Текст книги "Спящий просыпается"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Обстановка здесь была подчеркнуто современной. В середине комнаты – яркий овал электрического света от скрытых ламп. Остальная часть – в тени; двойные плотно пригнанные двери, через которые они попали сюда из бурлящего зала Атланта, отсекали от шума. Мертвенный звук захлопнувшихся за спиной дверей, внезапный конец сумятицы, в которой прошли последние часы, подрагивающее пятно света, шепот и быстрые бесшумные перемещения слуг в затененной части комнаты – все это странно повлияло на Грэма. Огромные уши фонографического аппарата – целая батарея – распахнулись навстречу его словам; черные глаза массивных фотокамер ждали начала речи; за ними тускло отсвечивали металлические стержни и спирали, что-то вращалось с прерывистым жужжанием. Он вошел в центр светового овала, и его тень, черная и резкая, свернулась в пятно под ногами.

Грэм примерно представлял себе, какие слова нужно произнести. Но эта тишина, эта изоляция, оторванность от заразительной энергии толпы, и эта аудитория – настороженные уши и глаза машин… Такого он не ожидал. Казалось, он лишился внутренней опоры, его словно уронили – внезапно уронили в это состояние, чтобы он познал себя. В одно мгновение он ощутил в себе перемену. Почувствовал страх, что не сможет быть убедительным, что впадет в театральность. Он боялся, что его подведет голос, что речь его будет лишена блеска. Смутившись, он повернулся к человеку в желтом с успокоительным жестом.

– Нужно немного подождать, – сказал он. – Я не знал, что все будет так. Хочу еще раз обдумать свои слова.

Он еще колебался, когда пришел взволнованный курьер с известием, что передовые аэропланы уже пролетают над Мадридом.

– Какие новости с летных площадок? – спросил Грэм.

– Люди из юго-западных отрядов готовы.

– Готовы!

Он с нетерпением повернулся к пустым черным объективам.

– Думаю, нужна короткая речь. Боже, если бы я знал точно, что сказать! Аэропланы над Мадридом! Они, наверное, взлетели раньше основной армады. Эх, не все ли равно, хорошо я буду говорить или плохо, – подумал он вслух и отметил, что свет стал ярче.

Он уже готов был произнести несколько расплывчатых фраз о демократии, но вдруг его опять одолели сомнения. Обретенная было вера в собственный героизм и высокое предназначение рассеялась. Теперь он казался себе надутым ничтожеством, затерянным в бурном море непостижимой судьбы. Стало совершенно ясно, что восстание против Острога преждевременно и обречено на поражение – вспышка страстного, беспомощного протеста против неизбежности. Он думал о стремительно летящих аэропланах – это хищной птицей приближалась его Судьба. Удивительно, как мог он раньше видеть вещи в другом свете. Но положение было отчаянное; Грэм оборвал спор с самим собой и твердо решил любой ценой завершить начатое. Не удавалось найти слова, с которых следовало начать. Пока он стоял так, неуклюжий, растерянный, готовый дрожащими губами произнести извинения за свою беспомощность, снаружи раздались топот и громкие голоса множества людей. Кто-то крикнул: «Подождите!» – и дверь отворилась. Грэм обернулся, свет потускнел.

Через открытую дверь он увидел приближающуюся тонкую девичью фигуру в сером. Сердце его подпрыгнуло. Это была Элен Уоттон. Человек в желтом выступил из тени в световой овал.

– Это девушка, которая сообщила нам о действиях Острога, – сказал он.

Она вошла очень спокойно и стояла тихо, как будто не хотела мешать его красноречию… И все вопросы, все сомнения исчезли в ее присутствии. Грэм вспомнил, что намеревался сказать. Еще раз повернулся к камерам, и свет вокруг засиял ярче. Он посмотрел на девушку и скованно проговорил:

– Вы мне помогли. Очень помогли. Это очень трудное дело.

Грэм сделал паузу. Теперь он обращался к невидимому множеству людей, смотревших на него сквозь эти странные черные глаза. И медленно заговорил:

– Мужчины и женщины нового века! Вы поднялись на борьбу за человечество… Но вас не ждет легкая победа.

Он умолк, подбирая слова. Страстно хотелось обрести дар красноречия.

– Эта ночь – только начало. Битва, которая надвигается, которая обрушится на нас сегодня ночью, – только начало. Может быть, вам придется сражаться всю жизнь. Не останавливайтесь, даже если я буду разбит, если буду окончательно повержен. Думаю, такое может случиться.

Грэм чувствовал внутри нечто такое, что трудно было выразить словами. На короткое мгновение он умолк, произнес несколько неопределенных призывов, затем слова полились свободным потоком. Большую часть того, что он говорил, составляли общие места гуманистических доктрин ушедшего века, но убежденность в голосе придавала им жизненную силу. Он излагал идеи прежних времен людям нового века, девушке, стоявшей рядом с ним.

– Я пришел к вам из прошлого, – говорил он, – с памятью о веке надежд. Мой век был веком мечтаний, веком начинаний, веком возвышенных ожиданий. Во всем мире мы положили конец рабству; по всему миру распространилась надежда на прекращение войн, на то, что все мужчины и женщины смогут жить достойно, в мире и дружбе… Так мы надеялись в те давно прошедшие дни. И что стало с этими надеждами? Что произошло с человеком за двести лет?

Огромные города, гигантская мощь, коллективное величие – превзошли наши мечты. Мы не стремились к этому, но это пришло. А что стало с маленькими жизнями, создавшими эту великую жизнь? Что стало с обычными людьми? Их удел, как и прежде, – нужда и тяжкий труд, искалеченные, неосуществившиеся судьбы, искушение властью, искушение богатством, уход в безумие и пустоту. Старые идеалы исчезли или изменились, а новые… Да появились ли они, новые идеалы?

Милосердие и сострадание! – провозгласил он. – Красота и любовь к прекрасному! Порыв и самоотверженность! Отдайте себя целиком, как я отдаю себя – как Христос отдал Себя на распятие. Не важно, понимаете ли вы меня. И пусть вам покажется, что вы потерпели неудачу, – это не имеет значения. Знание поселилось в ваших сердцах. Здесь нет уверенности, нет безопасности – не на что опереться, кроме Веры. И вера эта одна, вера эта – ваше мужество…

Грэм почувствовал, что им самим овладевает вера, которую он тщетно пытался обрести так долго. Он говорил порывисто, ломаными, незаконченными фразами. Но от всего сердца, со всей силой души, исполненной новой веры. Говорил о величии самоотречения, о бессмертии Человечества, в котором слиты наши жизни, движения наших тел и душ. Его голос возвышался и затихал, жужжали записывающие аппараты, призрачные лица операторов следили за ним из полутьмы…

Ощущение молчаливого зрителя рядом придавало его словам особую искренность. В эти короткие минуты торжества он позабыл обо всех колебаниях – не испытывал ни малейшего сомнения в собственном героизме, в произносимых им героических словах; все казалось ясным и определенным. Речь его лилась ровно и непринужденно. Наконец он подошел к концу.

– Слушайте все! – воскликнул он. – Объявляю свою волю. Все в мире, что принадлежит мне, я отдаю людям мира. Всем вам. Отдаю вам все, и самого себя отдаю вам. И, следуя воле Божьей, я буду жить ради вас или за вас умру.

Он окончил речь. Увидел, что свет от его мгновенного воодушевления отразился на лице девушки. Их взгляды встретились. В ее глазах блестели слезы восторга.

– Я знала, – прошептала она. – Вы – Отец мира, сир! Я знала, что вы скажете именно эти слова.

– Я сказал, что смог, – ответил он неуверенно и на секунду сжал протянутые к нему руки девушки.

Глава XXIV

Пока приближались аэропланы^[12]

Человек в желтом стоял рядом. Они не заметили его появления. Оказывается, на юго-западе отряды уже выступили.

– Я не ожидал, что это произойдет так скоро, – воскликнул он. – Они творят чудеса. Вы должны сказать им несколько слов ободрения.

Грэм уставился на него отсутствующим взглядом. Вздрогнул – вернулось прежнее назойливое беспокойство по поводу летных площадок.

– Да. Это хорошо, это хорошо. – Он задумался. – Передайте им: «Отлично сработано, Юго-Запад!»

Он снова посмотрел на Элен Уоттон. На его лице отразилась внутренняя борьба.

– Мы должны захватить летные площадки, – проговорил он. – Если не успеем, они высадят негров. Это нужно предотвратить любой ценой.

Он чувствовал, что это совсем не то, чем были заняты его мысли перед тем, как их прервали. В глазах девушки было удивление. Она собиралась заговорить, но пронзительный звонок заглушил ее голос.

Грэма осенило: она ожидала, что он сам поведет людей, именно это он и обязан сделать. Немедленно. Он обратился к человеку в желтом, но слова предназначались девушке. Она смотрела на него.

– Здесь я бездействую, – заявил Грэм.

– Это невозможно. Там будет свалка, – запротестовал человек в желтом. – Ваше место здесь.

Он подробно изложил свои доводы. Показал Грэму комнату, где тот должен был ожидать известий. По его убеждению, другого решения быть не могло.

– Мы должны знать, где вы, – говорил он. – В любой момент какой-нибудь кризис может потребовать вашего присутствия и вмешательства.

Грэм представлял себе картину такой же массовой, драматической схватки, какая шла в руинах. Но отсюда этого грандиозного зрелища не было видно. Ему предстояло уединение – и напряженное ожидание. Лишь после полудня он сумел сложить по кусочкам достоверную картину битвы, которая, невидимая и неслышимая, бушевала в четырех милях отсюда под Роухамптонской летной площадкой. Это была странная, беспрецедентная битва, сотня тысяч маленьких схваток; битва в лабиринтах путей и туннелей, сражение при электрическом свете, вдали от неба и солнца – там беспорядочно дрались сонмы людей, не умеющих владеть оружием, поддавшихся шумным призывам. Огромные толпы людей, отупевших от бессмысленного труда, утративших волю из-за двухсотлетней рабской безопасности, бились с многочисленными противниками, деморализованными мелкими привилегиями и плотской распущенностью. У них не было артиллерии, не было разницы в вооружении; с обеих сторон единственным оружием служили маленькие зеленые металлические карабины, тайное производство и распространение которых среди народа в огромных количествах стало кульминацией действий Острога против Совета. Очень немногие имели опыт обращения с этим оружием, большинство вообще не умело стрелять, многие не позаботились обзавестись зарядами; более беспорядочной пальбы не случалось в истории войн. Это было сражение дилетантов, ужасный военный эксперимент; вооруженные мятежники дрались с вооруженными мятежниками. Они рвались вперед, отчаянно выкрикивая слова песни, поддерживая друг друга воплями, в бессчетном множестве проникали в коридоры, к неработающим лифтам, в галереи, скользкие от крови, в залы и проходы под летными площадками, наполненные удушливым дымом, чтобы там – когда путь к отступлению отрезан – познать древние тайны войны. А наверху, если не считать редких снайперов на широких пространствах кровли и клубов пара и дыма, сгустившихся и потемневших к вечеру, день был ясным и безмятежным. У Острога, по всей видимости, не было бомб, и на ранних стадиях сражения летающие машины не играли никакой роли. Ни одно облачко не затемняло пустынное сияние неба. Казалось, оно очистилось в ожидании аэропланов.

Снова и снова приходили известия о том, что они приближаются – из одного испанского города, из другого, затем из Франции. Однако о спрятанных где-то в городе новых пушках, которые изготовил Острог, вестей получить не удавалось, несмотря на усилия Грэма; не было и донесений об успехах из гущи сражения, с подступов к летным площадкам. Секция за секцией Рабочих сообществ докладывали, что они собрались, что выступили, – и исчезали без следа в лабиринте военных событий. Что происходило там? Даже командиры отрядов этого не знали. Несмотря на постоянное хлопанье дверей, запыхавшихся курьеров, звонки телефонов и непрерывный треск записывающих приборов, Грэм чувствовал себя изолированным и томился бездеятельностью.

Эта изоляция временами казалась самым странным, самым неожиданным явлением из всего, что происходило с ним с момента пробуждения. В этой пассивности было нечто похожее на сон. Буйство восстания, изумительное ощущение борьбы с Острогом за обладание миром – и вот! Спокойная маленькая комната со звонками, аппаратами и разбитым зеркалом!

Когда двери закрывались, Грэм и Элен оставались одни; казалось, их отсекало от небывалого мирового урагана, бушевавшего снаружи. Они живо ощущали присутствие друг друга, были заняты только друг другом. Затем дверь открывалась снова, и входил курьер, или уединение нарушалось пронзительным звонком телефона – это было подобно порыву бури, распахивающему окна залитого светом дома. Их снова захватывали слепая спешка и смятение, напряжение и ярость битвы. Они переставали быть личностями, становились зрителями, свидетелями чудовищных конвульсий. Они казались себе бесконечно маленькими, нереальными. Были две антагонистические реальности, и только они оставались истинными реальностями; первая – город, который сотрясался и гудел, отчаянно защищаясь, и вторая – аэропланы, неотвратимо стремящиеся к нему через выпуклое плечо земного шара.

Внезапно снаружи зашумели, забегали, кто-то закричал. Девушка молча поднялась, недоверчиво вслушиваясь.

– Победа! – завопили металлические голоса. – Победа!

Отбросив портьеры, влетел человек в желтом, растрепанный и дрожащий от волнения.

– Победа, – воскликнул он, – победа! Народ побеждает. Люди Острога сломлены.

– Победа? – переспросила Элен.

– Что вы имеете в виду? – спросил Грэм. – Говорите! Что?

– Мы вытеснили их из нижних галерей в Норвуде, Стритем пылает, а Роухамптон наш. Наш! И мы захватили моноплан, оставшийся на площадке.

Грянул звонок. Из комнаты начальников отрядов вышел взволнованный седовласый человек и прокричал:

– Все пропало! Что толку, что мы захватили Роухамптон? Аэропланы уже видели над Булонью!

– Ла-Манш! – произнес человек в желтом и сделал быстрый подсчет. – Через полчаса.

– У них еще остаются три площадки, – сказал пожилой человек.

– Где пушки? – воскликнул Грэм.

– Мы не успеем их установить – всего полчаса.

– Вы хотите сказать, их нашли?

– Слишком поздно, – сказал седой.

– Если бы мы могли задержать их хотя бы на час! – кричал человек в желтом.

– Ничто их не остановит, – сказал старик. – У них около сотни аэропланов в первой армаде.

– Еще на час? – переспросил Грэм.

– Ведь почти удалось! – сказал начальник отряда. – Мы уже нашли эти пушки. Почти удалось… Если бы мы успели вытащить их на кровлю…

– Сколько на это потребуется времени? – вдруг спросил Грэм.

– Не меньше часа. Слишком поздно, – повторял начальник отряда. – Слишком поздно.

– Верно ли, что поздно? – спросил Грэм. – Даже теперь… Один час!

Он вдруг увидел эту возможность. Побледнел, но старался говорить спокойно.

– У нас есть шанс. Вы сказали, там есть моноплан?..

– На Роухамптонской площадке, сир.

– Он разбит?

– Нет. Косо стоит на тележке. Его можно поставить на направляющие, это просто. Но у нас нет аэронавта.

Грэм посмотрел на обоих мужчин, затем на Элен. После долгой паузы спросил:

– У нас нет аэронавтов?

– Ни одного.

Он вдруг повернулся к Элен. Решение было принято.

– Я это сделаю.

– Что?

– Я пойду на летную площадку… к этой машине.

– О чем вы?

– Я аэронавт. В конце концов… Те дни, за которые вы упрекали меня, я потратил все-таки не напрасно.

Он повернулся к старику и к человеку в желтом.

– Прикажите установить его на направляющие.

Человек в желтом заколебался.

– Что вы задумали? – воскликнула Элен.

– Этот моноплан… Есть шанс…

– Вы собираетесь?..

– Сразиться с ними, верно. Сразиться в воздухе. Я уже думал об этом… Большой аэроплан – неповоротливая штука, и решительный человек…

– Но еще никогда с начала полетов… – возражал человек в желтом.

– В этом не было нужды. А теперь время настало. Прикажите им немедля – пошлите мое указание: поставить моноплан на направляющие. Теперь я знаю, что делать. Знаю, зачем я здесь!

Старик взглядом спросил разрешения у человека в желтом, кивнул и заторопился прочь.

Элен шагнула к Грэму. Ее лицо было бледно.

– Но, сир! Как вы сможете сражаться в одиночку? Вас убьют.

– Возможно. Но не сделать этого… или поручить другому…

– Вас убьют, – повторила она.

– Я сказал людям свое Слово. Неужели вы не понимаете? Ведь это может спасти… Лондон!

Он умолк – слов больше не было; движением руки отмел возражения. Они стояли, глядя друг другу в глаза.

Они не прикоснулись друг к другу, не обнялись, не сказали слов прощания. Сама мысль о любви, о личном, была отодвинута отчаянными обстоятельствами. Лицо Элен выражало восхищение – и приятие его жертвы. Чуть заметным движением руки она поручила Грэма его судьбе.

Он шагнул к человеку в желтом и проговорил:

– Я готов.

Глава XXV

Налет аэропланов

Двое в бледно-синем лежали рядом в неровной стрелковой цепи, протянувшейся через всю Роухамптонскую летную площадку. Они сжимали свои карабины и всматривались в тень соседней площадки – Уимблдонский парк. Время от времени они перебрасывались фразами на искаженном английском, характерном для их класса и века. Стрельба сторонников Острога затихла, враги почти не показывались. Однако отзвуки боя, который шел теперь в нижних галереях соседней площадки, временами доносились до них сквозь трескотню выстрелов со стороны мятежников. Один из людей в синем рассказывал товарищу, как он заметил там, внизу, человека, нырнувшего за балку, прицелился наугад и прихлопнул его, когда тот высунулся.

– Вон он там валяется, – сказал стрелок. – Видишь темное пятно? Да, там, между балками.

В нескольких ярдах позади них лицом к небу лежал мертвец, на его синей холщовой куртке дымилось тлеющее пятно вокруг аккуратной дырочки на груди, пробитой пулей. Рядом с убитым сидел раненый с забинтованной ногой и равнодушно смотрел на поднимающийся дымок. Позади них поперек тележки лежал захваченный моноплан.

– А теперь я его что-то не вижу, – сказал напарник, поддразнивая стрелка.

Стрелок разъярился и закричал, доказывая свое. Но тут из-под площадки донесся шум и топот.

– Что еще там такое? – сказал он и приподнялся на локте, чтобы видеть верх лестницы в углублении посреди площадки. Несколько фигур в синем поднялись наверх и двинулись в их сторону.

– Нам ни к чему все эти болваны, – сказал его напарник. – Столпились там и мешают стрелять. Что им надо?

– Тише, они что-то кричат.

Оба прислушались. Новоприбывшие сгрудились вокруг моноплана. Три командира отрядов в черных мантиях со значками пролезли сквозь корпус и очутились наверху. Рядовые бойцы бросились к крыльям, ухватились за их края, так что аппарат оказался полностью окружен людьми, а кое-где в три ряда. Один из стрелков встал на колени.

– Смотри-ка, ставят на тележку… Вот зачем они здесь.

Он поднялся, его друг – за ним.

– К чему это? – сказал он. – У нас ведь нет аэронавтов.

– Однако все равно ставят, – сказал стрелок.

Он взглянул на свой карабин, на людей вокруг машины и вдруг обратился к раненому.

– Присмотри за этим, приятель, – сказал он, передавая ему оружие и патронташ, и бросился к моноплану.

Четверть часа он толкал, тянул, кричал сам, выслушивал крики других, а когда наконец дело было сделано, стоял посреди толпы, громко радуясь успешному завершению работы. К этому времени он уже знал то, что знали все в городе, – Хозяин, хотя и новичок в аэронавтике, хочет полететь на этой машине, сию минуту он едет сюда и не позволит лететь никому другому.

«Только тот, кто подвергает себя самой большой опасности и несет самое тяжкое бремя, – тот и есть истинный Правитель», – так, по рассказам, объявил Хозяин. Стрелок еще выкрикивал приветствия, капли пота еще бежали из-под его взлохмаченных волос, когда поднялся громоподобный рев, перебиваемый всплесками революционного гимна. Толпа расступилась, стало видно, что густой поток голов течет вверх по лестнице. «Хозяин идет! – кричали люди. – Хозяин идет!» Толпа становилась все плотнее. Он начал проталкиваться к центральной лестнице.

– Хозяин идет! Спящий! Хозяин! Наш Бог и Хозяин! – ревели люди.

И вдруг совсем рядом с ним оказались черные мундиры революционной гвардии, и он первый и последний раз в своей жизни увидел Грэма, увидел совсем близко: высокий темноволосый человек в развевающейся черной мантии, с бледным, решительным лицом, с устремленным вперед взором; человек, мысли и чувства которого далеки от мелочной суеты вокруг…

До конца своих дней стрелок запомнил бескровное лицо Грэма. Через мгновение оно исчезло в неистовой толпе. Какой-то парнишка, заливаясь слезами, натолкнулся на него и стал отжимать к лестнице с криком:

– Очистите дорогу моноплану, дурачье!

Громко, резко зазвучал колокол – сигнал очистить площадку.

Под этот звон, отдающийся в ушах, Грэм приблизился к моноплану и вошел в тень наклоненного крыла. Несколько человек хотели сопровождать его, но он жестом отстранил их. Надо было вспомнить, как запускается двигатель. Колокол бил все чаще, и все громче звучал в ушах топот отбегающих людей. Человек в желтом помог ему пролезть внутрь сквозь ребра корпуса. Грэм взобрался на сиденье аэронавта, тщательно пристегнулся. Но что это? Человек в желтом указал на две маленькие машины, набирающие высоту в южной стороне. Без сомнения, они поднимались навстречу приближающимся аэропланам. Но сейчас у Грэма была одна задача: взлететь. Ему что-то кричали, о чем-то спрашивали, предупреждали. Это мешало. Нужно было думать о машине, вспомнить каждую подробность предыдущих полетов. Он махнул рукой, отгоняя людей, увидел, что человек в желтом спрыгнул вниз между ребер моноплана, а толпа послушно расступилась и прижалась к решеткам ограждения.

Мгновение Грэм сидел неподвижно, глядя на рычаги, на колесо, перемещавшее двигатель, и на все остальное, – он так мало знал о действии этих хитроумных механизмов. Взглянул на ватерпас; пузырек воздуха был смещен в его сторону. Кое-что вспомнил и потратил десяток секунд на то, чтобы передвинуть двигатель вперед; пузырек установился посредине трубки. Люди перестали кричать и напряженно наблюдали за его манипуляциями. Пуля ударила в перекладину над головой. Кто стрелял? Свободна ли от людей взлетная полоса? Он привстал, осмотрелся и снова сел.

В следующую секунду пропеллер завертелся, аппарат заскользил по рельсам. Грэм взялся за колесо и сместил двигатель назад, чтобы поднять нос моноплана. Теперь люди опять закричали. Тело пронизала дрожь двигателя, и крики стремительно унеслись назад, ушли вниз, стихли. Ветер засвистел над краем щитка, весь мир с невероятной быстротой рухнул вниз.

Тук, тук, тук – пауза; тук, тук, тук – вверх, все вверх. Было приятно ощущать, что он не волнуется, что он спокоен и решителен. Он еще немного опустил хвост машины, открыл клапан в левом крыле и стал подниматься по спирали. Уверенно посмотрел вниз, вверх. Один из монопланов Острога летел наперерез, так что Грэм должен был пройти ниже и под острым углом к его курсу. Аэронавты – крошечные фигурки – смотрели на Грэма. Что они собираются делать? Он напряженно соображал. Один аэронавт поднял карабин, готовясь выстрелить. Каких ответных действий они ожидали? Внезапно он разгадал их тактику и принял решение. Мгновение апатии прошло. Грэм открыл еще два клапана слева, развернулся к вражеской машине, закрыл клапаны и ринулся прямо на нее, прикрываясь от выстрелов носом моноплана и ветровым щитком. Враги немного ушли в сторону, словно освобождая дорогу. Грэм вздернул нос машины.

Тук, тук, тук – пауза; тук, тук, тук. Он стиснул зубы, лицо исказилось непроизвольной гримасой. Удар! Он попал! Удар пришелся под крыло, снизу вверх. Медленно, медленно, как ему показалось, крыло противника словно расширилось от удара. Вот оно пронеслось у него над головой, скользнуло вниз и исчезло из вида.

Грэм понял, что нос его машины опускается. Схватился за рычаги, повернул колесо, отбросил двигатель назад. Моноплан рвануло, нос вздернулся вверх – секунду Грэму казалось, будто он лежит на спине. Машина тряслась и раскачивалась, словно плясала. Он сделал огромное усилие, всей тяжестью навалившись на рычаги, и двигатель медленно пошел вперед. Моноплан поднимался, но теперь не так круто. Грэм на секунду задохнулся, потом снова налег на рычаги. В ушах свистел ветер. Еще одно усилие, и машина почти совсем выровнялась. Можно было перевести дух. Он стал вертеть головой, высматривая, что произошло с противниками. Повернулся было к рычагам, затем еще раз осмотрелся. На мгновение почудилось, что оба уничтожены. Потом он увидел, что между двумя летными площадками на востоке есть провал, и туда валится что-то плоское, исчезает, как шестипенсовая монетка в щели.

Сначала он ничего не понял, затем его охватило буйное веселье. Он закричал во всю глотку, завопил без слов, и стал подыматься все выше и выше в небо. Тук, тук, тук – пауза; тук, тук, тук. «А где второй? – подумал он. – Они что, тоже?..» Обвел взглядом пустые небеса, опасаясь, что вторая машина забралась выше его, но увидел, что она опускается на Норвудскую площадку. Они собирались всего лишь пострелять. Вероятность рухнуть вниз головой с высоты двух тысяч футов – нет, это было чересчур для храбрецов нового времени…

Грэм немного покружился, затем бросил машину в крутой спуск и пошел к западной площадке. Тук, тук, тук, тук, тук, тук. Быстро сгущались сумерки. Дым со Стритемской площадки, прежде густой и черный, превратился в огненный столб. Полоски и изгибы движущихся путей, прозрачные кровли, купола и ущелья между домами мягко засияли электрическим светом, невидимым при ярком свете дня. На трех действующих площадках, оставшихся в руках сторонников Острога (Уимблдонским парком нельзя было воспользоваться из-за обстрела с Роухамптона, а Стритем превратился в пылающую топку), зажглись сигнальные огни для приближающихся аэропланов. Пролетая над Роухамптоном, Грэм видел на площадке плотную темную толпу народа. Слышал неистовые приветствия. Со стороны Уимблдонского парка просвистела пуля. Грэм набирал высоту, направляясь к пустошам Суррея. Почувствовал дуновение юго-западного ветра; как его учили, приподнял крыло, обращенное на запад, и взмыл вверх, уходя в более разреженные слои воздуха. У-и-р-р, у-и-р-р…

Он поднимался все выше и выше под эту ритмическую пульсацию, пока местность внизу не утонула в голубом тумане, а Лондон лежал вдали, у самого горизонта, как карта, пересеченная линиями света, как маленькая модель города. Юго-запад горел ясным сапфировым светом над темным краем земли, и по мере того как Грэм забирался выше, зажигались все новые звезды.

Вот оно! На юге, далеко внизу возникли, быстро приближаясь, две полоски туманного света. Затем еще две, затем целый рой стремительно несущихся силуэтов. Вскоре он уже мог сосчитать их. Двадцать четыре. Первая армада аэропланов прибыла! Позади нее появился второй рой, еще больший.

Грэм описал полукруг, вгляделся в надвигающийся флот. Он шел клином – треугольник гигантских фосфоресцирующих теней, летящий низко над землей. Грэм быстро прикинул соотношение скоростей и повернул колесо, перемещая двигатель вперед. Тронул рычаг – вибрация двигателя исчезла. Он начал падать и падал все быстрее. Целился в острие клина. Падал подобно камню сквозь свистящий воздух. Секунда – и он врезался в передовой аэроплан.

Никто из этого множества чернокожих не увидел приближения своей судьбы, никто и думать не мог о ястребе, который ринется на них с небес. Те, кто не страдал от воздушной болезни, вытягивали черные шеи, стараясь разглядеть призрачный город, поднимающийся из тумана, богатый и блестящий город, который «масса Вождь» отдал во власть их послушных мускулов. Их белые зубы сверкали, глянцевитые лица сияли. Они слышали о том, что было в Париже. Они знали, что им разрешено вволю потешиться над нищим белым отребьем.

И тут на них упал Грэм.

Он целился в корпус аэроплана, но в самый последний момент в голове сверкнула удачная идея. Легкий поворот – удар со всей силой разгона в самый край правого крыла. Грэма подбросило. Нос моноплана скользнул по гладкой поверхности крыла к кромке. Он почувствовал, что огромная машина, продолжая мчаться вперед, тащит моноплан за собой, и мгновение, казавшееся веком, не мог сообразить, что происходит. Потом услышал вопль тысячи глоток и понял, что его машина, покачавшись на краю гигантской плоскости, уходит вниз, вниз; взглянув через плечо, увидел, что несущая балка и противоположное крыло аэроплана взлетают вверх. Между ребрами мелькнули сдвинутые с места сиденья, ошарашенные лица, руки, цепляющиеся за поручни. В дальнем крыле открылись проемы – аэронавт пытался выровнять машину. Позади был виден второй аэроплан, метнувшийся вверх, чтобы избежать воздушного вихря от своего накренившегося собрата. Широкие покачивающиеся крылья метнулись вверх. Он догадался, что моноплан высвободился; чудовищное сооружение, перевернувшись, повисло над ним, как наклонная стена.

Грэм не сразу понял, что пробил крыло аэроплана и соскользнул с него, но почувствовал, что моноплан свободно планирует вниз и стремительно приближается к земле. Что он натворил? Сердце колотилось под самым горлом, шумно, как мотор, и несколько опасных мгновений он не мог взяться за рычаги – отнялись руки. Наконец взялся, передвинул двигатель назад, секунды две поборолся с его весом, выправил машину, повел ее горизонтально и снова включил мотор.

Он посмотрел вверх и увидел два аэроплана, кружащих высоко над головой, посмотрел назад – армада разлеталась в разные стороны, а подбитый им аэроплан встал на ребро и, как гигантское лезвие ножа, падал на вращающиеся лопасти ветряных колес.

Грэм опустил корму и еще раз огляделся. Летел, не заботясь о направлении. Он видел – сокрушая ветряки, огромное сооружение упало на землю. Нижняя пара крыльев смялась в гармошку под весом аэроплана, затем гигант перевернулся брюхом вверх и, разваливаясь, повис на согнутых ветряках. Из оседающих обломков взметнулся к зениту тонкий язык белого пламени.

Он увидел, что на него мчится еще одна огромная туша, и взмыл вверх как раз вовремя, чтобы уйти от атаки – если это была атака – второго аэроплана. Тот со свистом пролетел внизу, совсем близко; моноплан провалился футов на шесть и едва не перевернулся от воздушного вихря.

Еще три аэроплана неслись на него – необходимо было проскочить наверх, оставить их внизу. Аэропланы были повсюду, они отчаянно маневрировали – видимо, чтобы избегнуть встречи с ним, – пролетали сзади, сверху, снизу, по сторонам. Далеко на западе послышался шум столкновения, упали два факела. Далеко на юге показалась вторая армада. Грэм упорно набирал высоту. Вскоре все аэропланы оказались внизу, но он сомневался, хватит ли высоты, и пока не атаковал. Затем пошел вниз, на вторую жертву, и солдаты его увидели. Огромная машина накренилась и закачалась, когда обезумевшие от страха люди кинулись на корму за своим оружием. В воздухе запели пули, трещины звездами разбежались на толстом ветровом стекле, защитившем его. Аэроплан снизил скорость, пошел вниз, уходя от удара, но опустился слишком низко. Грэм вовремя заметил ветряные колеса на Бромлийском холме, несущиеся навстречу, отвернул в сторону и вверх, а аэроплан, на который он нацелился, врезался в них. Голоса людей слились в один вопль. Гигантская конструкция секунду стояла вертикально среди шатающихся и разваливающихся ветряков, затем рухнула и рассыпалась на куски. Огромные обломки разлетелись во все стороны, двигатели взорвались, словно артиллерийские снаряды. К темнеющему небу поднялся столб жаркого пламени.