Текст книги "Спящий просыпается"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Он тут же понял, что викторианский город неизбежно должен был измениться таким образом. Современный город возник благодаря выгодам кооперации. Во времена его поколения слиянию домашних хозяйств мешали недостаточная цивилизованность людей, упрямая варварская гордость, страсти, предрассудки, соперничество и ожесточенность среднего и низшего классов. Поэтому хозяева домов отгораживались друг от друга. Однако перемены, ведущие к смягчению нравов, быстро развивались уже тогда. За недолгие тридцать лет его прежней жизни широко распространился обычай есть вне дома. Слабо посещаемые, похожие на стойла, кофейни уступили место просторным, всегда заполненным кондитерским компании «Аэрейтед брэд»^[7], возникли женские клубы, все больше становилось читален, библиотек, залов для отдыха. Все это свидетельствовало о возросшем взаимном доверии в обществе. Теперь эти тенденции близились к своему завершению. Закрытое и огороженное домашнее хозяйство ушло в прошлое.

Грэм понял, что люди в столовой принадлежали к нижнему слою среднего класса – чуть выше класса синих рабочих. В викторианское время эта группа людей так привыкла есть в полном уединении, что ее представители, попав на общую трапезу, обычно прятали растерянность за грубыми шутками или подчеркнуто воинственным поведением. А эти ярко и легко одетые люди, хотя спешили и были необщительны, обладали отличными манерами и, без сомнения, относились друг к другу с уважением.

Он заметил мелкую, но характерную подробность: куда ни взглянешь, столы были совершенно чистые – ничего похожего на хаос с разбросанными кусками хлеба, брызгами соуса и пятнами от жаркого, пролитыми напитками и сдвинутыми вазами, обычный для бурного течения викторианского обеда. Сервировка изменилась очень сильно. Не было ни цветов, ни других украшений, а крышка стола, лишенного скатерти, была изготовлена из твердого вещества, поверхность которого напоминала камчатное полотно. Узоры на столешнице складывались в изящно написанные рекламные объявления.

В углублении напротив каждого обедающего стоял сложный аппарат из металла и фарфора. В нем помещалась единственная белая фарфоровая тарелка; при перемене блюд посетитель мыл ее сам, пользуясь кранами с горячей и холодной быстро испаряющейся жидкостью; когда надо, он мыл и изысканной формы нож из белого металла, вилку и ложку.

Бульон и химическое вино, которое было здесь обычным напитком, подавались по трубам, а остальные кушанья, аппетитно разложенные на блюдах, автоматически перемещались вдоль столов по серебристым рельсам. Обедающий останавливал блюда и брал себе еду по выбору. Блюда появлялись через дверцу у одного конца стола и исчезали у противоположного. Тут, как отметил Грэм, ярко проявились настроения периода упадка демократии, уродливая гордость лакейских душ, не допускавшая, чтобы равные прислуживали равным. Занятый этими наблюдениями, Грэм лишь на выходе заметил гигантские рекламные диорамы, величественно перемещающиеся по верхней части стен, предлагая самые замечательные товары.

Выйдя из этого помещения, они попали в зал, полный народа, и тут обнаружилась причина шума, который озадачил Грэма. Они остановились у турникета и заплатили за вход.

Сверху немедля обрушился яростный громкий вой, за ним раздался мощный и резкий голос: «У Хозяина отличный сон, он совершенно здоров. Свою жизнь он решил посвятить аэронавтике. Он считает, что наши женщины прекрасны. Алло! Ур-ра! Наша чудесная цивилизация поражает его сверх всякой меры. Сверх всякой. Алло! Он чрезвычайно доверяет вождю Острогу! Абсолютное доверие вождю Острогу! Острог будет его главным министром. Он уполномочен смещать и назначать общественных служащих. Вся раздача должностей будет в его руках. Вся раздача должностей в руках вождя Острога! Члены Совета будут заключены в их собственную тюрьму над домом Совета…»

При первой же фразе Грэм остановился и, посмотрев вверх, увидел дурацкий зев огромной трубы, из которой неслись вопли. Это была Главная Машина Известий. Некоторое время она словно переводила дух, ее цилиндрическое тело сотрясала равномерная дрожь. Затем протрубила «Алло, алло!» и начала снова: «Париж уже усмирен. Все сопротивление сломлено. Алло! Черная полиция заняла важнейшие пункты города. Черные храбро сражаются, распевая песни, написанные в честь их предков поэтом Киплингом. Пару раз они выходили из повиновения и пытали раненых и пленных мятежников, мужчин и женщин. Мораль – не бунтуй. Ха-ха! Алло, алло! Они веселые ребята. Веселые, храбрые ребята. Пусть это будет уроком непослушным бандарлогам этого города. Да! Бандарлоги! Отбросы общества! Алло, алло!»

Голос умолк. В толпе послышался нестройный ропот недовольства: «Проклятые черные!» Рядом с ними начал разглагольствовать какой-то человек:

– И это делает Хозяин, братья? Это делает Хозяин?

– Черная полиция? – воскликнул Грэм. – Что это? Не хотите же вы сказать…

Асано с предостерегающим взглядом тронул его за рукав, но в этот момент взвизгнула и пронзительно закричала другая машина: «Я-ха-ха! Я-ха-ха! Яп! Тявкает живая газета! Живая газета. Я-ха-ха! Кошмарные зверства в Париже. Я-ха-ха! Парижане так взъярились на черную полицию, что готовы убивать. Ужасное возмездие. Времена дикости возвращаются. Кровь! Кровь! Я-ха!..» Поблизости завопила еще одна Болтающая Машина, заглушая конец последней фразы: «Алло, алло!» После чего довольно ровным тоном сообщила о новых жутких подробностях подавления бунта. «Закон и порядок должны быть восстановлены!» – заключила она.

– Но… – начал было Грэм.

– Не задавайте здесь вопросов, – предупредил Асано. – Вас втянут в спор.

– Тогда пошли. Я хочу побольше узнать об этом.

Проталкиваясь к выходу через возбужденную толпу, сгрудившуюся под рупорами, Грэм успел рассмотреть пропорции и особенности этого зала. Повсюду – огромные и маленькие, пищащие, гудящие, бубнящие и орущие – торчали эти штуки, едва ли не тысяча, а вокруг толпились взволнованные слушатели, большей частью мужчины в синем. Машины были всех размеров, от небольших аппаратов-сплетников, саркастическим тоном верещавших по углам, до пятидесятифутового гиганта, который своим ревом встретил Грэма при входе.

Зал был набит без меры из-за всеобщего интереса к последним событиям в Париже. По-видимому, борьба была намного более жестокой, чем это хотел представить Острог. Все машины рассказывали об этих событиях, а люди, повторяя их сообщения, начинали гудеть, как пчелиный рой, повторяя фразы «Линчевали полицейского», «Женщины сожжены заживо», «Негритосы свирепствуют».

– И Хозяин допускает такое? – воскликнул человек рядом с ним. – Вот как начинает он свое правление!

«Вот как начинает он свое правление?» Еще долго после того, как они покинули зал, гул, свист, рев и лай машин преследовали их: «Алло! Алло! Я-ха-ха, яха, яп!»

Вот как начинает он свое правление!

Едва выйдя на улицу, он начал расспрашивать Асано о причинах восстания парижан.

– Взять хотя бы разоружение! Почему оно их так беспокоит? Что это значит?

Асано, казалось, в первую очередь стремился убедить его, что все обстоит вполне благополучно.

– Но эти ужасы!

– Нельзя приготовить яичницы, не разбив яиц, – отвечал Асано. – Это всего лишь хулиганы. Только в одной части города. В остальных все спокойно. Парижские рабочие – самые отчаянные в мире, если не считать наших.

– Что? Лондонских?

– Нет, японских. Их надо держать в строгости.

– Но жечь заживо женщин…

– Коммуна! – сказал Асано. – Они хотят отнять вашу собственность. Они хотят совсем отменить собственность и отдать мир во власть толпы. Но Хозяин – вы, и мир принадлежит вам. Думаю, здесь не будет Коммуны. Здесь не понадобится черная полиция. А там все было сделано разумно. Это их собственные негры – франкоговорящие. Полки из Сенегала, Нигера и Тимбукту.

– Полки? – удивился Грэм. – Я думал, там только один полк…

– Нет, – сказал Асано, поглядев на него. – Больше одного.

Грэм ощутил неприятную беспомощность.

– Я не думал, – сказал он и вдруг умолк.

Переменил тему разговора и стал спрашивать о Болтающих Машинах. Люди, собравшиеся в зале, были по большей части в потертой или даже рваной одежде, и из объяснений Асано Грэм понял, что в комфортабельных частных апартаментах процветающих слоев общества установлены свои Болтающие Машины, которые начинают говорить, стоит потянуть за рычажок. Обитатель апартаментов может соединиться по проводам с любым из крупных синдикатов новостей на выбор. Обдумав это, Грэм спросил, почему они отсутствуют в его личных покоях. Асано как будто удивился.

– Я об этом не задумывался, – сказал он. – Должно быть, Острог приказал их убрать.

Грэм пристально посмотрел на него и резко спросил:

– Зачем?

– Вероятно, подумал, что они будут вам докучать.

– Как только вернемся, они должны быть поставлены на место, – помолчав, сказал Грэм.

Было трудно себе представить, что этот зал новостей и столовая – не центральные заведения, что их бессчетные подобия разбросаны по всему городу. Но во время ночной экспедиции он то тут, то там улавливал в грохоте платформ специфический гул Главной Машины Известий вождя Острога: «Алло! Алло!» – или визг ее главного соперника: «Я-ха-ха, я-ха, яп! Слушайте живую газету!»

Так же повсюду можно было встретить детские ясли, наподобие тех, в которые они зашли. Они добрались туда на лифте, а затем по стеклянному мостику, который пересекал столовую и наклонно уходил вверх через движущиеся пути. При входе в первую секцию потребовался документ с разрешающей подписью самого Грэма, который предъявил Асано. К ним немедленно приставили человека в лиловом одеянии с золотой застежкой – знаком практикующего врача. По поведению врача Грэм догадался, что инкогнито его раскрыто, и, уже не осторожничая, начал задавать вопросы об особенностях этого учреждения.

По обеим сторонам прохода, тихого, с мягким полом, заглушавшим шаги, располагались небольшие узкие двери, размером и устройством напоминавшие двери камер викторианской тюрьмы. Но верхняя часть дверей была из того же зеленоватого прозрачного материала, что окружал Грэма в момент пробуждения; внутри каждой комнатки в гнездышке из ваты лежал грудной ребенок. Сложный прибор следил за атмосферой и подавал звонком сигнал на центральный пост при малейшем отклонении от оптимальной температуры и влажности. Система таких ясель почти полностью вытеснила стародавнее выкармливание – рискованное и даже опасное. Врач обратил внимание Грэма на искусственных кормилиц; это был ряд механических фигур с изумительно реалистично смоделированными руками, плечами, грудью, суставами, фактурой кожи, но с металлическими треножниками вместо ног и с плоскими дисками на месте лиц; на дисках были рекламные объявления, интересные для матерей.

Из всех странностей этой ночи ничто так не покоробило Грэма, как это заведение. Вид маленьких розовых созданий, неуверенно шевелящих слабыми ручонками, одиноких, без материнских объятий, без ласки, был ему невыносим. Дежурный доктор придерживался иного мнения. Статистика с очевидностью показала, что в викторианские времена самым опасным отрезком жизни был период выкармливания – смертность в этот период была ужасающей. А теперь Международный ясельный синдикат терял не более половины процента из доброго миллиона младенцев, растущих под его присмотром. Но предубежденность Грэма не смогли преодолеть даже такие цифры.

В одном из ясельных коридоров они натолкнулись на молодую пару в обычной синей одежде. Супруги рассматривали своего первенца сквозь прозрачную дверь и истерически хохотали, глядя на его лысую голову. По лицу Грэма они, видимо, поняли, что он о них подумал, смутились и перестали веселиться. Однако этот пустячный случай укрепил его в новом ощущении: широкая пропасть отделяет его образ мыслей от обычаев нового времени. Растерянный и подавленный, он проследовал в помещения для ползунков и в детский сад. Бесконечно длинный ряд комнат для игр оказался пуст – дети нового времени, как и в старину, ночью спали. По пути маленький доктор обратил внимание Грэма на игрушки – в их создании были использованы идеи вдохновенного сентименталиста Фребеля. Здесь уже были няни, но многое поручалось машинам, которые пели, танцевали и укачивали малышей.

Грэму, однако, многое оставалось непонятным.

– Как много здесь сирот, – сказал он тоном сожаления, возвращаясь к первому своему ошибочному впечатлению, и снова услышал, что сирот здесь нет.

Едва выйдя из яслей, он принялся толковать об ужасе, который вызвали у него младенцы в ящичках-инкубаторах.

– Неужели материнское чувство исчезло? – говорил он. – Оказалось ханжеским? Но оно, несомненно, было инстинктивным. Все тут кажется противоестественным – почти отвратительным.

– Отсюда мы отправимся во дворец танцев, – сказал Асано вместо ответа. – Там наверняка полно народа – несмотря на все политические волнения. Женщины не слишком интересуются политикой, таких раз-два и обчелся. Во дворце увидите матерей, большинство молодых женщин в Лондоне – матери. В этом слое общества считается похвальным иметь одного ребенка – как доказательство жизнеспособности. Немногие из среднего класса имеют более одного. Другое дело – в Департаменте Труда. Что же до материнского чувства… Они по-прежнему безмерно гордятся своими детьми. Очень часто приходят сюда, чтобы ими полюбоваться.

– Так вы хотите сказать, что население земного шара…

– Уменьшается? Да. За исключением людей Департамента Труда. Они так беспечны…

Весь воздух вокруг заплясал – раздалась музыка, и за широким проходом, к которому они приближались, за великолепными, ярко освещенными колоннами, как будто сделанными из чистого аметиста, открылось скопище веселящихся людей – радостные крики, смех. Грэм видел завитые волосы, подкрашенные брови; трепет счастливого возбуждения прокатывался по толпе.

– Вы убедитесь сами, – сказал Асано со слабой улыбкой. – Мир изменился. Перед вами матери нового века. Идите за мной. Через минуту вы снова их увидите.

Они поднялись на скоростном лифте, сменили его на медленный. По мере подъема музыка разрасталась и наконец зазвучала мощно и великолепно. В ее торжествующем приливе стал различим топот бесчисленных танцующих ног. Асано заплатил за вход у турникета, и они вышли на широкую галерею с видом на весь танцевальный зал с его феерией звуков и красок.

– Здесь, – сказал Асано, – развлекаются отцы и матери малышей, которых вы видели.

Дворец был не так богато украшен, как зал Атланта, но из-за размеров казался самым великолепным из всего, что видел Грэм. Прекрасные белые кариатиды, поддерживавшие галереи, еще раз напомнили ему о возрожденном величии скульптуры. Казалось, они принимают чарующие позы, их лица смеялись. Источник музыки, наполнявшей зал, был скрыт от глаз; все обширное пространство сияющего пола заполняли танцующие пары.

– Посмотрите на них, – сказал маленький японец. – Много ли в них сейчас материнского чувства?

Галерея проходила над краем огромной перегородки, отделявшей танцевальный зал от фойе с широкими арками, через которые были видны беспрерывно движущиеся городские пути. В фойе роилась толпа людей, одетых не так блестяще, как танцующие, но по числу им почти не уступавших. В основном они носили синюю форму Департамента Труда, столь хорошо знакомую Грэму. Слишком бедные, чтобы пройти через турникет, на празднество, они не могли оторваться от соблазнительной музыки. Некоторые даже расчистили себе место и отплясывали в кругу, размахивая своими лохмотьями. Танцуя, они что-то выкрикивали, но их жестов и намеков Грэм не мог понять. Кто-то начал насвистывать мотив революционной песни, но, по-видимому, эта попытка была немедля пресечена. Это происходило в темном углу, и Грэм ничего не смог рассмотреть. Он снова повернулся к залу. Над кариатидами стояли мраморные бюсты тех, кого новый век признал своими нравственными учителями и провозвестниками; их имена по большей части были незнакомы Грэму, но он узнал Гранта Аллена^[8], Ле-Галльена^[9], Ницше, Шелли и Годвина^[10]. Широкие черные гирлянды и восторженные лозунги красноречиво оттеняли огромную надпись под потолком зала: «Праздник Пробуждения». Праздник, как видно, был в разгаре.

– Мириады людей для этого взяли отпуск или не явились на работу, не говоря уж о бастующих рабочих. Эта публика всегда готова праздновать, – заметил Асано.

Грэм подошел к парапету, нагнулся и стал разглядывать танцующих. На галерее стояли только он и его спутник, да по углам шептались две-три парочки. Зал дышал жаром энергичного движения и запахом духов. И женщины, и мужчины были одеты легко – руки голые, шеи открыты; тепло, царившее в городе, это позволяло. На головах мужчин – масса кудрей, наподобие женских, подбородки всегда чисто выбриты, а лица, как правило, нарумянены. Многие женщины красивы, и все одеты с утонченным кокетством. Пары кружились с самозабвенными лицами, полузакрыв от удовольствия глаза.

– Что это за люди? – спросил Грэм.

– Наемные работники – зажиточные работники. То, что вы называли средним классом. Независимые торговцы и ремесленники с их мелкими лавками и предприятиями давно исчезли, а здесь – торговые служащие, управляющие, инженеры сотен разновидностей. Сегодня праздник, и в городе все танцевальные залы и молельни набиты битком.

– А женщины?

– То же самое. Сейчас есть тысячи занятий, подходящих для женщин. В ваше время они только появлялись – независимые работающие женщины. Сейчас большинство женщин независимы. Почти все они состоят в браке – есть много разновидностей брачных контрактов, – и это дает им дополнителные средства и позволяет развлекаться.

– Понимаю, – сказал Грэм. Он глядел на разгоряченные лица, на блестящий вихрь танца и все думал об этом кошмаре, о беспомощных розовых ручонках. – И они – матери…

– Большинство из них.

– Чем больше смотрю, тем сложнее кажутся ваши проблемы. Эта, например, – неожиданность для меня. И сообщения из Парижа неожиданность.

Помолчав немного, он продолжал:

– Все они – матери… Наверно, я скоро смогу смотреть на вещи вашими глазами. Мой разум скован старыми воззрениями – полагаю, они исходят из потребностей, которые давно ушли. Разумеется, в наш век женщине полагалось не только вынашивать детей, но и лелеять их, посвящать им себя, воспитывать. Всем нравственным и умственным развитием ребенок был обязан матери. Или лишался всего этого. Должен признать, без воспитания оказывались многие. Теперь – это ясно – нужды в такой заботе не больше чем у бабочек. Да, я понимаю! Но у нас был идеал, образ серьезной, терпеливой женщины, скромной, молчаливой хозяйки дома, матери, воспитательницы настоящих мужчин – любовь к ней была сродни поклонению… – Он помолчал и повторил: – Да, поклонению.

– Идеалы меняются, – проговорил маленький японец, – когда меняются потребности.

Грэм очнулся от мгновенной задумчивости, и Асано повторил свои слова. Ум Грэма вернулся к сегодняшним делам.

– Без сомнения, это вполне разумно. Выдержка, воздержание, здравомыслие, самоотверженность были нужны в эпоху варварства, эпоху опасностей. Непреклонность – дань, приносимая непокоренной природе. Но теперь человек подчинил себе природу ради удовлетворения всех практических целей, политикой занимаются вожди с их черной полицией, а жизнь отдана удовольствиям.

Он снова взглянул на танцующих.

– Да, удовольствиям.

– Им тоже бывает невесело, – задумчиво проговорил Асано.

– Они выглядят юнцами. Там, среди них, я был бы самым старым. А в моем времени я считался человеком средних лет.

– Они молоды. В городах среди людей этого класса мало стариков.

– Как так?

– Старым людям живется далеко не так приятно, как они привыкают жить смолоду, если они не настолько богаты, чтобы нанимать любовниц и прислугу. И у нас есть институт эйтаназии.

– Ах, эта эйтаназия! Легкая смерть?

– Легкая смерть. Это последнее удовольствие. Компания эйтаназии делает это хорошо. Человек вносит определенную сумму – немалую, – вносит задолго вперед, отправляется в какой-нибудь из Городов Наслаждений и возвращается другим – усталым, очень усталым.

– Мне еще многое нужно понять, – помолчав, сказал Грэм. – Хотя я и вижу во всем этом логику. Наша броня суровой добродетели и мрачной сдержанности была следствием опасности, незащищенности. Но уже в мои дни стоик и пуританин были исчезающими типажами. В старину человек был вооружен против боли, теперь он жаждет удовольствия. В этом вся разница. Цивилизация отодвинула боль и опасность очень далеко – по крайней мере, для обеспеченных людей. И только обеспеченные люди берутся теперь в расчет. Я ведь проспал две сотни лет.

Еще с минуту, опершись на балюстраду, они следили за сложными фигурами танца. Зрелище и в самом деле было очень красиво.

– Клянусь Богом! – воскликнул вдруг Грэм. – Я предпочел бы оказаться раненым часовым, замерзающим в снегу, чем одним из этих накрашенных болванов!

– В снегу, – возразил Асано, – начинаешь думать по-другому.

– Я недостаточно цивилизован, – продолжал Грэм, не обращая внимания на его слова. – Вот в чем беда. Первобытный дикарь, человек палеолита. А у этих людей источник ярости, страха, гнева закрыт и опечатан. Образ жизни сделал их приветливыми, легкими и приятными в общении. Вам приходится мириться с моим возмущением и недовольством – я из девятнадцатого века. Эти люди, вы говорите, искусные работники? Но пока они танцуют, другие люди в Париже сражаются и умирают – чтобы эти могли веселиться.

Асано чуть заметно улыбнулся.

– В Лондоне тоже за это умирают.

Они помолчали.

– Где спят эти люди?

– Наверху и внизу – здесь настоящий муравейник.

– А где работают? Ведь здесь проходит их домашняя жизнь?

– Сегодня ночью вряд ли кто будет работать. Половина здешних – отпускники. Но мы можем пойти туда, где работают, если хотите.

Грэм еще некоторое время наблюдал за танцующими, потом резко отвернулся.

– Хочу поглядеть на рабочих. На этих насмотрелся досыта.

Асано показывал дорогу – по галерее над залом. Вскоре они дошли до поперечного коридора, из которого тянуло свежим, прохладным воздухом. Миновав его, Асано остановился и с улыбкой обернулся к Грэму.

– Здесь, сир, нечто… это вы хотя бы узнаете… Впрочем, я не стану рассказывать. Идемте!

Он двинулся по крытому переходу; стало холодно. По отзвуку шагов было слышно, что они на мосту. Они вышли на круговую галерею, застекленную с внешней стороны, и тут же оказались в круглом помещении; оно вроде было знакомо Грэму, хотя он не мог точно припомнить, когда заходил сюда прежде. Здесь была лестница с перекладинами – первая, увиденная им после пробуждения, – по которой они поднялись в высокий темный, холодный зал, где была еще одна, почти вертикальная лестница. Пока они карабкались по перекладинам, Грэм еще ничего не понимал.

Но на самом верху он понял – и узнал металлическую решетку, за которую ухватился. Он стоял в клетке под шаром на куполе собора Святого Павла. Купол все-таки немного выступал над общей кровлей города; он возвышался в сумеречной тишине, маслянисто сияя при свете далеких огней, и плавными обводами уходил вниз, в кольцевой ров темноты.

Грэм смотрел между перекладинами решетки и видел на расчищенном ветром северном небосклоне созвездия – ничуть не изменившиеся. Капелла висела на западе, Вега поднималась, и семь точек Большой Медведицы поблескивали над головой, творя свое вечное неторопливое кружение вокруг полюса.

Эти звезды были видны на чистом куске неба. К югу и востоку огромные круглые силуэты ветряных колес безжалостно закрывали небеса, так что даже сияние вокруг дворца Совета было скрыто от глаза. На юго-западе, как бледный призрак, висел Орион, проглядывая сквозь переплетения балок и тросов над слепящей россыпью огней. Вой сирен, доносившийся с летных площадок, возвещал миру, что один из аэропланов готов к старту. Грэм какое-то время неотрывно смотрел на яркие огни площадки. Потом снова повернулся к северным созвездиям.

Он долго молчал.

– Вот это, – сказал он наконец, улыбаясь в темноте, – самое странное для меня ощущение. Стоять на куполе Святого Павла и снова видеть эти знакомые молчаливые звезды!

По запутанным переходам Асано провел его в игорные и деловые кварталы, где велась крупная биржевая игра, где люди делали и теряли огромные состояния. Грэм увидел бесконечный ряд очень высоких залов, окруженных многими ярусами галерей, на которые выходили тысячи контор. Пространство между галереями пересекали мосты, пешеходные дорожки, воздушные рельсовые пути, трапеции и тросовые спуски. Здесь больше чем где бы то ни было ощущалось напряженное, лихорадочное оживление, спешка, неудержимая деловая суета. В глаза лезла неистовая реклама, так что голова кружилась от хоровода красок и огней. Болтающие Машины особо гнусного толка торчали повсюду, они наполняли воздух пронзительными воплями на идиотском жаргоне: «Разуй глаза и усекай!», «Налетай, греби лопатой!», «Эй, губошлепы, подходи и слушай!»

Здесь, похоже, собрались люди в крайней степени возбуждения, проворачивающие какие-то темные махинации, но Асано объяснил, что сейчас тут относительное затишье и что политические потрясения последних дней уменьшили число сделок до беспрецедентно низкого уровня. В одном огромном зале стояли длиннейшие ряды столов для игры в рулетку, их окружала молчаливая, полная напряженного внимания толпа; в другом зале творилось столпотворение: бледные женщины и горластые мужчины с багровыми затылками продавали и покупали акции какого-то несомненно дутого предприятия, которое каждые пять минут выплачивало десятипроцентные дивиденды и погашало определенную часть своих акций с помощью лотерейного колеса.

Эта деятельность шла с такой энергией, что потасовка казалась неизбежной. Углубившись в тесную толпу, Грэм обнаружил в самой ее середине двух почтенных коммерсантов; они бешено спорили, едва не дрались из-за какого-то тонкого вопроса делового этикета. Все-таки в жизни оставалось нечто, за что стоило сражаться. Затем его ввергла в шок неистовая реклама – фонетическим письмом, буквами из алого пламени, каждая в два человеческих роста: «МЫ ГАРАНТИРУИМ СОПСТВИНИКА. МЫ ГАРАНТИРУИМ СОПСТВИНИКА.

– Кто этот собственник? – спросил Грэм.

– Вы.

– Так что же они гарантируют?

– У вас не было гарантирования?

– Страхования? – подумав, спросил Грэм.

– Да, страхования. Я помню, было такое старое слово. Они страхуют вашу жизнь. Дюжанды людей покупают полисы, на вас ставятся мириады львов. Еще в большом ходу покупка аннуитетов^[11] – играют на всех знаменитостях. Смотрите туда!

Толпа всколыхнулась, зашумела. Грэм увидел, что обширный черный экран внезапно озарился кипящим пурпуром огромных букв: «Гадавая выплата на Сопствиника – х 5 гарант, ц.». Люди разразились ревом и криками, несколько мужчин, хрипло дыша, промчались мимо с безумными глазами. Они хватали воздух скрюченными пальцами. У двери началась бешеная свалка.

Асано проделал короткий расчет.

– Пятикратная гарантированная цена – это семнадцать процентов годовых. Таков аннуитет для тех, кто поставил на вас. Никто не заплатил бы такой большой процент, если бы вас увидели здесь, сир. Но они этого не знают. Ваш аннуитет был самым надежным помещением денег, но теперь это азартная игра чистой воды. Ставка, похоже, безнадежная. Сомневаюсь, что люди получат свои деньги.

Толпа предполагаемых рантье так сжала их, что им какое-то время не удавалось двинуться ни назад, ни вперед. Грэму показалось, что среди игроков много женщин – лишнее напоминание об их экономической независимости. Женщины весьма уверенно чувствовали себя в толпе, особенно сноровисто работая локтями, в чем он убедился на собственных боках. Одна кудрявая особа застряла в давке и несколько раз пристально посмотрела на него, словно узнав, а затем целенаправленно пробилась к нему, дотронулась до руки – отнюдь не случайно – и взглядом, древним, как Халдея, дала понять, что он ей пришелся по вкусу. Но тут худой седобородый старик, изрядно вспотевший в честном бою за добычу и слепой ко всему на свете, кроме сияющей приманки, втиснулся между ними в ураганном порыве, продираясь к желанному «х 5 гарант, ц.».

– Я хочу выбраться отсюда, – сказал Грэм своему спутнику. – Это не то, что я хотел видеть. Покажите мне рабочих. Хочу видеть людей в синем. А эти сумасшедшие паразиты…

Его стиснула беснующаяся масса людей.

Глава XXI

Подземелье

Из делового квартала они отправились по движущимся улицам на окраину города, в основной производственный район. По дороге платформы дважды пересекли Темзу и по широкому виадуку прогрохотали над одной из больших дорог, подходившей к городу с севера. В обоих случаях впечатления были мимолетными и очень яркими. Река оказалась широкой полосой черной морской воды, покрытой мерцающей рябью. Она протекала под арками зданий и уходила во мрак, прорезанный цепочками огней. Вереница черных барж, управляемых людьми в синем, тянулась в сторону моря. Дорога же представляла собой длинный, очень высокий и широкий туннель, по которому бесшумно и стремительно неслись машины на больших колесах. Здесь тоже преобладала характерная синяя форма Департамента Труда. Грэма особенно поразила гладкость двойной полосы дороги и размеры и легкость больших пневматических колес в сравнении с кузовами экипажей. Он не мог оторвать глаз от узкого, очень высокого грузовика с продольными металлическими вешалками, на которых болтались многие сотни бараньих туш. Но тут край арки обрезал и заслонил от него всю панораму.

Они сошли с путей, спустились на лифте в наклонный коридор и прошли к другому лифту, идущему вниз. Все вокруг изменилось. Исчезли даже намеки на архитектурные украшения, светильников было мало, и сами они стали меньше. По мере приближения к фабричным кварталам архитектура делалась все тяжелее, массивнее. И в пыльных гончарных цехах, и среди мельниц, размалывавших полевой шпат, и у металлоплавильных печей, и возле расплавленных озер сырого идемита – везде была синяя холстина, на мужчинах, женщинах и детях.

Многие из этих обширных и пыльных галерей, уставленных машинами, молчали. Бесконечный ряд потушенных печей свидетельствовал о революционных неурядицах. Но где бы ни шла работа, ее выполняли вяло двигающиеся рабочие в синей холстине. Единственно, кто не носил здесь синее, – надзиратели и Рабочая полиция в оранжевых мундирах. После разгоряченных лиц в танцевальных залах и лихорадочной энергии в деловом квартале Грэм не мог не отметить усталых глаз, впалых щек и вялых мускулов у многих рабочих. Те, кого он видел за работой, физически были явно слабее броско одетых управляющих и надзирательниц, руководивших трудягами. Крепкие рабочие викторианских времен исчезли – следом за лошадьми и другими источниками живой силы. Их дорогостоящую мускулатуру заменили искусные машины. Рабочие нового времени, мужчины и женщины, главным образом присматривали за машинами и загружали их, они были обслугой или подневольными художниками.