Текст книги "Пространство и время"

Автор книги: Георгий Баженов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Пространство и время

О ЧЕМ ДУМАЮ, О ЧЕМ ПИШУ…

Получилось так, что первый более-менее удавшийся рассказ я написал в Индии, где работал переводчиком. Написал о зиме, о родном уральском поселке, о любимых и близких людях – короче говоря, о том, о чем сильно тосковал… Позже, когда написал уже не один рассказ и не одну повесть, я заметил, что наиболее удачными получаются те вещи, в которых личное – глубокое и искреннее – чувство, личное отношение к героям выстраданы душой. У литератора, мне кажется, должна быть одна страсть – говорить правду, искать справедливость, взывать к совести, прославлять доброту, любовь, жизнь. Все эти понятия не могут пройти мимо сердца художника; честное отношение к ним – это и есть писатель, его лицо, его душа. Нельзя писать только потому, что у тебя есть, к примеру, наблюдательность, чувство слова, своя интонация, все это важно, но не это главное; нужно, чтобы у тебя болела душа, чтобы мучила какая-то мысль, пусть даже неясная тебе самому, чтобы ты в своих книгах за что-то боролся и что-то утверждал. В этом смысле позиция художника, по моим представлениям, очень близка назначению женщины на земле. Если мужчина почти всегда сомневается в жизни, точней – ищет истину через бесконечные сомнения и терзания, то женщина безоговорочно утверждает жизнь, без всяких колебаний и сомнений. Женщина – оплот нравственности, красоты, любви, оплот самой жизни. Думаю, счастлив тот художник, о котором можно было бы сказать такие простые и высокие слова.

Об этом думаю, об этом пишу…

Георгий Баженов

ПОВЕСТИ

ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ

На вечере по случаю пятилетия супружеской жизни Вагановых заговорили о верности.

Были мнения такие: верности нет; верность есть; верности нет, потому что ее вообще не может быть; нет ни верности, ни любви; любовь есть – но что такое верность? – мираж; все это не так – есть только то, чего нет; а это уж совсем непонятно: выходит, мы живем иллюзиями?..

Молчал лишь Дмитрий Ваганов.

– А знаете, почему он молчит? – спросила гостей Лена Ваганова и обвела всех веселым взглядом.

– Почему?

– Потому… – Она смело встретила взгляд мужа. – Потому… что Митя ведь предатель. Да, Митенька, да!

Лена погрозила озорно пальчиком и непринужденно рассмеялась, будто получилась хорошая шутка. И все тоже весело рассмеялись…

Вскоре, однако, о шутке забыли; спорили о том, какой теперь сложный век, кого считать хорошим, кого плохим, и о прочем.

Дмитрий Ваганов участия в споре не принимал.

Он после слов жены вдруг почувствовал жесточайший приступ обиды, обида растекалась по всему телу – он ощущал ее движение, грубый напор и силу. Вскоре ему даже показалось, что уже не обида растекается в нем, а сам он вместе с мыслями, ощущениями и восприятием растворился в обиде.

И было так, словно за общим столом сидели семь человек и одна обида, и у этой обиды обостренный светился изнутри взгляд. Вот жена, которая с легкостью назвала его предателем, разумея при этом что-то свое, несправедливое, а вот друзья, которые с той же легкостью посмеялись, сами не зная над чем, и вот он…

«За что? – думал он. – За что?..»

Он размышлял над тем, почему жена назвала его предателем, и размышлял серьезно, потому что знал, что жена вовсе не шутила, а высказала какое-то тайное раздумье о нем, своем муже.

И всегда, когда было ему очень обидно и больно, он мечтал остаться один, то есть не просто остаться, а убежать от всех, скрыться, спрятаться, потому что страдание на виду у всех невыносимо.

– Ты куда, Митя? – спросила Лена.

– Так… Я сейчас, – ответил он и, подойдя к книжной полке, взял какую-то тетрадь.

В коридоре он надел плащ и фуражку, и, когда открыл уже дверь, сзади его обняла теплыми руками жена и прошептала:

– Митя… ну что с тобой?

Он повернулся, посмотрел ей в глаза и виновато, но серьезно улыбнулся:

– Подышу немного… Это ничего.

В приоткрытую дверь он увидел, как на них, вернее на Лену, смотрит из комнаты Борис и в открытую усмехается. Это он говорил: нет ни верности, ни любви.

Ваганов вышел, мягко закрыв за собой дверь, как будто так просто вышел, погулять и вдруг побежал по лестнице вниз. Мелькали ступеньки, перила, двери…

На улице облегченно вдохнул прохладный воздух.

Была осень, двадцать пятое сентября.

Он побрел к Кузьминским прудам. Шел, думал, что здесь, на окраине Москвы, такой же порой тихой и чуткой становится душа, как в каком-нибудь ином, далеком от людей месте… И вслушивался в себя и ничего, кроме обиды, поначалу не слышал. Затем мир, что окружал его, ожил для него, он расслышал, как тонкий ветер шумит далеко вверху, в кронах старых лип, и ему казалось, что, возможно, этот же шум среди этих же или подобных лип слышал Петр Первый, когда приезжал сюда, в Кузьминки, посмотреть своих коней в отменных конюшнях… Воистину думаешь так, хотя бы и было в прошлом иное: томительно, но и радостно знать, что все, с чем общаешься ты, некогда окружало далеких твоих предков, и возвышенная мысль о бесконечном общении людей в природе, через природу так тревожна, так хороша в тебе…

Ваганов с дороги ступил на тропинку, которая вела уже в настоящий лес. Изредка останавливаясь и постукивая сухим, пахучим сучком по стволам сосенок, он медленно шел к прудам. Он примерно знал, где те пруды, и даже представлял, будто видит какую-то темноватую голубизну воды сквозь деревья вдали. Но был вечер… и вдали было темней, чем вокруг, так что Ваганов, как много уже раз в жизни, мир дорисовывал чутким, даже болезненным своим воображением…

Но когда он вдруг вышел из лесу к воде, то, правда, светло, даже ярко открылся ему пруд. Над ним, над этим прудом, расстилая широкую дорогу света по-над гладкой его поверхностью, стояла луна. Ваганову показалось, будто и у него внутри засияло все от лунного покойного света.

Он пошел по берегу пруда, в сторону академии, но не выдержал в себе возникшей радости и присел на пенек, чтобы отдохнуть и понаблюдать за жизнью островка напротив. На том островке, знал он, в траве где-то спрятались лебеди, утки и гуси. За день они наплавались, устали, а теперь, должно быть, мирно спят…

Сначала во влажно-темной траве Ваганов заметил двух лебедей, стройные, матово-черные шеи которых склонились в словно бы снисходительном оцепенении. Он вгляделся пристальней и скорее угадал, чем заметил, нескольких маленьких лебедей рядом. Ваганов улыбнулся: он вспомнил, как днем, бывало, начнут взбираться лебедята на крутой и тяжелый подъем островка, лезут, скользят, вскрикивают жалобно и падают вниз – в воду. Будто совсем не тревожась, долго наблюдают за ними белая лебедь и белый лебедь. Наконец сердце лебеди не выдерживает, подплывает она к детям и нежно, осторожно подталкивает их, когда это особенно нужно, в самый ответственный миг.

И Ваганову подумалось почему-то, что у него тоже какой-то ответственный должен случиться миг именно сегодня, но вряд ли кто мог подтолкнуть его, помочь ему.

С этой мыслью, которая, как проявитель, словно бы обозначила в его сознании контуры важного очень решения, внешний мир отошел на второй план. Отчетливо и ясно он понял, почему, уйдя из дому, не туда побежал, помчался, куда рвалась уже многие годы его душа, а сюда, к прудам, к лесу и птицам… Он боялся самого себя – сознательного и решительного, но чувствовать не боялся никогда, ибо в чувствах своих, думал он, бывал редко не прав.

Он быстро поднялся и пошел прочь…

На первом курсе Ваганов снимал комнату, но осенью, пока было тепло, жил на чердаке, а не в доме с хозяйкой. В то время он увлекался философией, сторонился всех и носил бородку. Изредка ребята с курса затаскивали его в общежитие, допытывались, что он за человек, а он ими не интересовался; они не увлекались философией и даже смеялись над ней.

Любимым для него делом, почитав «Диалектику природы», было сидеть по вечерам на чердаке и в бинокль рассматривать пространство. Он мучительно в то время размышлял над природой времени и пространства, не соглашался и соглашался с Энгельсом: ему казалось, что тот не осветил конкретно некоторые вопросы. Порой, сидя на чердаке, он мог даже вызвать перед собой образ любимого Энгельса и беседовать с ним, расхаживая по таинственному чердаку.

– А все-таки вы не ответили на мой вопрос, – говорил на прощание Ваганов.

Энгельс улыбался и всегда говорил: «В таком случае, молодой человек, в следующий раз вместе подумаем».

Никто об этих «беседах» Ваганова не знал, больше всего он боялся насмешек над собой, над мечтой своей разрешить последовательно и четко проблему времени и пространства.

Но однажды на одной из вечеринок в общежитии Вагановым заинтересовалась второкурсница с физтеха Лена Смирнова.

– Вас Митей зовут, да? – спросила она.

– Дмитрием, – ответил он.

– А меня Лена, будем знакомы. Хотите быть знакомым?

– Отчего же, – ответил он и нестерпимо покраснел.

Ни с кем ему не хотелось быть знакомым, потому что знакомые, известное дело, всем интересуются и расспрашивают всегда о чем-то таком, о чем говорить не хочется.

– Ну, так вы мне предложите выпить или нет? – рассмеялась Лена.

Ваганов вновь мучительно покраснел.

– Ну и Митенька вы! – смеялась она совсем уже весело. – Какой славный студент! Самый настоящий первокурсник!

В это время к ним подошел молодой человек, улыбнулся Лене:

– А-а… Ты здесь. Надолго?

– Познакомьтесь, – предложила Лена. – Это Боря, мой друг. А это Дмитрий, студент первого курса.

– Очень приятно, – с улыбкой протянул руку Борис.

Ваганов протянул свою.

После этого Борис налил всем по стакану вина, и Ваганов, никогда раньше не пивший помногу, тотчас опьянел. Он понял вдруг, что с ним рядом настоящие, верные друзья, что можно им довериться и они могут тоже положиться на него, потому что он всех любит. И еще у него есть одна мечта… сейчас он им расскажет…

И он начал рассказывать о времени и пространстве, что несколько уже месяцев занимается этой проблемой и есть некоторые успехи. А занимается он этим потому…

– Слушай-ка, а ты умеешь заливать! – усмехнулся Борис. – У нас и в университете не каждый так может.

– Что? – не понял Ваганов.

– Заливать, говорю, горазд, – повторил Борис. – Только Ленка не из таких, не клюнет. – И похлопал ее по плечу.

– Перестань! – передернула Лена плечом. – Не видишь – он серьезно.

– А-а… понятно… Оба вы, смотрю, того… Ну пока! – Он встал и отошел к другой компании.

– Вот псих! – прыснула Лена.

– Да нет, – возразил Ваганов, – он, наверно, неплохой человек, только невыдержанный.

– Много ты знаешь! Ох уж эти первокурсники… Ладно, рассказывай лучше про время.

Но Ваганов больше ничего рассказывать не стал. Хмель у него прошел, вместе с ним и жажда к откровению. Он засобирался вскоре домой, но Лена, взяв его за руку, вдруг спросила:

– Ведь ты в Кузьминках живешь, Митя?

– В Кузьминках, – ответил Ваганов.

– И я там, я тебя видела. Давай вместе поедем?

– Поедем, – подумав, ответил Ваганов. – Мне все равно…

В дороге, стоя рядом в электричке у двери, они говорили мало. Иногда взглядывали друг на друга, но, как только глаза их встречались, Ваганов отворачивался. Но один раз, прежде чем он отвернулся, Лена успела улыбнуться ему, и тогда он тоже улыбнулся, в душе ругая и ненавидя себя. Лена обрадовалась его улыбке и о чем-то спросила, он ответил. Она спросила еще, и он вновь ответил, теперь уже согласившись сам с собой, что это не так трудно. Спрашивая, Лена как будто все время удивлялась, но, когда Ваганов между прочим сказал, что живет не в доме у хозяйки, а на чердаке, глаза Лены действительно расширились, как у ребенка.

– На чердаке-е? – переспросила изумленно она.

– Да что в этом особенного?

– А не страшно там? Нет? И романтично, наверно?

– Бинокль у меня есть, – сказал Ваганов. – Вот я и рассматриваю по вечерам пространство. Мне там не очень романтично, я читаю серьезные вещи.

– Возьми меня с собой, а? Покажи, пожалуйста, чердак.

– Нельзя. Вдруг хозяйка увидит?

– Ну и что, что увидит? Разве к тебе нельзя в гости приходить?

Ваганов подумал и ответил, что, конечно, можно, но уже поздно.

– Ну Митя! Пожалуйста! Митя!

– Какая ты! Как будто мы двести лет знакомы. Между прочим, это неприлично – так напрашиваться.

– Ну, Митя… возьми… Я на чердаке ни разу в жизни не была.

– Ведь врешь?

– Нет, правда, правда!

– Снова врешь.

– Нет, не вру. Никогда не бывала. Правда!..

Идти на чердак надо было через кладовку, так что в сенцах они пробирались осторожно, чтобы не услышала хозяйка. Но она расслышала шум и крикнула через дверь:

– Дмитрий, а Дмитрий! Ты, что ли?

– Я, я, тетя Маруся! – ответил Ваганов, а сам показал Лене глазами: давай быстрей в кладовку, тихо только!

– Чего это ты поздно сегодня, а Дмитрий? – продолжала хозяйка. – Непохоже на тебя.

– Я у друзей в общежитии был.

– Ну ладно, спокойной ночи! Дверь я сама запру.

– Хорошо. Спокойной ночи, тетя Маруся!..

Вскоре хозяйка, выйдя в сенцы, заперла дверь, вошла в комнату и легла, видимо, спать. Все стихло в доме.

Тогда Ваганов включил на чердаке свет, и Лена ахнула – так поразил ее вид Митиного жилья. Чердак был маленький, уютный, дощатые стены его почернели от времени, но не в этом было очарование жилья. Странное чувство охватывало душу – чувство чего-то важного, нужного и большого, что можно совершить здесь, пока живешь. Сразу было понятно, что одному здесь нисколько не скучно, а наоборот – хорошо и приятно, столько здесь книг… а вот на гвоздике висит бинокль, о котором говорил Митя… а здесь со стены смотрит на тебя большое доброе лицо какого-то очень знакомого человека…

– Кто это? – прошептала Лена.

– Это? – улыбнулся Ваганов и тоже шепотом ответил: – Это Фридрих Энгельс.

– Ой, правда!.. – И тихо рассмеялась.

– Хочешь, будем смотреть пространство?

– Давай.

Ваганов подошел к какой-то дверце и, щелкнув крючком, открыл ее.

– Выключи свет, – попросил он. – Вон там.

Она выключила, и сразу через окошечко заструился к ним лунный свет.

– Вот здорово! – сказала она. – Красиво…

– Иди сюда. – Он подал ей бинокль. – Давай смотри.

Лена взяла бинокль и наставила его в окошечко, но поначалу, не умея, ничего не увидела.

– Ну, видишь чего?

– Ага… Какие-то памятники… плиты… ой, крест видно!

– Да ты выше бери, на луну. А то уставилась на кладбище. Здесь кладбище Кузьминское, не знаешь, что ли?

– Знаю, Митя… Тихо. Ага… луну вижу… звезды…

– Ну вот.

– Только ничего не увеличивается. Все такое же.

– Еще бы! Биноклем луну не увеличишь.

– Тогда чего смотреть-то? А Митя?

– Чего… Да что с тобой разговаривать, давай сюда бинокль! Тоже мне – нечего смотреть…

Ваганов не на шутку обиделся, забрал у Лены бинокль и начал сам рассматривать ночное пространство.

Лена включила свет и, перелистывая какую-то тетрадь, вдруг спросила у Ваганова:

– Митя, а это что такое?

– Что? – обернулся Ваганов и побледнел: – Отдай сюда тетрадь!

Лена сразу же спрятала ее за спину.

– Не отдам. Скажи, что это такое?

– Отдай сейчас же!

– Не отдам!

– А я говорю – отдай!

– Не отдам! Это дневник, да, Митя?

– Нет, не дневник! Не твое дело, отдай. Ну не дури, отдай, пожалуйста, – взмолился он.

– Честное слово, не отдам, пока не скажешь. Честное слово!

– Да отдай же!

– Скажи, тогда отдам.

– Ну… как тебе сказать, – замялся Ваганов. – Ну… это… мои научные записи, что ли…

– Ой! Дай почитать!

– Лена, ты же сказала, что отдашь!

– Не отдам, пока не дашь почитать!

– Но ты же сказала…

– Честное слово, не отдам, пока не дашь почитать.

– Да что ты за человек такой!

– Честное слово, не отдам!

– Ну что с тобой делать?.. Ну, пожалуйста, читай… Читай, читай, читай!

– А ты не обижаешься? Нет, нет, нет, ты не обижаешься!

– Да читай же!

– А ты не вырвешь?

– Не вырву, не беспокойся.

Лена, искоса поглядывая на Ваганова, который в волнении теребил ремешок бинокля, открыла тетрадь и прочитала титульный лист. Заглавие показалось ей знакомым и удивительным, и она, умоляюще посмотрев Ваганову в глаза, спросила:

– Митя, ты правда не вырвешь?

– Да ладно уж… – помедлив, ответил Ваганов. – Только это тайна.

– Хорошо, – улыбнулась Лена и, облизнув кончиком языка губы, принялась читать – быстро-быстро. Вдруг остановилась и снова спросила: – Правда не вырвешь?

– Да читай ты! – рассердился Ваганов.

И тогда Лена начала читать все с самого начала – спокойно и обстоятельно.

ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ

(Спорные записки неизвестного)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Изменение и протяженность материи суть объективная реальность. Но если дана объективная реальность, необходимо и философское понятие для нее. И это понятие есть: оно суть пространство и время как таковые. Существуют конкретные промежутки времени и конкретные формы пространства, опираясь на которые и отражая которые с помощью наших ощущений, мы составляем абстрактное понятие о них, понятие пространства и времени как таковых.

– Ничего не поняла, – прошептала Лена. – Ладно, буду дальше…

– Может, не надо? – уныло протянул Ваганов.

– Ничего, ничего… Ты не волнуйся, Митя. Как это у тебя здорово получается! Это я просто дурочка, я…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Между тем у Фридриха Энгельса в его работе «Анти-Дюринг» есть такие слова: «Именно потому, что время отлично, независимо от изменения, его можно измерять посредством изменения, ибо  д л я  и з м е р е н и я  всегда требуется нечто отличное от того, что подлежит измерению». На первый взгляд это высказывание противоречит предыдущей главке, но это не совсем так.

Время и пространство проявляют себя только через свои конкретные формы (то есть через изменения и протяженность), и, познавая эти конкретные формы, мы познаем время и пространство как таковые. И когда мы говорим, что не знаем, что такое время и пространство, мы тем самым утверждаем, что «при помощи своей головы создаем себе абстракции, отвлекая их от действительного мира, а затем оказываемся не в состоянии познать эти нами созданные абстракции», собираясь их познавать только как абстракции, а не как действительное нечто, «потому что они умственные, а не чувственные вещи» (Энгельс).

На самом же деле мы можем познавать абстракции, но только через их  к о н к р е т н ы е  формы.

Измерять может только человек, поэтому измерять время он не только может, но и должен лишь  к о н к р е т н ы м и  изменениями объективной реальности.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Но третьей главы еще не было…

Лена, закончив читать, очень внимательно, торжественно посмотрела на Ваганова. Он стоял перед ней немного смущенный, растерянный, но весь вид его говорил, что ему вовсе не безразлично, что она думает обо всем этом. Лена почти ничего не поняла, но новым, необыкновенным для нее самой чувством открыла в себе глубокое движение; это движение, в котором она не могла еще полностью разобраться, называлось возвышенностью чувств к Ваганову. Он теперь выделился для нее из всех ребят, кого она знала прежде, а выделившись, стоял уже высоко. Она не понимала, не думала еще об этом, но сердце ее напряженно стучало одно: он великий, он умный, он хороший… И если он посвятил жизнь науке, то она должна, обязана посвятить свою жизнь ему. И вместе с этими высокими мыслями о нем, о его науке и о себе она почувствовала в себе и что-то другое, более близкое ей, более важное для ее девичьей жизни. Словно бы то, для чего она создана, для чего жила и будет жить на свете, теперь открылось ей. Она была потрясена своей готовностью благодарно любить и жертвовать собой. И она шепотом спросила его:

– Ты целовался когда-нибудь, Митя?

– Нет… – растерялся он, не ожидая такого вопроса. – Я…

– Какой ты… – слабо перебила она его. – Ты очень, очень хороший…

– Ну что ты…

– Я ничего не поняла… ничегошеньки, – покачала она головой. – Но ты очень хороший. Знай это…

От Кузьминских прудов Ваганов пошел к Ветеринарной академии, и, когда сел на 29-й автобус, вместе с ним оказалась всего лишь одна девушка. Ваганов, подумав, устроился на заднем сиденье, а девушка прошла вперед.

Автобус долго стоял – это была конечная остановка, потом водитель включил зажигание, машина ожила, мелко задрожала. Ваганов, глядя на девушку, забылся и не заметил, как автобус покатил наконец вперед.

Волосы у девушки спадали свободно, и кого-то она очень напоминала Ваганову. Он попытался вспомнить ее лицо и – странно – не мог этого сделать. Он сидел и, отчего-то притрагиваясь к тетради рукой, как бы внушал девушке обернуться, посмотреть на него, только она не слышала его внушений. Изредка, правда, поглядывала в окно, и тогда он видел неясный ее профиль…

Нагоняя на себя странную тоску, он вдруг подумал – как думал теперь часто, – что хорошо бы встать, подойти к девушке и познакомиться с ней. Он был почему-то уверен, что девушка красива и прекрасна.

«И что же, что красива и прекрасна? – тут же холодно спросил себя. – Что во всем этом особенного, влекущего, призывного?»

И вспомнил теперь с особенной ясностью, как губительна, томительна для него окружающая его красота женщин. Устал он быть мучеником, ибо, куда бы ни пошел, где бы ни был, везде одно: красота, красота, красота… Там прошла женщина с красивой гордой головой – зовет к себе, там увидел стройную голенастую девчушку – зовет к себе. Все, все, что ни есть, стремится выразить себя блистательным образом, все стремится к идеалу, совершенству… И ты, как только поймешь сознанием, что стремление это бесконечно, что это само движение жизни и движение это широко, необъятно и неохватно, что не угнаться одному человеку постигнуть все это, объять, то словно бы потеряешь интерес к миру. Только вдруг вновь пройдет мимо тебя иная красавица – и разумение твое далеко-далеко… забьется сердце, оживится чувство, разогреется кровь…

Ваганов неожиданно очнулся и увидел, что автобус уже полон и той девушки впереди нет. Он тихо рассмеялся про себя, ни о чем не жалея и не протестуя внутренне. Вокруг него уже новой красоты, нового изящества и совершенства было достаточно, чтобы продолжать размышлять, если хочешь, прежним образом.

У метро «Рязанский проспект» Ваганов вышел и постоял немного на площадке у входа, чувствуя, как стремительные люди двумя потоками задевают, толкают, затягивают его в толпу. Он улыбался – столько вокруг было незнакомых, добрых, казалось ему, людей, и среди них не было ни одного, кто бы мог взять Ваганова за руку и повести его туда, куда вовсе ему не хотелось.

Он был свободен.

Он спустился в метро, и снова кипела вокруг него красота: взгляды, жесты, кивки, неожиданные прикосновения – все вновь и вновь притягивало Ваганова к себе. Но он ни к кому не шел, он поехал…

Это было еще в школьные годы. С портфелем в руках он поджидал Майю у выхода из школы, но ее почему-то не было. Давным-давно закончились в школе занятия – и в ее классе тоже, все уже разошлись, техничка тетя Настя, видел он, выключила на ночь по всему зданию свет, а он все стоял и стоял…

– Ну а ты кого ждешь, милый? – спросила тетя Настя. – Барышню свою? Так никого уже нет в школе. Никого, милый. – Она развела руками и улыбнулась.

– Да не-ет… – сказал Ваганов. – Я так… просто стою…

– Курить небось собрался?

– Нет… Я не курю.

– Знаю вас… – И тетя Настя вздохнула.

И он наконец понял, что Майя ушла из школы раньше его. Не дождалась. И хотя в последнее время это случалось нередко, было обидно: сегодня, на перемене, она обещала свидание.

Ушла…

Он повернулся и побрел от школы домой. Но домой, где он жил с матерью и отцом, капитан-лейтенантом инженерных войск, ему не хотелось идти.

Была весна. В Малаховке – а она вся почти среди деревьев – остро пахло весенним лесом, влажной теплой землей, прошлогодними преющими листьями.

И самым острым был запах тополей: Ваганов шел по дороге, слева и справа заросшей тополями; деревья вовсю распускались…

Тополиный запах беспокоил Ваганова, ему хотелось обязательно увидеть Майю и быть с ней. Можно ни о чем не говорить, ничего не спрашивать, забыть учителей, предстоящие экзамены, все забыть… но быть вместе, вместе ходить, вместе уйти в лес…

Он свернул с дороги на широкую тропу, по этой тропе выйдешь прямо к Майиному дому. Дом этот виден издалека, он двухэтажный. Верхний этаж почти всегда светится по вечерам огнями, и порой, когда надо и не надо, Ваганов подолгу наблюдает со стороны, как мелькают в освещенных окнах тени. Это его волнует, приобщает к жизни дома: а вдруг там Майя? Вдруг она увидела его в окно? Конечно, она рассердится, а в душе ей все равно будет приятно, что он ходит сюда, любит ее… Что любит, он мог говорить только про себя, но ведь она все, все понимает. Зачем слова?

Он подошел к дому, который в этот раз очень удивил его: в окнах не было света. Деревья, окружающие дом: березы, тополя, кусты акации и сосны, – все это росло прямо за оградой, – казались скучными, ненужными, хотя от них все такой же весенний и веселый кружился запах.

Очень долго ни звука не было слышно, так долго, что Ваганову сделалось страшно: вдруг дом покинули? Вдруг хозяева уехали куда-нибудь за тридевять земель и увезли с собой Майю?

Он молча стоял в стороне и думал, что, если так, ему нужно мчаться вслед, догнать их, остановить, отнять Майю…

Только так они и отдадут ее, держи карман шире! Чего доброго, даже и не взглянут на него, мальчишку! Не взглянут? Ну хорошо… Он тогда выкрадет ее, а потом…

Он вдруг услышал звонкий, радостный смех Майи. Она так счастливо смеялась, с такой полнотой чувств в голосе, столько в этом смехе было самой Майи – безудержной, всегда стремительной, голубоглазой, что Ваганов сразу обо всем забыл. Он побежал в глубь леса и там, за сосной, крепко прижавшись к гудящему стволу, спрятался. Он не знал, почему спрятался, тем более не понимал этого: ему как раз хотелось выйти навстречу и сказать: «А вот и я!»

Вскоре на тропинке показалась Майя, но была она, как и боялся Ваганов, не одна… Опять с «этим»… Ваганов не знал «этого», ни как зовут его, ни кто он такой, но именно с «этим» Майя тайно от него, думал он, все чаще и чаще встречалась…

«Этому» было много лет, может быть, двадцать пять. Он был черный, красивый, как артист, бесшабашный, но так всегда хотелось закричать Ваганову: он плохой, плохой, плохой!

Они подошли к калитке, и «этот» что-то сказал Майе, и она, запрокинув голову, вновь засмеялась радостным, мучительным для Ваганова смехом.

«И ты такая же… – злорадно думал он. – Такая же плохая, плохая!»

Во не мог долго называть ее так, тут же спохватывался: «Нет, нет… ты хорошая, конечно, конечно… но ты глупая… да, да!»

Они вошли в садик, Ваганов услышал, как зашуршали кусты акации, а потом тихо-тихо стало вокруг. Перебегая от дерева к дереву, чувствуя, как замирает в груди какой-то комочек, он подкрался к самому забору, замер, прислушался…

И вновь зазвенел в смехе Майин голос, но было в нем уже иное: какая-то мягкость, доверие, слабость…

Ваганов догадался, что Майя с «этим» сидят в беседке, и мысль, что они, возможно, целуются там, приносила ему столько страдания, что он задыхался.

Она снова ласково и тихо рассмеялась, как-то просяще. А потом Ваганов услышал нежные, добрые, но настойчивые ее слова: «Не надо… пожалуйста… ну не надо…» Ваганов не выдержал и крикнул в темноту:

– Эй, ты!

Все смолкло.

Ваганов подумал, что его боятся, и уже совсем бесстрашно закричал:

– Эй, эй!

– Это еще кто там? – удивился «этот», и Ваганов по шуму кустов догадался, что «этот» пробирается к нему.

– А ну, – сказал «этот», когда увидел Ваганова, – кыш отсюда!

– Ты не имеешь права! – закричал Ваганов.

– Какое такое право? Ты чего вообще под ногами путаешься? Ты кто такой?

В это время из-за кустов выбежала Майя, и такую ее: напряженную, с огромными, тревожными глазами и счастливым лицом, в белых чулках и белой блузке с черными перламутровыми пуговицами, стремительную, вставшую на цыпочки, – и запомнил Ваганов на всю жизнь.

– А-а… это ты, – увидев Ваганова, сказала она. И, помедлив, добавила уже «этому»: – Саша, не трогай его… Прошу тебя…

И скрылась в кустах.

– Видел? – спросил «этот» у Ваганова, показав пальцем в темноту. – Ну и проваливай отсюда, бить не буду…

Ваганов растерянно глядел в кусты.

– Не нужен ты ей, понятно, мальчик? Или не все понятно? Тогда иди расспроси маму. Она тебе все объяснит, ха-ха!

И он тоже скрылся в кустах.

– Ну зачем ты так, Саша? – услышал Ваганов укоризненный голос Майи. – Не надо было так… Он ушел?

– Ушел, ушел! Чего ему еще делать?

– Он хороший… – будто кому-то возражая, сказала Майя. – Только… глупый. – И весело рассмеялась.

– Да бог с ним! Мальчик он.

– А ты не заметил, какие у него грустные глаза? – спросила Майя. – Не люблю таких…

И это «не люблю таких…» долго еще стояло в ушах Ваганова.

Чего было ждать еще? Но он ждал, стоял и томился.

И так томился долго…

И снова услышал веселый, жестокий Майин смех – и ему хотелось убежать тотчас, да ноги не слушались его.

А потом он услышал странный, взволнованный голос «этого»:

– Да нет ничего!.. Ничего нет, Майя! Ничего, ничего… Ни времени, ни пространства, ничего… Есть только любовь, только любовь…

И Ваганов почувствовал в себе какую-то странность, горячую злость.

«Как это нет пространства? – спрашивал он себя. – Как это нет времени? Да врет он все!»

– Ты представляешь? – продолжал «этот». – Ничего нет в мире, пустота, все замерло. Нет ни времени, ни пространства… И только мы с тобой… и только любовь…

«Нет же, – спорил Ваганов, – есть время, есть пространство, все есть! Как это – нет ни времени, ни пространства? Разве здесь пустота, разве нет меня здесь? Разве они не  т а м? Если это не пространство, то что же? А время? Вот сейчас вечер, а бывает еще день… Вот луна, а днем ее нет… Разве это не время?..»

Но он знал, что никто не слышит его слов, его негодования и протеста против лжи. Все, что окружало его, казалось ему чуждым, враждебным, потому что ниоткуда не было помощи. Он смотрел на деревья, кусты, луну, т у д а, понимая, что все это и есть пространство и все это он видит, ощущает  с е й ч а с, в эту минуту, но когда он слишком сосредоточился на этом, то перестал что-либо понимать, а только лихорадочно твердил:

«Все равно все есть! И пространство и время! Я вам докажу, докажу!..»

Он побежал по тропинке, не оглядываясь и ничего не видя перед собой, запинался, падал, вставал и снова бежал… Ему казалось, что он доказывает молча, что это у него в висках громко и четко стучит, а на самом деле он почти во весь голос кричал, что пространство и время есть!..

Пришла пора выпускных экзаменов; товарищи Ваганова сосредоточились на единственной мысли: хорошо сдать, а он вдруг почувствовал в себе странную особенность – делать одно, но думать другое. Он тем более жил этим двойственным состоянием, что отца его перевели весной на Урал, мать уехала с ним, Ваганов же остался в Малаховке оканчивать школу.

Теперь один он мог без всякого внешнего, со стороны родителей, воздействия сдавать экзамены – и в то же время быть в умственном своем напряжении как бы впереди школьных испытаний, за их чертой.