Текст книги "Спящий просыпается"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Некоторое время Грэм сидел, крепко сжав зубы и уставившись в небо. Тук, тук, тук – хлоп, – постукивал двигатель, тук, тук, тук – хлоп. Грэм крепко схватился за стержни, взглянул на аэронавта и увидел на его загорелом лице улыбку. Улыбнулся в ответ – возможно, несколько натянуто.

– Поначалу немного непривычно! – прокричал Грэм, прежде чем снова принял исполненную достоинства позу. Но некоторое время не решался снова взглянуть вниз. Он уставился через голову аэронавта на синюю полоску неба у горизонта. Никак не удавалось выбросить из головы мысль о возможной катастрофе. Тук, тук, тук – хлоп! Предположим, самый обыкновенный винтик отвернется в этом механизме! Предположим… Отчаянным усилием он отогнал от себя эти опасения. По крайней мере ему удалось отодвинуть их на задний план. А моноплан поднимался все выше и выше в чистом прозрачном воздухе.

Когда эмоциональный шок от ощущения свободного полета миновал, переживаемое состояние стало ему даже приятно. Его предупреждали о воздушной болезни. Но раскачка моноплана, направляемого против легкого юго-западного бриза, не слишком отличалась от килевой качки судна на пологих волнах умеренного шторма, а Грэм был неплохим моряком. Острый разреженный воздух вызывал бодрящее ощущение легкости. Он взглянул вверх и увидел, что голубое небо легким орнаментом украсили перистые облака. Затем осторожно опустил глаза, сквозь ребра и перекладины посмотрел на полет белых птиц, зависших внизу. Немного понаблюдал за ними. Почти без страха взглянул еще ниже и увидел стройный силуэт мачты «вороньего гнезда», сияющей золотом в солнечных лучах и удаляющейся с каждым мгновением. Теперь его более уверенному взгляду предстала надвигающаяся линия голубых холмов, а за нею, уже с подветренной стороны, расстилалась замысловатая картина лондонских кровель. Ближний ее край был виден ясно и резко, и от острого удивления последние страхи Грэма исчезли. Граница Лондона была подобна стене, утесу, вертикальной ступени, обрыву высотой в триста или четыреста футов. Город заканчивался сплошным декорированным фасадом с редкими террасами.

Характерного для больших городов девятнадцатого века постепенного перехода от города к предместьям, а там и к сельской местности, более не существовало. Осталось лишь запустение, руины в многоцветных, густых зарослях разнообразных растений – остатках былых садов. Вокруг темнели коричневые квадраты пашен и полоски вечнозеленого кустарника. Они виднелись даже между развалин. Однако по большей части эти рифы и шхеры руин, эти обломки пригородных вилл все еще виднелись вдоль бывших улиц и дорог – печальные острова среди наступающего зеленого и коричневого моря. Обитатели бросили их много лет назад, но они, видимо, оказались слишком прочны для того, чтобы их смели сельскохозяйственные машины.

Растительность буйно обвивала рассыпающиеся клетки бесчисленных брошенных домов и подкатывала к городской стене зеленым прибоем ежевики, остролиста, плюща, ворсянки и бурьяна. Там и тут среди ничтожных останков Викторианской эпохи возвышались дворцы развлечений, соединенные с городом канатными дорогами. В этот зимний день они казались покинутыми. Пустынными выглядели и сады, разбитые среди руин. Пределы города были определены, в сущности, так же четко, как в древние времена, когда городские ворота запирались на ночь и вокруг стен рыскали разбойники. Огромная полукруглая арка извергала транспортный поток на идемитовую дорогу, ведущую в Бат. Таким открылся Грэму мир вне города – сверкнул и исчез. Когда он наконец сумел опять взглянуть вертикально вниз, то увидел поля в долине Темзы – бесчисленные красно-коричневые прямоугольники, разделенные блестящими нитями сточных канав.

Возбуждение Грэма стремительно возрастало и перешло в какой-то хмельной восторг. Он всей грудью вдыхал разреженный воздух, громко смеялся, ему хотелось крикнуть что-нибудь. Желание это стало неодолимым, и он закричал. Описав широкую дугу, они повернули к югу. Моноплан летел с небольшим креном в подветренную сторону и медленно менял направление движения, вначале резко набирая высоту, а затем плавно и стремительно скользя вниз, что было очень приятно. Во время такого скольжения пропеллер останавливался. Подъемы давали Грэму ощущение победы над стихией, а плавный спуск в разреженном воздухе доставлял неизъяснимое наслаждение. Хотелось никогда не покидать небо.

Некоторое время он внимательно разглядывал детали ландшафта, стремительно бегущего на север. Особенно ему нравилась ясность и четкость мелких деталей. Поражало большое количество руин некогда стоявших повсюду домов и огромные безлесные пространства, с которых исчезли фермы и деревушки – остались лишь осыпающиеся развалины. Грэм уже слышал об этом, но видеть все своими глазами – совсем другое дело. Он пытался различить в этом запустении знакомые места, но после того, как долина Темзы осталась позади, ему это поначалу не удавалось. Однако вскоре, пролетев над острым меловым холмом, Грэм узнал линию восточного обрыва и руины городка, круто идущие вверх по обеим сторонам ущелья. Это был Гилдфорд-хогз-бэк. После этого он смог различить и другие места – Лит-хилл, песчаные пустоши Олдершота и так далее. Долина реки Уэй заросла густым лесом повсюду, кроме мест, где проходила, следуя направлению старой железнодорожной колеи, широкая Портсмутская идемитовая дорога, густо усеянная быстро двигающимися точками.

На всей ширине склона Даунса, насколько глаз мог различить в серой дымке, были расставлены ветряные колеса, которым самый большой городской ветряк годился бы в младшие братья. Они величественно вращались под юго-западным ветром. Здесь и там виднелись участки, усеянные овцами Британского пищевого треста, среди которых темными силуэтами выделялись конные пастухи. Затем под носом моноплана проплыли Уилден-хайтс, линия холмов Хайндхеда, Питч-хилл и Лит-хилл со вторым рядом ветряных двигателей, которые, казалось, старались перехватить у ветряков низины их долю ветра. Пурпурный вереск сменился внизу желтым дроком, быстро промелькнуло и превратилось в едва заметное пятно стадо черных быков, которое гнала пара конников.

Когда все это исчезло вдали, Грэм услышал совсем рядом жалобу пеночки. Машина летела теперь над южным Даунсом, и, взглянув через плечо, Грэм увидел за обрывом Портсдаунского холма форты Портсмутской гавани. В следующее мгновение показалось скопление стоящих возле берега судов, подобных плавучим городам, залитые солнцем белые утесы Нидлза и отливающая серым поверхность пролива Солент. Моноплан словно перепрыгнул пролив за несколько мгновений, а через несколько секунд и остров Уайт остался позади. Теперь внизу все шире и шире растекалось морское пространство, то пурпурное – там, куда падала тень от облаков, то серое, то блестящее, как зеркало, то зелено-синее, туманное. Остров Уайт становился все меньше и меньше. Через несколько минут от облачной гряды отделилась полоса серой мглы, спустилась с неба и превратилась в береговую линию – северное побережье Франции, солнечное и прекрасное. Оно росло, окрашивалось, становилось ярче, отчетливей, а английский берег исчезал вдали.

Очень скоро, как казалось, на горизонте появился Париж и некоторое время висел там, но затем пропал из виду, так как моноплан свернул на север. Но Грэм успел заметить, что Эйфелева башня все еще стоит, а рядом с ней виднеется огромный купол, увенчанный колоссальным шпилем. Он заметил также косую полосу дыма, но не понял, в чем дело. Аэронавт сказал что-то о «беспорядках на нижних путях», на что Грэм не обратил особого внимания, но заметил башни, минареты, элегантные сооружения, которые вздымались к небу выше ветряных двигателей, и подумал, что Париж хотя бы по изяществу силуэта все еще опережает своего огромного соперника. Пока он смотрел, бледно-голубая тень быстро поднялась со стороны города и понеслась, как осенний лист, подгоняемый бурей, – повернула и полетела в их сторону, стремительно увеличиваясь. Аэронавт что-то сказал.

– Что? – переспросил Грэм; он не мог отвести глаз от этого зрелища.

– Лондонский аэроплан, сир, – прокричал пилот.

Они поднялись выше и повернули к северу. Аэроплан приближался, становился все больше. Шум моноплана, бывший недавно воплощением мощи и скорости, казался теперь тихим жужжанием. Каким огромным было это чудовище, каким стремительным и величественным был его полет! Оно пронеслось прямо под ними – прозрачные, обтянутые проволочной сеткой крылья широко раскинуты, – живое существо! Грэм успел увидеть ряды закутанных пассажиров, покачивающихся в своих люльках за ветровыми стеклами, одетого в белое инженера, карабкающегося против встречного ветра по трапу, согласно работающие двигатели, вращающийся пропеллер и широкую плоскость крыла. Потрясающее зрелище! В одно мгновение аэроплан исчез.

Он набирал высоту, и крылья маленького моноплана закачались на его воздушной волне. Аэроплан уходил, становился все меньше. Они, казалось, оставались на месте, а он уже опять стал плоской голубой тенью, исчезавшей в небе. Это был аппарат, летавший между Лондоном и Парижем. В хорошую погоду и в спокойные времена он делал по четыре рейса в день.

Они летели через Ла-Манш, медленно, как теперь казалось Грэму, и слева серым пятном вырастал Бичи-хед.

– Садимся, – объявил аэронавт, голос его был едва слышен из-за свиста ветра над стеклом.

– Нет еще! – смеясь, крикнул Грэм. – Пока не садимся. Я хочу побольше узнать об этой машине.

– Я полагаю… – начал аэронавт.

– Я хочу побольше узнать об этой машине, – повторил Грэм. – Перехожу к вам. – Он вылез из кресла и ступил на огороженную дорожку, ведущую к месту пилота.

На мгновение застыл, побледнев и вцепившись в поручни. Еще шаг – и он подобрался к аэронавту. Ощутил на плече давление воздуха. Его шапка закувыркалась черным пятнышком позади. Ветер дул над ветровым стеклом, растрепал его волосы. Аэронавт проделал несколько поспешных манипуляций и сбалансировал центры тяжести и напора воздуха.

– Я хочу, чтобы вы все объяснили, – сказал Грэм. – Что вы делаете, когда перемещаете двигатель вперед?

Аэронавт замялся.

– Это сложно, сир.

– Не имеет значения, – закричал Грэм. – Не имеет значения!

– Аэронавтика – это тайна… привилегия… – помолчав, сказал пилот.

– Я знаю. Но я – Хозяин, и я хочу знать.

Он рассмеялся, его переполняло новое чувство – власти, подаренной полетом.

Моноплан разворачивался к западу; резкий ветер бил в лицо, раздувал одежду. Грэм и пилот поглядели друг другу в глаза.

– Сир, существуют правила…

– Но дело касается меня, – сказал Грэм. – Вы, кажется, забыли…

Аэронавт изучающе посмотрел ему в лицо.

– Нет, я не забыл, сир. Но по всей земле никто – ни один человек, кроме приведенного к присяге аэронавта, – никогда не управлял машиной. Они могут быть только пассажирами…

– Я кое-что слышал об этом. Не собираюсь с вами спорить. Знаете, ради чего я проспал двести лет? Чтобы летать!

– Сир, – сказал аэронавт, – правила… если я нарушу правила…

Грэм движением руки отбросил возможные неприятности.

– Но вы могли бы наблюдать за мной…

– Нет, – объявил Грэм, покачнувшись и хватаясь за поручень, когда машина задрала нос на новом подъеме. – Такая игра не для меня. Хочу делать все сам. Сам! Даже если разобьюсь! Я так хочу. Слушайте. Я сейчас сяду рядом с вами. Спокойно! Я намерен летать самостоятельно и готов поплатиться за это жизнью. Это вознаграждение за мой сон. А все остальное… В прошлом я мечтал о полетах. А теперь – держите равновесие!

– Дюжина шпионов наблюдает за мной, сир!

Терпение Грэма лопнуло. Как он решил, так и должно быть. Он выругался. Перевалил через рычаги. Моноплан качнуло.

– Кто Хозяин мира? – прикрикнул он. – Я или ваша корпорация? Ну! Снимите руки с рычагов и берите меня за запястья. Вот так. А теперь, как опустить нос вниз для скольжения?

– Сир!

– Что такое?

– Вы защитите меня?

– Боже мой! Конечно! Даже если придется сжечь Лондон. Ну же!

Этим обещанием Грэм купил первый свой урок воздухоплаванья.

– В ваших интересах за время этого полета, – сказал он, громко смеясь, потому что воздух действовал на него, как крепкое вино, – обучить меня побыстрее и получше. Потянуть за это? А! Так! Ого!

– Назад, сир! Назад!

– Назад… хорошо. Раз, два, три! Боже милостивый! Он поднимается! Вот это жизнь!

Теперь машина принялась отплясывать странные фигуры в воздухе. Она то описывала спираль всего ярдов сто в диаметре, то взмывала вверх и падала – круто, стремительно, как сокол, а затем снова ввинчивалась в воздух и уходила ввысь. При одном из таких спусков он полетел прямо на дрейфующий парк воздушных шаров на юго-востоке и едва успел отвернуть в сторону. Изумительная быстрота и плавность движения, потрясающее воздействие чистого воздуха привели Грэма в бесшабашный восторг.

Но в конце концов неприятное приключение отрезвило его и заставило повернуть к земле с ее суетой и неразрешимыми темными загадками. Во время пикирования послышался удар и что-то пролетело мимо, обрызгав его каплями, вроде дождевых. Оглянувшись, он увидел внизу крутящийся белый лоскут.

– Что это было? – спросил он. – Я не понял.

Аэронавт оглянулся и схватился за рычаг – ведь они продолжали падать. Когда машина выправилась и начала подниматься, он перевел дыхание.

– Это, – указал пилот на белый предмет, все еще планирующий вниз, – это был лебедь.

– Я его не видел, – сказал Грэм.

Аэронавт промолчал, на лбу у него выступила испарина.

Они летели горизонтально, пока Грэм перебирался снова на сиденье пассажира, где его уже не доставали порывы ветра. Последовал стремительный спуск – пропеллер вращался, препятствуя падению, – и летная площадка, широкая и темная, начала расти перед ними. Солнце, закатываясь за меловые холмы на западе, казалось, опускалось вместе с монопланом, оставляя в небе золотое сияние.

Скоро стали видны мелкие пятнышки. Внизу послышался шум, подобный шуму прибоя на галечном берегу, и Грэм увидел, что все крыши вокруг площадки густо заполнены народом, радующимся его благополучному возвращению. Сплошная темная масса под площадкой пестрела пятнами бесчисленных лиц, машущих рук и развевающихся белых платков.

Глава XVII

Три дня

Линкольн ждал Грэма в апартаментах под летной площадкой. Его, по-видимому, очень интересовало, как прошел полет, он был доволен, услыхав, что Грэм в полном восторге. Грэм кипел энтузиазмом.

– Я должен научиться летать! – кричал он. – Должен это освоить! Как жаль мне тех, что умерли, не дождавшись такой возможности. Как сладко и славно летать! Это самое чудесное ощущение на свете.

– Вы найдете в нашем времени массу чудесных ощущений, – сказал Линкольн. – Не знаю, что посоветовать вам еще. У нас есть музыка, которая заменяет романы.

– Сейчас меня занимают полеты. Хочу побольше о них узнать. Ваш аэронавт говорит, что есть какие-то корпоративные правила, запрещающие обучать посторонних.

– Полагаю, это так, – ответил Линкольн. – Но для вас!.. Если вы решили этим заняться, мы можем хоть завтра сделать вас присяжным аэронавтом на законных основаниях.

Грэм с живостью согласился и снова стал рассказывать о своих впечатлениях.

– А как идут дела? – вдруг спросил он. – Каково сейчас положение?

Линкольну не хотелось говорить о делах.

– Острог вам завтра расскажет, – сказал он. – Все устраивается. Революция завершается по всему миру. Конечно, конфликты то там, то тут неизбежны, но ваше правление обеспечено. Доверив дела Острогу, вы можете ни о чем не беспокоиться.

– А можно ли мне стать, как вы это назвали, присяжным аэронавтом уже сегодня? – спросил Грэм, расхаживая по комнате. – Тогда бы я завтра в самую первую очередь снова…

– Это, видимо, возможно, – задумчиво сказал Линкольн. – Вполне возможно. Так мы и поступим. – Он рассмеялся. – Я подготовил несколько развлечений на выбор, но вы нашли для себя свое. Сейчас я телефонирую в Управление аэронавтики, и мы вернемся в ваши апартаменты в Управлении ветродвигателей. Пока вы будете обедать, аэронавты успеют собраться. Но вы не думаете, что после обеда лучше бы… – Он замялся.

– Что?

– Мы подготовили танцевальное представление, артистов доставили из театра острова Капри.

– Терпеть не могу, – отрезал Грэм. – Никогда не любил. Это не то… Не то, что мне хотелось бы видеть. И в старые времена у нас были танцовщицы. Они были уже в Древнем Египте. Но вот полеты…

– Это верно, – сказал Линкольн. – Хотя наши танцовщицы…

– Они могут подождать. Могут подождать. Я – не римлянин. У меня есть вопросы, хочу расспросить специалистов о ваших машинах. Мне хотелось бы отвлекаться.

– В вашем распоряжении целый мир, – сказал Линкольн. – Можете выбирать, что пожелаете.

Явился Асано, и они под сильной охраной вернулись по улицам в апартаменты Грэма. Сейчас, при возвращении, собралось куда больше зевак, чем при отъезде, и приветственные крики массы людей порой заглушали ответы Линкольна на бесконечные вопросы Грэма, вызванные воздушным путешествием. Сначала Грэм отвечал на приветствия толпы жестами и поклонами, но Линкольн предупредил его, что такая реакция может быть сочтена неуместной. Грэм, уже несколько утомленный ритмическими выкриками, до конца поездки игнорировал своих подданных.

Сразу же по прибытии Асано отправился за кинематографическими пособиями, показывавшими машины в действии, а Линкольн распорядился о доставке действующих моделей и небольших машин, чтобы продемонстрировать Грэму прогресс в механике за последние два столетия. Несколько приборов для телеграфного сообщения так заинтересовали Хозяина, что он на время забыл даже о замечательном обеде, поданном восхитительно обученными девушками. Привычка курить почти исчезла с лица земли, но, когда он пожелал предаться этой слабости, был сделан запрос, и несколько великолепных сигар прислали из Флориды пневматической почтой еще до конца обеда. Затем явились аэронавты и инженеры, доставившие чудеса техники новой эпохи. Грэм с увлечением разглядывал устройства для вычислений, строительные и прядильные машины, патентованные дверные механизмы, двигатели взрывного действия, элеваторные и водонапорные башни, оборудование для боен и сельскохозяйственные орудия. Все это было для Грэма привлекательнее любой баядеры.

– Мы были дикарями, – повторял он. – Дикарями. По сравнению с вами мы жили в каменном веке… А что еще у вас есть?

Явились также несколько психологов-практиков с демонстрацией интересных достижений в искусстве гипноза. К своему удивлению Грэм узнал, что имена Милна Брэмуэлла, Фехнера, Либо, Уильяма Джеймса, Майерса и Гарни упоминаются теперь с почтением. Несколько практических приложений их психологии получили широкое применение. Психологическое воздействие заменило многие наркотические, антисептические и обезболивающие средства в медицине; оно использовалось теперь почти всеми людьми, которым требовалась умственная сосредоточенность. Человечество, по-видимому, было обязано этому направлению реальным расширением своих интеллектуальных возможностей. Достижения «людей-арифмометров» – месмерические фокусы, как некогда полагал Грэм, – стали доступны теперь любому, кто мог заплатить за услуги опытного гипнотизера. Экзаменационная система обучения уже давно была заменена этими приемами. Вместо годов учебы студенты несколько недель подвергаются гипнотическому внушению – во время сеансов инструкторы просто повторяют нужные сведения, необходимые для правильного ответа, добавляя приказ об оставлении этих знаний в памяти после выхода из гипнотического транса. В математике употребляется только этот метод, к нему обычно прибегают в шахматах и в играх, требующих ловкости рук. На деле все операции, проводимые по определенным правилам, так называемые псевдомеханические действия, теперь освобождаются от влияния воображения и эмоций и доводятся до исключительной точности и аккуратности. Маленькие дети из простонародья, едва достигнув возраста, подходящего для гипноза, превращаются в машины, работающие точно и безошибочно, освобожденные от долгих раздумий и метаний юности. Ученики аэронавтов, страдающие головокружением, избавляются от своих страхов. На каждой улице можно обратиться к гипнотизеру, чтобы навсегда запечатлеть в памяти воспоминание. Если надо запомнить имя, серию чисел, песню, речь – это можно сделать с помощью гипноза. И наоборот: память может быть стерта, привычка устранена, желание погашено – это настоящая психологическая хирургия, и она широко применяется. Унижения и обиды могут быть забыты, неутешные вдовы перестают страдать по ушедшим мужьям, безнадежно влюбленные избавляются от своей страсти. Однако прививать желания еще не удается, и факты передачи мыслей пока не систематизированы. Психологи продемонстрировали Грэму свои достижения, проделав удивительные опыты по запоминанию с группой бледных детей, одетых в синее.

Грэм, как и многие люди его времени, не верил гипнотизерам; если бы не это, он мог бы освободить свой мозг от многих болезненных перегрузок. Но несмотря на заверения Линкольна, он продолжал придерживаться старой теории, что подвергнуться гипнозу – значит подчинить свою личность чужой воле и отречься от своей. На чудесном празднике жизни, только что начавшемся, он остро желал целиком оставаться самим собой.

Следующий день, и еще один, и третий прошли в подобных занятиях. Ежедневно Грэм проводил по многу часов, славно развлекаясь полетами. На третий день пересек всю Центральную Францию и даже видел покрытые снегом вершины Альп. Интенсивные упражнения принесли крепкий сон; он стремительно избавлялся от опустошенности, от анемии, с которой проснулся. И каждую минуту, свободную от отдыха и полетов, Линкольн неутомимо заполнял интереснейшими занятиями. Грэму показывали все новые изобретения, пока наконец его любопытство не насытилось. Описание всех этих диковин заняло бы дюжину томов. Каждый день в послеполуденное время Грэм около часа проводил среди своих придворных. Очень скоро интерес к новым современникам сделался более конкретным и личным. Вначале его настораживало в основном незнакомое и необычное – любая вычурность костюма, любое несоответствие с его представлениями о светском поведении коробило его, но удивительно, как скоро исчезли отчужденность и легкая враждебность, как скоро он увидел себя в истинной перспективе; Викторианская эпоха отодвинулась, стала плохо различимым приятным видением. Оказалось, что ему нравится рыжеволосая дочь Управляющего свинобоен. На следующий день после обеда он познакомился с новомодной танцовщицей и нашел ее искусство восхитительным. Затем ему показали новые чудеса гипноза. На третий вечер Линкольн объявил было, что Хозяину надо отдохнуть в Городе Наслаждений, но Грэм это предложение отверг. Отклонил и услуги гипнотизеров в своих занятиях аэронавтикой. Он любил окрестности Лондона и с непреходящей радостью находил во время полета места, связанные с прошлой жизнью.

– Здесь или, вернее, там, сотней футов пониже, – мог он объявить, – я обычно съедал котлету на завтрак в пору учебы в Лондонском университете. Там, внизу, был вокзал Ватерлоо – вечная спешка и поиски нужного поезда. Часто я стоял там с чемоданом в руке и поверх бесчисленных сигнальных огней смотрел в небо, не думая, что когда-нибудь буду разгуливать в ста ярдах над этим местом. А сейчас в том же самом небе, которое тогда выглядело серым дымным покрывалом, кружусь на моноплане.

Грэм был так занят своими делами, что политические события за стенами резиденции почти не привлекали его внимания. Окружающие мало об этом говорили. Ежедневно приходил Острог – Вождь, великий визирь Грэма, распорядитель в его дворце – и докладывал в туманных выражениях о неуклонном укреплении его власти, «незначительных затруднениях» в одном городе, «небольших беспорядках» в другом… Песня революции больше не доносилась до Грэма; он так и не узнал, что петь ее в городе запретили. Все высокие эмоции, пережитые в «вороньем гнезде», уснули в его сознании.

Вскоре, несмотря на интерес к дочери свиного управляющего – а возможно, из-за мыслей, ход которым дал разговор с нею, – Грэм вспомнил Элен Уотгон, девушку, что вела такие странные речи на приеме в Управлении ветродвигателей. Она произвела на него глубокое впечатление, хотя какое-то время поток новых поразительных открытий и оттеснил ее образ. Но теперь воспоминания вернулись. Хотелось понять, что она стремилась передать своими отрывистыми словами, – он их почти забыл. Ее глаза, ее взволнованно-серьезное лицо возникали в памяти все отчетливей по мере того, как тускнел интерес Грэма к механике.

Глава XVIII

Грэм вспоминает

Он увидел ее на галерейке, соединяющей Управление ветродвигателей с его апартаментами. Галерея была длинная, узкая, с рядом ниш у арок-проемов, выходящих во двор с пальмами. Грэм вдруг увидел девушку в одной из этих ниш. Она повернула голову на звук шагов и вздрогнула, узнав его. Побледнела. Быстро встала, шагнула навстречу, как будто хотела заговорить, но не решалась. Он тоже остановился и ждал. Стало заметно, что ей мешает говорить нервная дрожь. Грэм понял, что смятение лишило ее дара речи. Девушка, видимо, искала разговора с ним, ждала его на этом месте.

– Я давно хотел видеть вас, – сказал он. – Несколько дней назад вы пытались что-то сказать мне – что-то о народе. Что вы хотели сказать?

Она подняла страдальческие глаза.

– Вы говорили, что народ несчастен.

Девушка помолчала, потом резко ответила:

– Это, наверное, показалось вам странным.

– Да. Однако…

– Это был минутный порыв.

– И что же?

– Это все. – Нерешительный взгляд, затрудненная речь. – Вы забыли, – сказала она с глубоким вздохом.

– О чем?

– О народе…

– Вы хотите сказать…

– Вы забыли о народе.

Грэм смотрел на нее вопросительно.

– Да. Я понимаю, вы удивлены. Потому что не понимаете, кто вы такой. Не знаете, что происходит вокруг.

– И что же?

– Вы не понимаете.

– Может быть, не все мне ясно. Но… рассказывайте.

Она повернулась к нему с неожиданной решимостью.

– Это так трудно объяснить. Я собиралась… Готовилась. А вот теперь – не могу. Не хватает слов. Но о вас скажу немного. Такие вещи называют чудесами. Ваш сон, ваше пробуждение… Это чудо. Для меня, например, и для всего народа. Вы, обычный человек, жили столько лет назад, страдали и умерли, но проснулись, чтобы снова жить, и оказалось, что вы стали Хозяином почти всей Земли.

– Хозяин Земли, – повторил он, – так они говорят мне. Но подумайте, как мало я знаю.

– Городов, трестов, Департамента Труда…

– Вся эта верховная власть, владычество – могущество и слава… Да, я слышал, как они кричали. Знаю. Я – Хозяин. Король, если хотите. Вместе с Острогом, Вождем…

Грэм замолчал.

Она с любопытством, изучающе, взглянула ему в его лицо.

– И что же?

– …Который берет на себя ответственность, – с усмешкой закончил он.

– Вот этого мы и начали бояться, – сказала девушка. Умолкла. Потом медленно проговорила: – Нет. Ответственность должны взять на себя вы. Вы должны принять на себя ответственность. Народ смотрит на вас.

Ее голос стал мягче.

– Послушайте! По крайней мере половину времени, что вы спали, огромное множество людей, с каждым поколением все больше и больше, молилось о вашем пробуждении – понимаете, они молились.

Грэм хотел было ответить, но промолчал.

Девушка собиралась с духом, слабый румянец вернулся на ее щеки.

– Знаете, кем вы были для мириадов людей? Королем Артуром, Барбароссой – властителем, который придет в назначенный день и сделает мир справедливым.

– Мне кажется, народное воображение…

– Разве вы не слышали поговорку: «Когда Спящий проснется»? Вы лежали там бесчувственный и неподвижный, а к вам приходили тысячи. Тысячи. Каждый первый день месяца вас торжественно облачали в белые одежды, и люди шли мимо. Маленькой девочкой я видела вас таким, видела ваше лицо, такое бледное и спокойное.

Она отвернулась и уставила глаза в настенную роспись. Проговорила упавшим голосом:

– В детстве я часто смотрела на ваше лицо… Оно казалось неколебимым и ожидающим – долготерпение, как у Бога. Вот что мы думали о вас, вот чем вы были для нас…

Она подняла на него сияющие глаза, и голос ее сделался сильным и чистым.

– В городе, по всей Земле, мириад мириадов мужчин и женщин ждут, что вы будете делать. Они полны надежд.

– Неужели?

– Ни Острог, никто другой не может взять на себя эту ответственность.

Грэм с удивлением смотрел в ее разгоревшееся лицо. Вначале она, казалось, с трудом подбирала слова, но потом заговорила с пылом и страстью.

– Неужели вы думаете, вам суждено было прожить неприметную жизнь в далеком прошлом, впасть в чудесный сон, и восстать из него, и вызвать изумление, почитание и надежды половины мира – все только ради того, чтобы прожить здесь еще одну неприметную жизнь?.. Неужели вы сможете переложить ответственность на кого-то другого?

– Я знаю, как велика моя власть, – запинаясь, сказал Грэм. – Вернее, знаю, какой огромной она кажется. Но реальна ли она? Все это похоже на сон. Это действительность – или только великая иллюзия?

– Она реальна, – сказала девушка, – если вы решитесь.

– В конечном счете, моя власть, как и всякая другая, есть вера во Власть. Мираж в умах людей.

– Если вы решитесь! – повторила девушка.

– Но…

– Бессчетное множество людей, – сказала она. – Пока это в их умах, они будут повиноваться.

– Но я ничего не знаю. Вот что сидит в моем уме. Ничего не знаю. А все эти советники, Острог… Они мудрее, хладнокровнее, знают так много – каждую мелочь. Но в самом деле, о каких несчастных вы говорили? Что я должен узнать? Вы считаете…

Он смутился и умолк.

– Я еще почти ребенок. Но мир кажется мне полным несчастий. Мир изменился с ваших времен, и изменился странным образом. Я только и мечтала, чтобы увидеть вас и рассказать об этом. Мир изменился. Словно язва разъела его… вынула из него жизнь… все достойное… – Она вдруг придвинула к Грэму пылающее лицо. – Ваше время было временем свободы. Да, я много думала. Думать меня заставила жизнь – она не была счастливой. Люди теперь не свободнее, не лучше, не значительнее, чем люди вашего времени. Но это не все. Этот город – тюрьма. И каждый город теперь – тюрьма. Ключи же – у Маммоны. Мириады, бессчетные мириады мучаются от колыбели до могилы. Это справедливо? И так должно быть всегда? Да, сейчас намного хуже, чем в ваши дни. Вокруг нас, повсюду – горе и боль. Пустые удовольствия той жизни, которая окружает вас, – а рядом существование в безмерной нужде. Да, бедняки понимают это, они сознают, как тяжела их судьба. Неисчислимые толпы две ночи назад шли за вас на смерть!.. Вы обязаны им жизнью.

– Да, – тихо сказал Грэм. – Да. Я обязан им жизнью.