письменность.

Ты понимаешь, Хуан, какой вред нанесли религиозные фанатики вроде упомянутого Сумарраги? Осознаешь последствия их действий? До Конкисты у ацтеков существовала зрелая цивилизация, развитое общество со сложившейся системой управления, торговлей, искусством, медициной и точными науками. У них были книги, точно так же как у нас, хотя их письменность и отличалась от нашей. Индейцы изучали Солнце, Луну и звезды, они составили календарь, причем более точный, чем тот, которым пользуемся мы. А еще у ацтеков имелись лекарства, которые действительно исцеляли, а не то крысиное дерьмо, что прописывают многие из наших недоучек-докторов.

Но наши невежественные фанатики в сутанах вознамерились уничтожить все свидетельства высокого уровня индейской культуры, чтобы заменить ее своей собственной религией. То, что они сделали с индейцами, когда уничтожили их святыни, их изваяния и манускрипты, равносильно тому, что натворили мавры, вторгшиеся в Европу и уничтожившие все церкви, сжегшие все книги, разбившие все статуи и предметы искусства в христианском мире!

Мы оба вздохнули.

Все-таки рассказ ученого задел меня за живое, и я, похоже, начинал испытывать относительно поверженной цивилизации ацтеков те же самые чувства, что и Карлос. Интересно, неужели я потихоньку становился образованным человеком?!