Текст книги "Фантастика 1983"

Автор книги: Георгий Гуревич

Соавторы: Спартак Ахметов,Владимир Рыбин,Тихон Непомнящий,Александр Морозов,Светлана Ягупова,Тахир Малик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

ВЛАДИСЛАВ КСИОНЖЕК ПОЛЮБИ МЕНЯ

Отец пришел, поздно. Весь день продолжалась работа на полях опытной фермы, и, как ни странно, люди выматывались больше, чем киберы. Впрочем, без людей техника быстро отказывала. Такая уж это была планета, за которой нужен глаз да глаз.

Семья жила обособленно, отдельно от земной колонии: мать, сын, отец. Отец любил повторять, что при их работе требуется особое мужество и недаром на опытную станцию поставили именно его, его жену, его семью.

В этот вечер отец не пошел сразу отдыхать. Он сел на стул и посмотрел на жену.

– Жена, – сказал он строго, – мне кажется, наш сын уже вырос. Пора отпустить его без наставника.

Жена отвернулась, чтобы супруг не заметил, как побледнело ее лицо.

– Ты отец, тебе и решать. – сказала она равнодушным голосом.

И вот Митя первый раз на прогулке без робота. Отец никогда не говорил сыну, для чего плетется за ним робот. Планета была сурова, но хищных зверей на ней не водилось. Неуютно, голые скалы, пустое серое небо, воздух такой, что с непривычки даже в дыхательной маске дышать трудно. Но Митя привык – не один сверстник на Земле завидовал ему, сыну пионеров космоса.

Маршрут пролегал через защитные буи, которые полагалось проверять каждые сутки. Вся зона вокруг станции контролировалась двенадцатью буями. Митя протянул руку, чтобы открыть логический блок первого буя, когда почувствовал на себе чейто взгляд.

На уступе скалы сидела девочка. Не девочка, скорее девушка. Легкий ветер шевелил ее платье. Дышала она легко, хотя не носила маски.

Митя очень удивился, потому что знал всех людей в западном полушарии.

– Ты кто? – спросил он девушку.

Та не ответила, лишь пожала плечами.

Митя разозлился.

– За четыре минуты я успеваю проверить буй, а на тебя уже потратил две. Отвечай толком!

– Не знаю, – ответила девушка. – Наверно, я просто явление. Я не помешаю, если пойду с тобой?

– Хорошо, – согласился Митя. – Будешь помогать проверять буи.

Шли молча. Митя не хотел говорить не подумав, а девушка, хотя ей, как видно, очень хотелось поболтать, не решалась начинать первой.

“Странно! – подумал Митя. – На планете не то что рука, каждый лишний палец ценится. А тут, – Митя окинул взглядом стройную фигурку, – целых двадцать пальчиков”.

Подошли ко второму бую.

– Подержи разводной ключ, – сказал Митя.

Протянутый ключ упал в траву.

– Не могу, -смущенно улыбнулась девушка.

– То есть как не можешь! Ручки испачкать боишься? На, держи!

Митя схватил девушку за руку. Сначала его кисть почувствовала легкое сопротивление, а потом – пустоту.

– Я же сказала, что не могу, – виновато повторила девушка.

Это в корне меняло дело. Митя сам развинтил болты и начал рыться в блок-схеме. Работа привычная, почти автоматическая…

Девушка плелась сзади. Митя перестал обращать на нее внимание. После четвертого буя она наконец не выдержала: – Скажи хоть что-нибудь!

– Что с тобой разговаривать, – буркнул Митя. – Отец говорил, что праздно болтают только дураки и лентяи. Послушай, – внезапнo заинтересовался Митя, – а чем ты питаешься?

– Наверно, ничем, – ответила девушка. – Мне такие мысли не приходили в голову.

– Хорошо тебе живется. А нам нужно работать по двенадцать часов в сутки.

– Счастливые… Вам никогда не бывает скучно.

С пятым буем Митя возился шесть минут. Он то и дело поглядывал на спутницу.

– Слушай, как тебя зовут?

– А какое имя тебе больше нравится?

– Не знаю.

Митя помолчал и добавил:

– Когда я последний раз был в городе, я смотрел фантом – фильм с участием актрисы Наташи Ботичелли. Потрясающая актриса!

– Представь себе, меня зовут точно так же, – засмеялась девушка.

Ложь была настолько явной, что Митя улыбнулся.

– В таком случае мне тоже нужно представиться: Митя, Дмитрий Гагаринович, сын первопоселенцев космоса.

– Я знаю, – сказала Наташа.

– Ты читаешь мои мысли?

– Немножко. Но ты не беспокойся, я чужих мыслей стараюсь не читать. А тебя я знаю давно. Вот. – Наташа замолчала и покраснела.

Митя спохватился, что уже давно стоит без дела.

– Расскажи мне о своих родителях, – попросила Наташа.

– Родители как родители. Папа родом с Марса. У них там розовое небо, а люди мужественные, почти такие же, как на нашей планете. Почти все первопоселенцы родом с Марса. Земляне суетливы, но марсианин, если взялся за дело, не отступит до конца.

Наташа внимательно слушала, и Митя продолжал:

– Мать у меня землянка. Отец познакомился с ней, когда ее прислали на Марс на практику. Другие девчонки были с норовом, их даже обругать было нельзя, а мама работала и молчала. Через месяц у нее были лучшие показатели среди практиканток. Так они и поженились.

– А как же любовь? – спросила Наташа.

– Любовь – это ерунда, – сказал Митя сердито. – Главное в жизни – целесообразность.

Опять пауза. Митя почувствовал, что обидел девушку.

– Теперь расскажи о себе, – попросил он.

– У меня родителей не было. Сколько себя помню, жила в этих скалах. Потом появились люди, и мне захотелось быть на них похожей. Как ты думаешь, похожа я на человека?

– Очень!

– А мы засиделись, – засмеялась Наташа. – Тебе нужно проверять буи.

– Да ну их! – сказал Митя. – Их кибер может проверить. Это отец приучает, чтобы я ни минуты не сидел без дела.

– Тогда давай погуляем. Я покажу свои любимые места.

Места были знакомые, Митя знал их с детства, но еще ни разу ему не приходилось взбираться такими козьими тропами.

Девушка шла впереди. Митя завидовал ее невесомой походке.

Мужская гордость гнала его вверх, и на каком-то зигзаге он поравнялся с Наташей.

– Нравится? – спросила Наташа.

Внизу было что-то совершенно необыкновенное: холмы и скалы образовали удивительный узор, который в лучах неяркого солнца светился очень нежными, мягкими красками. Митя, который учил стихи только в начальной школе и из всей поэзии помнил лишь строчку: “Его лошадка, снег почуя, плетется рысью как-нибудь”, не находил слов для того, чтобы выразить свой восторг. Наконец он облизал пересохшие губы и сказал:

– Блеск!

– Я рада, что тебе понравилось. Я часто прихожу сюда. Однако пойдем дальше, к голубому озеру.

Теперь девушка шла медленнее, и там, где позволяла тропинка, Митя мог идти рядом.

– Твои родители не будут волноваться? – спросила Наташа.

– Ты их плохо знаешь. Раз они отпустили меня без робота, значит, предусмотрели все заранее… По крайней мере папа.

За поворотом показалось озеро.

– Какая чудесная вода! – воскликнула девушка. – Сегодня у нее бирюзовый оттенок. Я хочу искупаться!

– С ума сошла! – сказал Митя. – Это жидкий воздух. Под скалой проходит скважина.

– Ты как хочешь, а я пошла.

Девушка подбежала к озеру и скинула платье.

Наташа плескалась довольно долго, вызывая тихую зависть своего приятеля. Наконец ей надоело купаться и она вылезла на берег. Она стояла на берегу, и поднимающийся воздух шевелил ее золотистые волосы. Впрочем, они только сейчас стали золотистыми. Раньше они были каштановыми, серебристыми, серебристо-пепельными и, казалось, могли принимать любой оттенок.

Митя не испытывал стыда, наблюдая за обнаженной девушкой. Почему? Этого он пока не знал. Было в Наташе что-то необъяснимое, что сближает человека с природой и чего его отец наверняка не понимал.

На расстоянии тридцати метров от озера холод не чувствовался, и Митя сел на землю.

– Слушай, а до тебя можно дотронуться? – спросил он, когда девушка подошла к нему.

– Попробуй, – сказала девушка.

Митя взял ее за руку. На ощупь рука была мягкой и теплой.

– Только не надо давить слишком сильно. У меня не хватит сил.

– Я знаю, кто ты, – сказал Митя. – Ты сгусток поля. Тебе захотелось превратиться в девушку, и ты стала ею. Если бы захотела, ты превратилась бы, скажем, в камень…

– Надо спешить, – забеспокоилась девушка. – Надвигается хурракан.

Этим древним индейским словом люди называли внезапные изменения в атмосфере планеты, которые приводили иногда к катастрофическим последствиям. До первых порывов ветра было не больше трех минут – ровно столько, чтобы успеть укрыться в защитном поле ближайшего буя. Но сейчас до буев было далеко, кроме того, их закрывали скалы, которые экранировали поле.

– Я покажу короткую дорогу, – сказала Наташа.

Спуск был еще тяжелее, чем подъем. Приходилось прыгать с камня на камень. Малейшая оплошность грозила падением с головокружительной высоты.

То ли девушка прыгнула слишком далеко, то ли Митя не усмотрел коварный камень – вдруг почва ушла из-под ног, и Митя почувствовал, что падает.

Он постарался отыскать глазами упругие ветки “горного каната”. Попади он на такую ветку, у него был бы шанс остаться живым.

За считанные секунды Митя успел заметить, что больших канатов внизу нет. Лишь у самого дна торчал маленький, словно мышиный хвостик, канатик. Митя приготовился падать на него.

Вдруг что-то словно ударило его по ногам, и Митя почувствовал, что летит вверх. Неведомая сила подняла его из пропасти и мягко опустила на уступ скалы.

“Планетолет! – подумал Митя. – Молодец, отец, успел запустить его перед хурраканом”.

Полежав немного на уступе скалы, Митя поднялся. А где же Наташа? Неужели убежала?

– Наташа! – позвал он.

Наташа была рядом. Она лежала на камнях возле тропинки, маленькая и тихая. Краска сошла с ее лица, платье потускнело, волосы стали бесцветными.

– У меня не осталось сил, – прошептала она. – Я не смогу проводить тебя домой.

– Ерунда. Я тебя понесу.

– Отнеси меня в пещеру. Это близко.

– Хорошо, – сказал Митя.

Он взял девушку на руки и побежал.

Первый порыв ветра обрушился на них у входа в пещеру.

Митю сбило с ног, протащило между оскалившимися рядами сталактитов и покатило вглубь. Девушка выскользнула из рук, словно растворилась.

Тьма была кромешная. Рев хурракана почти не доносился.

Митя поискал свой “вечный” фонарик, но тот, видимо, выпал при входе. Тихо-тихо капала вода. Каждая капелька звенела, потом шелестела, отдаваясь эхом со сводов пещеры.

– Наташа! – позвал Митя тихо.

– Что тебе нужно?

– Посиди со мной.

– Зачем?

– Не знаю.

– Ты мне надоел, – сказала девушка равнодушно. – Я не способна на человеческие чувства.

И потом, чтобы рассеять сомнения, добавила:

– Мне было скучно и захотелось поиграть. А теперь ты мне надоел. Понятно?

– Не верю, – сказал Митя. – Что случилось с тобой на скале?

– Не обращай внимания, со мной бывает. Я просто устала.

Хурракан кончился.

– Мне нужно идти, – сказал Митя. – Но я приду сюда завтра. Ты будешь меня ждать?

– Нет.

– Врешь! – со злостью сказал Митя.

На ощупь он пробрался к выходу. Хурракан постарался на славу, но сталактиты уже отращивали новые зубы. Озеро почти пересохло, лишь со дна бил фонтан жидкого азота. Тропинка частью провалилась в пропасть. Митя осторожно пробирался среди камней.

Отец встретил его спокойно, но это спокойствие было хуже хурракана.

– По твоей вине унесло буй номер одиннадцать, – сказал отец. – Впредь я запрещаю тебе прикасаться к технике.

Митя ушел в свою комнату. Странно, но его мало волновала судьба одиннадцатого буя. Он чувствовал себя очень усталым, разделся, но всю ночь не мог уснуть.

В эту ночь в доме никто не спал. Отец возбужденно ходил по кабинету. Мать в ночной сорочке появилась на пороге.

– Не спишь? – спросила она.

– Не сплю, как видишь, – ответил отец. – Я думаю о том, как мы плохо воспитали сына.

Мать грустно улыбнулась.

– Это не зависит от воспитания. Это есть во всех нас, даже в тебе.

– Нет, – сказал отец. – Я не такой. Я никогда не влюблялся в привидение.

– Скажи, – спросила мать, – почему ты дал ему провалиться в пропасть. Я знаю, ты запустил планетолет.

– А ты не понимаешь? Я ждал последнего момента, когда она его подхватит.

– Зачем? – изумилась мать. – Ведь ты знаешь, что они…

– Вот именно, – усмехнулся отец. – Именно на это я и рассчитывал. Должен же я был спасти нашего мальчика. Эта особа превратила бы его в тюфяка и слюнтяя. Ты видела, он чуть не погиб.

– Да, – сказала мать, – ты действительно не такой.

Луч “вечного” фонарика метался по сводам пещеры. Митя нашел его тут же, у входа. За день фонарик хорошо зарядился и теперь освещал пещеру словно маленькое солнышко.

– Наташа! – позвал Митя тихо.

Тишина, лишь капли шлепались в лужицу на сталагмите.

– Наташа! – позвал Митя громче.

Почему-то он был уверен, что она где-то рядом. Луч фонарика обшарил все закоулки пещеры. Пусто, нету даже записки.

Митины губы сложились в презрительную улыбку.

– Дрянь! – сказал он.

Митя шел к отцу. Он решил, что разберет до винтика и починит одиннадцатый буй.

В пещере он подобрал интересный камушек. Камень был, вероятно, радиоактивный и светился изнутри то золотистым, то рыжеватым, то опаловым светом. Правда, подходя к дому, Митя засунул руку в карман и ничего там не обнаружил.

“Странно! – подумал Митя. – Как я мог его потерять?” Впрочем, он скоро забыл о пропаже.

ГОСТИ ФАНТАСТИКИ

ДЖЕК ФИННЕЙ О ПРОПАВШИХ БЕЗ ВЕСТИ

– Войдите туда, как в обычное туристское бюро, – сказал мне незнакомец в баре. – Задайте несколько обычных вопросов; заговорите о задуманной вами поездке, об отпуске, о чемнибудь в этом роде. Потом намекните на проспект, но ни в коем случае не говорите о нем, прямо подождите, чтобы он показал его сам. А если не покажет, можете об этом забыть. Если сумеете. Потому что, значит, вы никогда не увидите его: не годитесь, вот и все. А если вы о нем спросите, он лишь взглянет на вас так, словно не знает, о чем вы говорите.

Я повторял все это про себя снова и снова, но тому, что кажется возможным ночью, за кружкой пива, нелегко поверить в сырой, дождливый день; и я чувствовал себя глупо, разыскивая среди витрин магазинов номер дома, который я хорошо запомнил. Было около полудня, была Западная 42-я улица в НьюЙорке, было дождливо и ветрено. Как почти все вокруг меня, я шел в теплом пальто, придерживая рукой шляпу, наклонив голову навстречу косому дождю, и мир был реален и отвратителен, и все было безнадежно.

Во всяком случае, я не мог не думать: кто я такой, чтобы увидеть проспект, если он и существует? “Имя?” – сказал я себе, словно меня уже начали расспрашивать. Меня зовут Чарли Юэлл, и работаю я кассиром в банке. Работа мне не нравится; получаю я мало и никогда не буду получать больше.

В Нью-Йорке я живу больше трех лет, и друзей у меня немного. Что за чертовщина – мне же, в общем, нечего сказать.

Я смотрю больше фильмов, чем мне хочется, слишком много читаю, и мне надоело обедать одному в ресторанах. У меня самые заурядные способности, мысли и внешность. Вот и все, вам это подходит?

Но вот я нашел его, дом в двухсотом квартале, старое, псевдомодернистское административное здание, усталое и устаревшее, – признать это оно не хочет, а скрыть не может. В Нью-Йорке таких зданий много к западу от Пятой авеню.

Я протиснулся в стеклянные двери в медной раме, вошел в маленький вестибюль, вымощенный свежепротертыми, вечно грязными плитками. Зеленые стены были неровными от заплат на старой штукатурке. В хромированной рамке висел указатель – разборные буквы из целого целлулоида на черно-бархатном фоне. Там было 20 с чем-то названий, и “Акме. Туристское бюро” оказалось вторым в списке между “A-I Мимео” и “Аякс – все для фокусников”. Я нажал кнопку звонка у двери старомодного лифта с открытой решеткой; звонок прозвенел где-то далеко наверху. Последовала долгая пауза, потом что-то стукнуло, и тяжелые цепи залязгали, медленно опускаясь ко мне, а я чуть не повернулся и не убежал, – это было безумием.

Но контора бюро Акме наверху не имела ничего общего с атмосферой здания. Я открыл дверь с зеркальным стеклом и вошел. Большая чистая квадратная комната была ярко освещена флуоресцентным светом. У больших двойных окон за конторкой стоял человек, говоривший по телефону. Он взглянул на меня, кивнул головой, и я почувствовал, как у меня забилось сердце: он в точности соответствовал описанию.

– Да, Объединенные Воздушные Линии, – говорил он в трубку. – Отлет… – Он взглянул на листок под стеклом на конторке. – Отлет в 7.03, и я советую вам приехать минут за 40.

Стоя перед ним, я ждал, опираясь о конторку и оглядываясь; да, это был тот самый человек, и все же это было самое обыкновенное туристское бюро: большие яркие плакаты на стенах, металлические этажеры с проспектами, печатные расписания под стеклом на конторе. Вот на что это похоже и ни на что другое, подумал я и опять почувствовал себя дураком.

– Чем могу помочь вам? – Высокий, седеющий человек за конторкой положил трубку и улыбался мне, а я вдруг начал сильно нервничать.

– Вот что… – Я выгадывал время, расстегивая пальто, потом вдруг снова взглянул на этого человека и сказал: – Я хотел бы… уйти!

“Слишком торопишься, дурень, – сказал я себе. – Не спеши!” Почти со страхом следил я, какое впечатление произвели мои слова, но этот человек даже глазом не моргнул.

– Ну что же, мест, куда уйти, много, – вежливо заметил он, достал из стола узкий, длинный рекламный буклет и положил его передо мной. “Летите в Буэнос-Айрес, в Другой Мир!” – гласили две строчки светло-зеленых букв на обложке.

Я посмотрел буклет – достаточно долго, чтобы соблюсти вежливость. Там был изображен большой серебристый самолет над ночной гаванью, луна, отразившаяся в воде, горы на заднем плане. Потом я покачал головой. Говорить я боялся, боялся, что скажу не то.

– Может быть, что-нибудь поспокойнее? – Он достал другую рекламку; толстые, старые древесные стволы, освещенные косо падающим солнцем, поднимались высоко вверх. Девственные леса Мэна, железная дорога Бостон-Мэн. – Или вот, – он положил на стол третий буклет. – Бермуды, там сейчас хорошо. – На нем было написано: “Бермуды, Старый Свет в Новом”.

Я решил рискнуть.

– Нет, – сказал я, покачав головой. – Я, собственно, ищу постоянное место. Новое место, где бы можно было поселиться и жить. – Я взглянул ему прямо в глаза. – До конца жизни. – Тут мои нервы не выдержали, и я попытался придумать себе путь к отступлению.

Но он только приятно улыбнулся и сказал:

– Думаю, что мы могли бы вам в этом помочь. – Он наклонился через конторку, облокотившись на нее и сложив ладони вместе; вся его поза говорила, что он может уделить мне сколько угодно времени. – Чего вы ищете? Чего вы хотите?

Я перевел дыхание, потом сказал: – Избавиться.

– От чего?

– Ну… – Я замялся, так как никогда еще не выражал этого в словах. – От Нью-Йорка, пожалуй. И от городов вообще. От тревоги. И страха. И от того, о чем я читаю в газетах. От одиночества. – Теперь я уже не мог остановиться: я знал, что говорю лишнее, но слова лились сами собой. – От того, что я никогда не делаю, что мне хотелось бы. От необходимости продавать свою жизнь, чтобы жить. От самой жизни – по крайней мере от такой, какая она сейчас. – Я взглянул ему прямо в лицо и закончил тихо: – От всего мира.

Он откровенно разглядывал меня, всматриваясь в мое лицо, не притворяясь, будто занят чем-нибудь другим, и я знал, что сейчас он покачает головой и скажет: “Мистер, вы бы лучше пошли к врачу”. Но он не сказал этого. Он продолжал смотреть, изучая теперь мой лоб. Это был рослый человек с короткими вьющимися седоватыми волосами, с очень умным, очень ласковым морщинистым лицом; он был такой, какими должны выглядеть священники или должны выглядеть все отцы.

Он перевел взгляд, чтобы заглянуть мне в глаза и еще глубже; рассмотрел мой рот, подбородок, линию челюсти, и я вдруг понял, что он без всякого труда узнает обо мне многое, больше, чем знаю я сам. Вдруг он улыбнулся, положил локти на конторку, слегка поглаживая одной рукой другую.

– Любите ли вы людей? Говорите правду, потому что я узнаю, если вы что-нибудь скроете.

– Да. Но мне трудно чувствовать себя с ними свободно, быть самим собою и сдружиться с кем-нибудь.

Он серьезно кивнул, соглашаясь.

– Можете ли вы сказать, что вы – вполне порядочный человек?.

– Вероятно. Я так думаю, – пожал я плечами.

– Почему?, – Я криво улыбнулся; на это было трудно ответить.

– Ну, по крайней мере, когда бываю не таким, я обычно об этом жалею.

Он ухмыльнулся и подумал одну-две минуты. Потом улыбнулся – слегка просительно, словно собираясь сказать не слишком удачную шутку.

– Знаете ли, – небрежно произнес он, – к нам иногда приходят люди, которым как будто нужно почти то же, что и вам. Так что мы просто ради забавы…

У меня дух захватило. Именно так, мне сказали, он и должен говорить, если решит, что я мог бы подойти.

– …сочинили один проспект. Мы даже напечатали его. Просто для развлечения, для случайных клиентов вроде вас. Так что я попрошу вас просмотреть его, если это вас интересует. Мы не хотим, чтобы это стало широко известно.

Я едва мог прошептать: “Меня интересует”.

Он порылся внизу, достал узкую, длинную книжечку, такой же формы и размеров, как и все прочие, и подтолкнул ее по стеклу ко мне.

Я взглянул, подвинул ее к себе кончиком пальца, почти боясь прикоснуться к ней. Обложка была темно-синяя, цвета ночного неба, а у верхнего края была белая надпись: “Посетите прелестную Верну!” Синяя обложка была усыпана белыми точками, звездами, а в левом нижнем углу был изображен шар, планета, наполовину окутанная облаками. Вверху справа, как раз под словом “Верна” виднелась звезда крупнее и ярче других; от нее исходили лучи, как от звездочек на новогодней открытке. Внизу обложки была надпись: “Романтичная Верна, где жизнь такова, какой она должны бы быть”. Стрелка рядом показывала, что нужно перевернуть страницу.

Я перевернул. Проспект был как большинство проспектов: были картинки и текст, где говорилось не о Париже, Риме или Багамских островах, а о Берне. Напечатан он был просто замечательно; картинки как живые. Вы видели когда-нибудь цветные стереофотографии? Ну так это было похоже на них, только лучше, гораздо лучше. На одной картинке была видна роса, сверкающая на траве, и она казалась влажной. На другой – ствол дерева словно выступал из страницы, и даже странно было чувствовать под пальцем гладкую бумагу, а не шершавость коры. Крохотные лица людей на третьей картинке только что не говорили: губы у них живые, глаза блестели, кожа как настоящая; и, глядя на картинки, казалось невероятным, что люди на них не шевелятся и не разговаривают.

Я рассматривал большую картинку, занимавшую верхнюю часть разворота. Это был словно снимок с вершины холма; видно было, как от самых ваших ног склон уходит далеко вниз, в долину, а потом снова поднимается по другуло ее сторону.

Склоны обоих холмов покрыты лесом, и цвет их великолепен; целые мили величавых зеленых деревьев, и этот лес – девственный, почти нетронутый. Далеко внизу, на дне долины, извивалась речка, она почти вся голубела, отражая небо; там и сям, где течение преграждали массивные валуны, вскипала белая пена; и снова казалось, что стоит только присмотреться получше – и увидишь, как вода бежит и блестит. На полянах возле речки виднелись домики, то бревенчатые, то кирпичные или глинобитные. Подпись под картинкой гласила кратко: “Колония”.

– Интересно шутить с такими вещами, – произнес человек за конторкой, кивнув на проспект у меня в руках. – Нарушает однообразие. Привлекательное место, не правда ли?

Я мог только тупо кивнуть, снова опуская глаза на картинку, потому что она говорила гораздо больше, чем на ней было изображено. Не знаю почему, но при виде этой лесистой долины начинало казаться, что вот такой была когда-то Америка. И чувствовалось, что это – только часть целой страны, покрытой еще нетронутыми, неповрежденными лесами, где струятся еще незамутненные реки; что вот такую картину когда-то видели в Кентукки, в Висконсине и на старом Северо-Западе люди, последний из которых умер более ста лет назад. И казалось, что если вдохнуть этого воздуха, то он окажется слаще, чем где бы то ни было на земле за последние полтораста лет.

Под этой картиной была другая, изображавшая человек шесть или восемь на берегу, – может быть, у озера или у реки с верхней картинки. У самого берега плескались, сидя на корточках, двое детей, а на переднем плане, стоя на коленях или присев на корточки, полукругом расположились на золотистом песке взрослые. Они беседовали, некоторые курили, а у большинства были в руках чашки с кофе; солнце светило ярко, было видно, что воздух свеж и что время утреннее, тотчас после завтрака. Они улыбались, одна женщина говорила, остальные слушали. Один из мужчин приподнялся, чтобы запустить рикошетом по воде камешек. Наверное, они проводят на этом берегу минут двадцать после завтрака перед тем, как идти на работу, и все они – друзья и собираются здесь ежедневно. Ясно было, говорю вам, ясно, что все они любят свою работу, какова бы она ни была, что в ней нет ни спешки, ни принуждения. И что… ну, пожалуй, это и все. Просто очевидно, что каждый день после завтрака эти люди проводят беспечно с полчаса, сидя и беседуя на этом удивительном берегу под утренним солнцем.

Я никогда еще не видел таких лиц, как у них. Люди на этой картинке – приятной, более или менее привычной внешности.

Одни были молоды, лет по двадцать или чуть больше, другим уже за тридцать; одному мужчине и одной женщине, казалось, лет по пятьдесят. Но у двоих самых младших на лице не было ни морщинки, им не пришло в голову, что они родились здесь и что это такое место, где никто не знает ни тревог, ни страха.

У старших на лбу и вокруг рта морщины и складки, но казалось, что они не углубляются больше, словно зажившие, здоровые шрамы. И на лицах у самой старшей четы выражение, я сказал бы, постоянной беспечности. Ни в одном лице ни следа злобы; эти люди были счастливы. И даже больше того, они счастливы день за днем, долгие годы, они всегда будут счастливыми и знают это.

Мне захотелось присоединиться к ним. Со дна моей души поднялось самое страстное, самое отчаянное желание быть там, на этом берегу, после завтрака, с этими людьми, – и я едва мог сдержаться. Я взглянул на человека за столом и попытался улыбнуться.

– Это… очень интересно…

– Да. – Он ответил мне улыбкой и покачал головой. – Бывает, что клиенты так заинтересовываются, так увлекаются, что не могут говорить ни о чем другом. – Он засмеялся. – Они даже хотят узнать подробности, цену, все!

Я кивнул, чтобы показать, что понимаю и соглашаюсь с ними.

– И вы, наверно, сочинили целую историю под стать вот этому? – Я взглянул на проспект, который держал в руках.

– Конечно. Что вы хотели узнать?

– Вот эти люди, – тихо сказал я, прикоснувшись к картинке, изображавшей группу на берегу. – Что они делают?

– Работают. Каждый работает. – Он достал из кармана трубку. – Они попросту живут, делая то, что им нравится. Некоторые учатся. В нашей истории говорится, что там прекрасная библиотека, – прибавил он и улыбнулся. – Некоторые занимаются сельским хозяйством, другие пишут, третьи мастерят что-нибудь. Большинство из них воспитывают детей, и, ну, словом, все делают то, чего им действительно хочется.

– А если им ничего не хочется?

Он покачал головой:

– У каждого есть что-нибудь, что ему нравится делать. Просто здесь так не хватает времени, чтобы определить это. – Он достал кисет и принялся набивать себе трубку, облокотившись на стол, серьезно глядя мне в лицо. – Жизнь там проста и спокойна. В некоторых отношениях – в хорошем смысле – она похожа на жизнь первых ваших поселенцев, но лишена тяжелой, нудной работы, рано убивавшей человека. Там есть электричество. Есть пылесосы, стиральные машины, канализация, современные ванные, современная, очень современная медицина. Но там нет радио, телевидения, телефонов, автомобилей. Расстояния невелики, а люди живут и работают небольшими общинами. Они выращивают или выделывают все или почти все, что им нужно. Развлечения у них свои, и развлечений много, но они не покупные, ничего такого, на что нужно покупать билет. У них бывают танцы, карточные игры, свадьбы, крестины, дни рождения, праздники урожая. Есть плаванье и всевозможные виды спорта. Бывают беседы, много бесед, полных смеха и шуток. Бывает много визитов, и званых обедов, и ужинов, и каждый день бывает заполнен и проходит хорошо. Там нет никакого принуждения – экономического или социального – и мало опасностей. Там каждый счастлив – мужчина, женщина или ребенок. – Он улыбнулся. – Разумеется, я повторяю вам текст нашей маленькой шутки. – Он кивнул на проспект.

– Разумеется, – прошептал я и перевернул страницу.

Подпись гласила: “Жилища в колонии”, и действительно там было с десяток или больше интерьеров, вероятно, тех самых домиков, которые я видел на первой картинке, или подобных им.

Это гостиные, кухни, кабинеты, внутренние дворики. Во многих домах обстановка была в раннеамериканском стиле, но выглядела какой-то… скажем, подлинной, словно все эти качалки, шкафы, столы и коврики были сделаны руками самих обитателей, которые тратили на них свое время и делали их старательно и красиво. Другие жилища были современны по стилю, а в одном чувствовалось явное восточное влияние.

Но у всех была одна явственная и безошибочная общая черта. При взгляде на них чувствовалось, что эти комнаты действительно были родным очагом, настоящим домом для тех, кто в них жил. На стене одной из гостиных, над каменным камином, висела вышитая вручную надпись “Нет места лучше, чем дома”; и в этих словах не было ничего нарочитого или смешного, они не казались старомодными, перенесенными из далекого прошлого; они были не чем иным, как простым выражением подлинного чувства и факта.

– Кто вы? – Я поднял голову от проспекта, чтобы взглянуть человеку в глаза.

Он раскуривал трубку, не торопясь, затягиваясь так, что пламя спички всасывалось в чашечку, поднял на меня глаза.

– Это есть в тексте, – произнес он, – на последней странице. Мы – обитатели Верны, то есть первоначальные обитатели, – такие же люди, как и вы. На Верне есть воздух, солнце, вода и суша, как и здесь. И такая же средняя температура. Так что жизнь развивалась у нас совершенно так же, как и у вас, только немного раньше. Мы – такие же люди, как и вы; есть кое-какие анатомические различия, но незначительные. Мы читаем и любим ваших Джемса Тербера, Джона Клейтона, Рабле, Аллена Марпла, Хемингуэя, Гримма, Марка Твена, Алана Нельсона. Нам нравится ваш шоколад, которого у нас нет, и многое из вашей музыки. А вам понравилось бы многое у нас. Но наши мысли, наши высочайшие цели, направление всей нашей истории, нашего развития – все это сильно отличается от ваших. – Он улыбнулся и выпустил клубы дыма. – Забавная выдумка, не так ли?

– Да. – Я знал, что это прозвучало резко, и не стал тратить время на улыбку. Я не мог сдержать, себя. – А где находится Верна?

– Много световых лет отсюда, по вашему счету.

Я почему-то вдруг рассердился.

– Довольно трудно попасть туда, не правда ли?