Текст книги "Время возмездия"

Автор книги: Георгий Свиридов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава одиннадцатая

1

Поезд быстро набирал скорость. За окном ничего не было видно, в Берлине сплошное затемнение. Лишь на фоне неба просматривались еще более темные очертания многоэтажных зданий, тускло отсвечивали стекла заводских корпусов, фабрик, словно гигантские карандаши, торчали трубы, высокие и маленькие, выбрасывая в воздух клубы еле заметного дыма. Но их едкий запах – в столице туго было с топливом и в ход шло любое горючее и низкие сорта угля – смешивался с запахами железа, окалины, гари, дерева, выхлопных газов, составляющими в общем единый, трудный для непривычного человека городской воздух, царапающий глотку и затрудняющий дыхание. Миклашевский, уже вторую зиму проводящий на Западе, никак не мог привыкнуть к тяжелому зимнему воздуху прокопченных европейских городов. Чем крупнее город, тем хуже воздух. Коптили небо не только фабрики и заводы, густо выбрасывали дым и трубы каждого дома. Центральное отопление многоэтажных жилых зданий отличалось от московского тем, что в каждой квартире имелся свой небольшой камин, своя печурка, топить которую, а следовательно и греть воду системы отопления, нужно было самим жильцам. Одним словом, и здесь действовал, как не раз отмечал Игорь, волчий закон жизни: каждый для себя и за себя…

– С нами Бог, – сказал Фрицке, тяжело отдуваясь, – а начальство осталось в Берлине. Выпьем без его всевидящего глаза.

– Их глаза повсюду, – ответил Зоненберг-Тобольский, отпивая прямо из бутылки.

Как только они тронулись, Зоненберг-Тобольский сразу же завалился спать. Улегся на койку и Фрицке, толстый полковник из ведомства пропаганды. Двое охранников лениво дымили сигаретами и о чем-то тихо беседовали, не обращая внимания на Миклашевского.

За окном вагона проплывали очертания пригорода, а прокопченный дымный воздух никак не выветривался. Миклашевский, прислонившись лбом к холодному стеклу, смотрел на мелькавшие за окном затемненные дома и думал грустную думу, старался осмыслить свое новое положение, а вернее сказать, возврат к прошлому, к исходным позициям. Он так и подумал: «возврат к исходным позициям». Позавчера из Лейпцига пришло подтверждение, что Карл Бунцоль числится в списках погибших под бомбежкой, труп откопали в развалинах дома, в который попала бомба. Тренера нет в живых. Неделю назад, уезжая из Лейпцига, Миклашевский радовался предоставленной ему свободе. А в итоге получилось совсем не так, как хотелось, как думалось. Все планы рухнули.

В столице рейха никого не интересовали его боксерские выступления. Берлин жил лихорадочным ожиданием надвигающейся неуловимой расплаты, страхом перед возмездием. И русский боксер никому не был нужен. Ни ведомство пропаганды, ни «Русский комитет», ни русский отдел германской контрразведки больше не проявляли интереса к Миклашевскому. Был бы жив Карл Бунцоль, то по инерции еще некоторое время Миклашевский мог бы, как записано в его документах, «в пропагандистских целях и интересах великой Германии», выступать на профессиональном ринге. А сейчас… Его принимали, учтиво и вежливо выслушивали, восторгались и завидовали автографу и фотографиям знаменитого Макса Шмеллинга и так же учтиво выпроваживали, рекомендуя обратиться в другое ведомство, которое «занимается подобными вопросами». Миклашевскому ничего не оставалось делать, как вернуться назад в остлегион, к месту своей основной службы…

Не помог и высокопоставленный родственник. Зоненберг-Тобольский проявил завидное рвение, использовал свои связи, но и его результаты были необнадеживающими. Зоненбергу-Тобольскому, возглавлявшему радиостанцию, ведущую передачи на Советскую Россию, предложили взять боксера «в свою команду». Но такое решение вопроса не устраивало самого Всеволода Александровича. На то у него имелись свои причины. Не политические, а чисто бытовые. Точнее скажем, семейные. Свою жену, двоюродную тетку Игоря, Всеволод Александрович еще полгода назад отправил куда-то в глубь Германии и вел свободный, а сказать точнее, разгульный образ жизни. Кутежи, оргии… И ему не хотелось, чтобы Игорь все видел. Так что на предложение взять боксера «в свою команду» Зоненберг-Тобольский пространно объяснял своим покровителям разницу между искусством кулачного боя и театральным искусством. Миклашевский, разумеется, в такие «тонкости» не посвящался. Всеволод Александрович лишь продлил родственнику срок пребывания в столице. Игорь познакомился с деятельностью радиостанции, с персоналом, с теми, кто готовил пасквильные передачи, кто вещал на Родину. Тут были и белоэмигранты, и перебежчики, прочий сброд. «Запомнить, запомнить лица предателей, – думал Миклашевский. – Документы они могут раздобыть разные, а вот физиономию не переделать. Судить их будем по всей строгости». И улыбался, чокался рюмкой, пожимал руки, вежливо, с силой, так, что многие торопливо отдергивали свои ладони, спешно разминали онемевшие пальцы…

В эти дни выяснилось, что Зоненбергу-Тобольскому необходимо срочно по служебным делам выехать в Штутгарт. Он «по-родственному» взял с собой и Миклашевского, включив его в свою командировочную группу.

– Довезу до Дюссельдорфа, а там будешь сам добираться к своей части, – сказал Зоненберг-Тобольский. – Мы поедем вниз по Рейну, а там к Штутгарту, а ты прямиком в Бельгию…

Накануне отъезда провели вечер в роскошном ресторане в центре города. Игорь был удивлен, что в этом ресторане не требовали продуктовых карточек, а в меню есть все то, что он видел лишь до войны. У Миклашевского прямо слюнки потекли, когда мимо столика, за которым они сидели, расторопные официанты проносили блюда в ниши, где разместились избранные гости.

– Тот, который с краю, у стены, лейб-медик самого фюрера, – шепнул Всеволод Александрович Игорю, показывая глазами на плотного мужчину, на тужурке которого поблескивал золотой партийный значок. – Мы с ним встречались. Он должен меня помнить.

Не успел Миклашевский разглядеть лейб-медика, как из ниши поднялся уже изрядно захмелевший крупный мужчина. Миклашевский сразу узнал его. То был Макс Шмеллинг. Знаменитый боксер некоторое время пристально рассматривал Игоря, силясь что-то припомнить, потом широко улыбнулся:

– Мой друг! Мой боксерский друг!..

«Надо обратиться к нему за помощью. Он поможет устроиться», – решил Миклашевский, выпивая рюмку, налитую Шмеллингом. Лейб-медик тем временем узнал Зоненберга-Тобольского, и Всеволод Александрович засиял от счастья. Но радость омрачил тоскливый вой сирены, оповещавшей о воздушной тревоге. Миклашевский почему-то подумал: «А хватит у этих господ мужества продолжать пировать во время налета?»

Все бросились к выходу. Зоненберг-Тобольский и Миклашевский последовали за ними. Шмеллинг усадил их в свой автомобиль, и они помчались к бомбоубежищу. Перед воротами дворца машины притормозили. Лейб-медик выскочил первым. Перед ним распахнули парадный подъезд. Вся компания, увлекая и Миклашевского, пробежала через небольшой двор. Прикрытая сверху синяя лампочка тускло освещала вход в подвал. Спускались по крутой лестнице, шли коридором, перед ними открывались массивные стальные двери. Спустились еще ступенек на сорок вниз. Вошли в небольшой подземный зал. Игорь с удивлением рассматривал толстые ковры под ногами, мягкие кресла, столики, накрытые белоснежными скатертями, официантов в черных костюмах, накрахмаленных сорочках, в белых перчатках. В вазах – свежие фрукты, шоколадные конфеты. Принесли фарфоровые блюда, на которых ласкали глаз великолепно оформленные бутерброды. Игорь не верил своим глазам: ветчина, янтарный сыр, розовая лососина, черная икра… Шмеллинг сам откупоривал бутылки французского коньяка.

– Ну как, нравится?

– Великолепно! – ответил, опережая Игоря, Зоненберг-Тобольский. – Здесь не страшны никакие начиненные подарки, падающие с неба!..

– Разве это великолепно? Второй сорт… По сравнению с большим бомбоубежищем, которое рядом с личным бункером фюрера, здесь так себе… Спартанская обстановка… Но жить можно!

Сюда не доносились ни грохот бомбардировки, ни пальба зенитных орудий. Уют и комфорт. Игорь, чувствуя, что хмелеет, налегал на закуску. Ни о каких серьезных разговорах не могло быть и речи. Пили, ели, курили… Противно было смотреть на родственника, который раболепно извивался перед именитыми гитлеровцами, преданно заглядывал им в глаза.

На рассвете, когда прозвучал отбой, поднялись наверх. Вернее, крепко захмелевшего Зоненберга-Тобольского и Миклашевского слуги проводили к выходу. Прошли немного пешком. За домами, неподалеку, в рассветное небо поднимались языки пламени. «Еще бы чуть-чуть, и бомба могла угодить в Имперскую канцелярию», – подумал Игорь, разглядывая серое массивное здание, над высоким подъездом которого была укреплена огромная эмблема гитлеровского рейха: орел, раскинув крылья, вцепился когтями в лавровый венок, в центре которого помещена свастика. В полированных перьях орла – маленьких зеркальцах нержавеющей стали – вспыхивали красным отсветом блики пожара. Казалось, что хищная птица ожила, и холодные блестящие глаза жадно смотрели на город, на бегущих людей, словно выбирали себе очередную жертву…

2

На рассвете поезд попал под бомбежку. Машинист резко затормозил, пассажиры посыпались с верхних полок. Зазвенели разбитые стекла. Где-то впереди грохнули два взрыва. Миклашевский, падая, ушиб плечо. Он, еще окончательно не проснувшись, действовал механически, торопливо одевался, натянул на себя куртку, сунул ноги в сапоги. Охранники выскочили в коридор.

– Впереди горит станция, – услышал Игорь взволнованный голос одного из них.

– Заходят на второй круг! – крикнул второй. – Пропали мы!..

Послышался надсадный свист бомб, раздался взрыв, второй, третий, вагоны задрожали, а по жестяной крыше, словно на нее сыпанули камнями, гулко затарахтели крупнокалиберные пули. Толстяк Фрицке, без мундира, натянув сапоги, инстинктивно бросился к дверям, схватился за ручку. Но его грубо оттолкнул Зоненберг-Тобольский. С вытаращенными от страха глазами, матерясь по-русски и по-немецки, он выскочил в коридор и устремился к выходу, где под гул и грохот дико орали и давили друг друга перепуганные пассажиры. Слышались отчаянные вопли раненых.

Миклашевский, прислонившись спиною к дверному проему, секунду раздумывал: бежать к дверям или лучше выпрыгнуть в окно? Снова послышался рев мотора, прогрохотали крупнокалиберные пули. Звякнула недопитая бутылка с коньяком, разбрасывая вокруг столика веер брызг. Миклашевский невольно повернулся на звон разбитой посуды. На диване, из-под подушки, где только что лежал Фрицке, торчала рукоятка пистолета. В панике тот забыл свое оружие. Игорь, не раздумывая, сунул его в карман. Почему-то вспомнилось, как в Подмосковье, в учебном тире, Миклашевский выиграл пари. Положили поллитровую бутылку на подставку, и Игорь с двадцати пяти метров попал точно в горлышко.

В разбитое окно вагона Игорь увидел, как Зоненберг-Тобольский, проворно сбежав с насыпи, перемахнул неширокую канаву и побежал к лесу, встававшему темной стеной. Решение пришло мгновенно, хотя об этом он раньше и не помышлял. «Такой удобный случай… упускать никак нельзя!» – Миклашевский выбил остатки оконного стекла и выпрыгнул на насыпь. К лесу бежали многие пассажиры. Игорь, не упуская из виду грузноватую фигуру Зоненберга-Тобольского, устремился следом за ним.

В лесу остановился, оглянулся назад. Два передних вагона и паровоз горели одним костром. В середине и хвосте состава дымили еще по вагону. Слева, невдалеке, на небольшой железнодорожной станции творилось что-то невообразимое. Плясали гигантские языки пламени, в небо уходили густые космы черного дыма, что-то гулко взрывалось, вверх взметались огромные снопы искр, летели по воздуху доски, обломки вагонов, комья земли… Нетрудно было догадаться, что разбомбили эшелон с горючим.

Зоненберг-Тобольский скрылся в лесу. Эсэсовцев его личной охраны нигде не было видно. «Такой редкий случай!.. Они, наверно, – решил Игорь, – выпрыгнули из вагона в другую сторону». Над краем леса, снизившись, промчался пикирующий двухмоторный бомбардировщик, осыпая бегущих градом крупнокалиберных пуль. «Бостон», – машинально определил Миклашевский, прижимаясь к толстому стволу сосны. Послышались вопли раненых…

Игорь метнулся следом за предателем. Не уйдешь! Но Зоненберг-Тобольский словно провалился. Был и исчез. Нигде никаких следов. Под ногами пружинила многолетняя осыпавшаяся хвоя. Пахло прелью, сосновой смолой, хвоей. Лес чем-то напоминал наш, подмосковный. Высокие сосны, разлапистые мохнатые ели. Игорю было не до красот и не до сравнений. Он лишь машинально отметил эту похожесть и, углубляясь в чащу, спешно искал Зоненберга-Тобольского. Не мог же тот далеко уйти!

Миклашевский, как на кроссе, устремился в одну сторону. Пробежав с сотню метров, повернул назад. «Я, наверное, обогнал его, – подумал Игорь. – Какой из него бегун?» В чаще тихо и сумрачно. Одиноко стучал дятел, выбивая свою морзянку. Со стороны железной дороги глухо доносились человеческие голоса. Во рту пересохло, хотелось пить. Так же хотелось пить и стояла противная сухость во рту двенадцать лет назад, когда дядя Сева взял четырнадцатилетнего Игоря с собой на охоту. Игорь с непривычки отстал, тяжелое одноствольное ружье затрудняло движение, ремень натер плечо. Стояла чудная солнечная осень. Лес вокруг играл яркими красками. Игорю жалко было стрелять в таких чудесных уток, которые сели невдалеке на озере… Дядя Сева потом смеялся над ним. Игорь никак не мог есть этих самых уток, которых видел живыми, потом окровавленными, трепыхающимися в предсмертной агонии… Как давно это было! Даже не верится, что было в действительности.

Миклашевский двигался беззвучно. Но чуткое ухо Зоненберга-Тобольского уловило чуть заметный шорох и хруст мелких веточек. Он повернулся, и они одновременно увидели друг друга. Всеволод Александрович сидел на поваленном стволе сосны и хватал воздух открытым ртом.

Тонкие крылья ноздрей вздрагивали. Правой рукой он прижимал к щеке носовой платок с пятнами крови. Тонкая красная струйка сбегала к подбородку и капала на белую рубаху. В светло-серых глазах Зоненберга-Тобольского напряжение и затаенный страх сменились радостным блеском. Чуть припухлые губы вытянулись в страдальческую улыбку. Он замахал левой рукой:

– Сюда!.. Сюда!.. Я здесь…

Игорь чертыхнулся про себя. Он же пробегал мимо этого места, как же раньше не заметил! Не думал, что тот может сесть. Судил по себе, искал бегущего, двигающегося человека. Игорь словно впервые почувствовал, как пистолет оттягивал карман. Но сунуть руку, взять «вальтер» почему-то не решался. Неприятная сухость во рту усилилась. Как же он будет стрелять в беззащитного? «Предатель он! Предатель», – стучала в висках кровь. Игорь глотнул густую слюну. Ему еще не приходилось самому расстреливать, хотя за годы войны насмотрелся всякого.

– Ну, что уставился? Крови не видел, что ли? – Зоненберг-Тобольский смачно выругался. – Сопляк! Иди сюда, меня ранило.

«Действительно, сопляк. Растерялся! Нюни распустил, – Миклашевский выругал себя. – Смелей! Сейчас или никогда». Подошел ближе, ломая ветки, раздвинул куст. Пальцы замерли, обхватив теплую рукоятку пистолета.

– Меня в щеку… Осколком! Помоги перевязать. В правом кармане пакет… – Зоненберг-Тобольский осекся, увидев перед собой дуло пистолета, качнулся назад. – Ты!.. Ты… Что делаешь?!..

– Встать! – выкрикнул Миклашевский, не слыша своего голоса.

Зоненберг-Тобольский все понял. В ужасе расширились вдруг потемневшие глаза. Он не встал, как требовал Миклашевский, а повалился перед ним на колени. Из раны обильно хлынула кровь по всей щеке. Зоненберг-Тобольский потянул трясущиеся руки.

– Умоляю!.. Пощади… Все сделаю!.. Моя жизнь может пригодиться… Пощади!..

Миклашевского била крупная дрожь. Он не мог стрелять в ползающего перед ним на коленях человека, пусть предателя. Не хватало сил нажать на курок.

– Встать! – повторил он, сам не зная зачем, свой приказ.

«От имени Родины! Смерть предателю!» – Миклашевский глотнул воздух, готовясь произнести свой приговор.

Черная тень пронеслась над головами, яростно проревели моторы. Хлестнула пулеметная очередь, сбивая листья и ветки. И стало тихо. Игорь, отпрянув под дерево, оглянулся: Зоненберг-Тобольский падал навзничь, раскрыв рот и роняя выхваченный пистолет.

– Все! Собаке – собачья смерть!.. – тяжело выдохнул Миклашевский, скорее для самого себя, чем для Зоненберга-Тобольского, который вряд ли услышит эти слова, и вытер рукавом пот со лба. – Все!

Миклашевский немного постоял, успокаивая себя. Поднял браунинг. «Надо уходить! Надо уходить!» – твердил он сам себе, но ноги почему-то не слушались. Давила усталость, словно он провел пятнадцатираундовый поединок.

Миклашевский повертел в руках тяжелый «вальтер», не зная, что с ним делать. Швырнул в кусты и, не оглядываясь, быстро, почти бегом, заторопился к разбомбленной горящей станции. Надо уходить. Эсэсовцы из личной охраны Зоненберга-Тобольского наверняка уже хватились своего исчезнувшего шефа. Встреча с ними не предвещала ничего хорошего. Игорь помнил, как они бесцеремонно и грубо обыскивали его, отбирая оружие, когда пропускали в кабинет начальника радиостанции. «А ты не обижайся, у них служба такая: охранять меня, – с нескрываемой гордостью говорил тогда Зоненберг-Тобольский и откровенно добавлял: – Трижды уже покушались на меня. Трижды! И что же? Как видишь, я живой, а те болтаются на перекладине».

Не доходя до станции, Миклашевский вышел на шоссе. Сел на попутный грузовик. Узнав, что он из разбомбленного пассажирского поезда, шофер дружески посоветовал Игорю не соваться на станцию, где сплошная неразбериха и все охвачено пламенем.

– Цистерны с бензином лопались с гулом и ревом, это, скажу я вам, пострашнее, чем бомбы, – признавался ефрейтор. – Ад сущий! – он любезно согласился подвезти Миклашевского дальше, до следующего разъезда, тем более что вез груз именно в ту сторону. – А там сядете на пригородный поезд, они ходят часто, и доберетесь до узловой станции. В нашем солдатском деле главное – вернуться вовремя в часть.

3

Марина Рубцова, выйдя из дому, направилась к центру. По чистому синему небу плыли редкие пушистые облака, и солнце в этот первый весенний день светило, казалось, по-особенному, щедро разливая свет и тепло. Город, вымытый дождями, как будто помолодел. На деревьях набухали почки, готовясь брызнуть зелеными листочками, а на газонах уже пробилась первая травка. Горожане высыпали на улицы. Старики важно восседали на скамейках, подставив лица солнцу, дымили трубками. Женщины вязали, следили за детьми. Приятно коптили фритюрни, распространяя аромат жареной картошки. Весело чирикали воробьи, дружно, в драку склевывая брошенные им теплые ломтики подрумяненного картофеля.

Марина свернула за угол и вошла в большой универсальный магазин. Не спеша направилась к парфюмерному отделу. Ей нужно купить мыла. Туалетного мыла, разумеется, недорогого. Но разве женщина откажет себе в удовольствии потрогать, понюхать дорогие духи, помечтать хоть немножко, держа в руках роскошную коробку? Марина не была исключением из общего правила. Она держала в руках свои любимые французские духи «Шанель № 5». Мечтательно полузакрыв глаза, поднесла к носу, не спеша вдыхая нежный, тонкий аромат, который слабо пробивался сквозь плотную упаковку.

– Простите, мадам, вы, я вижу, хорошо разбираетесь в духах. Не откажите в любезности и помогите мне выбрать подарочный набор.

Мужчина стоял рядом. Говорил он по-французски. Но голос, голос его был ей очень знаком. Марина застыла в напряжении, боясь пошевелиться. Она пыталась вспомнить и никак не могла, хотя точно знала, что где-то встречалась с этим человеком. Но где именно и когда? А главное, она пыталась решить, как ей себя повести дальше. Уйти молча или заговорить? А если ответить, то что повлечет за собой разговор? Ненужное знакомство? А вдруг, еще хуже: ее выследили? От таких мыслей у нее мурашки пробежали по спине.

– Так вы не откажете в любезности мне помочь? – продолжал тот и обратился к продавщице, показывая на дорогой набор: – Будьте любезны, покажите вот это.

Марина, не поворачиваясь, краем глаза взглянула на мужчину. Сердце полыхнуло огнем. Она чуть не вскрикнула от радости. Марина узнала, узнала его! Это же он, Андре, тот самый, который полтора года назад, после гибели Вальтера, вывез ее из пригорода Брюсселя и поселил здесь, в Антверпене, доставил рацию. У Андре в руках уже были какие-то покупки.

– Набор великолепный, – сказала она сдержанно, – но я бы лично купила не «Клема», а «Шанель». Но это дело вкуса.

– Ваш совет принимается с благодарностью, – Андрей Старков попросил продавщицу подать коробку духов «Шанель». – Выглядит вполне прилично, а насчет аромата ничего сказать не могу.

– Лучшие парижские духи, – сказала продавщица, чувствуя денежного покупателя. – Вы только понюхайте! А как оформлено? Ваша дама, скажу откровенно, будет весьма и весьма вам благодарна.

Андрей расплатился, подождал, пока завернут подарок. Марина, не оглядываясь, пошла к выходу. Старков догнал ее у самых дверей.

– Куда же вы спешите? Я должен вас искренне поблагодарить за добрый совет, – он все еще не был уверен в том, что она его узнала, и, наклонившись, прошептал на ухо по-русски: – Привет от Кости-парашютиста!

– Я вас узнала сразу… Андре! Кажется, так вас звать? – спросила Марина и, понизив голос, добавила: – Не говорите здесь по-русски. Возьмите меня под руку.

– У вас хорошая память. Имя мое не забыли.

Они вышли из магазина. Солнце улыбалось с высоты. Вокруг сновали люди. Марина была счастлива. Наконец-то кончились долгие месяцы ожидания.

– Такой чудесный день! – громко произнес Старков.

– Первый день весны, – сказала Марина.

– Это вам, – он протянул ей набор парижских духов.

– Ну что вы! Зачем? Такие дорогие духи, – пыталась сопротивляться Марина. – Вы же выбирали их для подарка?

– Для подарка, это точно. Поручили мне поздравить вас с женским праздником Восьмое марта, а я вот прибыл немного раньше. Так что принимайте!

– Спасибо, – ласково улыбнулась Марина и доверительно призналась: – Я о таких и не мечтала!

Старкову было приятно идти с ней, молодой и симпатичной. Два дня, которые он потратил на то, чтобы так «нечаянно» встретиться, были не в счет. Хотя вчера вечером, после целого дня ожидания, Андрей мысленно укорял Марину за затворничество. Являться же на квартиру он не решился по двум причинам. Во-первых, неизвестно, живет ли она там или нет, прошло столько времени, и всякое могло случиться. А во-вторых, на ее квартире находится радиопередатчик. Следовательно, квартира должна быть вне подозрений. Появление же мужчины в квартире одинокой женщины невольно бы привлекло внимание соседей, а может быть, еще и других «заинтересованных» лиц.

– Куда ж мы пойдем? – спросил Андрей. – Вы здесь хозяйка.

– Ко мне нельзя, хотя это был бы самый лучший вариант, – Марина примолкла, задумалась. – В ресторан тоже не пойду… В таких заведениях я не бываю, следовательно, не стоит нарушать мою легенду.

– У меня за углом машина, – сказал Старков. – Можно выехать за город, там много скромных отелей.

– Можно, только не сегодня. В три часа привезут белье из прачечной.

– С деньгами туго? – спросил Андрей.

– Хуже не может быть… Чудом держусь на поверхности.

– Понятно, – произнес Старков и протянул ей небольшой пакет. – Возьмите.

– Что вы? Не надо, – запротестовала Марина.

– Не привлекайте внимания прохожих, – тихим голосом, но сухо и твердо произнес Андрей. – Слушайте внимательно. Мы сейчас расстанемся. В пакете деньги. Рассчитывайтесь с долгами и приготовьтесь к отъезду. Взять только самое необходимое.

– Понимаю, – согласно кивнула Марина.

– Как машинка? – он имел в виду рацию.

– В полном порядке, – ответила она.

– Начало сеанса?

– Первый в двадцать.

– Сегодня сможете передать?

– Смогу.

– Письмо под деньгами, – сказал Старков и остановился около цветочного павильона, обратился к молоденькой продавщице: – Составьте букет из красных и белых гвоздик.

– Знакомство и любовь? – многозначительно произнесла девушка, складывая цветы.

– Именно так. Вы угадали.

Цветы Андрей вручил Марине. Она признательно улыбнулась. У нее сегодня настоящий праздник. И духи, и цветы и, главное, долгожданная встреча. Даже чересчур много для одного дня.

– Спасибо вам, Андре. Вы такой милый и внимательный!

– А вы такая симпатичная, прямо прелесть. Как же я в тот раз вас не разглядел?

– Не надо комплиментов, я их не выношу.

– Вот совпадение! Я их тоже не терплю и потому говорю вполне серьезно, – Андрей сделал паузу и смотрел на нее ласково, улыбался так, что со стороны можно было бы подумать, что он в эти секунды говорит женщине приятные вещи. А на самом деле он произносил тихим голосом совсем другое: – Закончите сеанс, сразу же упакуйте машину. И вынесите чемодан. Жду за углом вашего дома в двадцать один ноль-ноль. Такое время устраивает?

– Да, я успею. Все успею.

– Тогда до встречи, – он посмотрел по сторонам, ища такси. Увидел свободную машину, поманил рукой. – Садитесь, время дорого. – И галантно раскланялся: – До свидания, дорогая.

– До встречи, милый, – вполне искренне ответила Марина.

4

На них никто не обратил внимания. Прохожие спешили по своим делам. Дети играли. Старики грелись на солнце. Лишь на противоположной стороне, в ресторане, у окна сидела за столиком одна молодая женщина и все видела. То была Ивонна Ван дер Графт. Она пришла в ресторан на заранее обусловленную встречу с офицером германской службы безопасности. Офицер не отличался аккуратностью, и Ивонна заказала себе уже вторую чашку кофе. Скучая, она разглядывала прохожих. Невольно остановила свой взгляд на Старкове, который ростом, фигурой, статностью напоминал ее мужа. И покупал он у цветочницы – случайное совпадение! – точно такие же красные и белые гвоздики, какие часто дарил Ивонне муж. В сердце женщины шевельнулась обыкновенная зависть. Кому же он подарил букет? Ивонна чуть не вскрикнула от удивления, когда узнала свою приятельницу по зоопарку: «Вот так скромница! С моими офицерами водиться не захотела, а у самой, оказывается, имеются знакомые мужчины, которые дарят ей цветы».

– Так-так, очень интересно, – произнесла Ивонна, ни к кому не обращаясь.