Текст книги "Белая дама"

Автор книги: Генри Ландау

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Имена, адреса и организационные детали редко доверялись бумаге. Если это и приходилось делать, мы прибегали к шифру. «Белая дама» пользовалась при шифровке каким-либо общеизвестным или легко запоминающимся текстом. Так, например, в течение некоторого времени она пользовалась для этого молитвой «Отче наш». Каждая буква изображалась двумя цифрами, разделёнными запятой. Первая цифра указывала положение соответствующего слова в тексте, вторая – положение буквы в слове. Таким образом; буква «е» могла быть изображена цифрами 1,4; 3,3 или другими комбинациями цифр. Буквы, не содержавшиеся в тексте, обозначались специальной комбинацией цифр, которую приходилось заучивать на память. В молитве «Отче наш» не хватает всего пяти букв алфавита.

Чтобы усложнить систему шифровки, время от времени меняли текст. Порой «Белая дама» остроумно пользовалась печатными инструкциями на оборотной стороне удостоверения личности. По приказу немцев, жители всегда должны были иметь при себе эти удостоверения; таким образом, шифр был всегда налицо. Неудобство этой системы шифровки заключалось в том, что единое слово предателя дало бы немцам ключ к шифру.

В сношениях между «Белой дамой» и разведкой английского военного министерства в Голландии была установлена гораздо более сложная шифровальная система. Она заключалась в комбинации карманного словаря и столбца произвольно взятых цифр, записанных на узкой полоске картона, которая по длине соответствовала размеру страницы в словаре. Полоску картона прикладывали к страницам словаря с таким расчётом, чтобы против каждой цифры приходилось какое-нибудь слово. Чтобы зашифровать, например, слово «здесь», его нужно было найти в словаре, скажем, на странице 434; затем полоска картона прикладывалась к странице, и мы искали цифру, стоявшую против слова «здесь»; допустим, что эта цифра была 49, тогда цифра кода для слова «здесь» получалась 495431. Шифр мог быть усложнён путём умножения полученной цифры на какой-нибудь общий множитель, а также путём сложения с каким-нибудь определённым числом или вычитания из него. Таким образом, шифр был настолько сложен, что мог считаться не поддающимся расшифровке без ключа. Для обозначения фамилий, адресов и военных терминов, отсутствующих в словаре, мы пользовались сеткой [51] из вертикальных и горизонтальных линий. Так, если буква «а» приходилась на первую черту по горизонтали и на третью по вертикали, она обозначалась цифрой 13, к которой прибавлялись четыре произвольных цифры, чтобы получилось шестизначное число. Специальное шестизначное число указывало в шифре на переход от словаря к сетке. Все эти условия страховали нас от разгадки шифра.

После принятия всех этих мер предосторожности оставалось позаботиться о том, чтобы случайные аресты среди пограничных агентов не распространялись на всю организацию «Белой дамы» через «почтовые ящики», С этой целью «Белая дама» возложила на свой отдел контрразведки, возглавляемый Нёжаном, связь с пограничными «почтовыми ящиками». Нёжану и его помощникам были знакомы подробности работы немецкой тайной полиции, как и настроения пограничного населения.

Будучи всегда начеку, Нёжан и его люди, наблюдавшие за «почтовыми ящиками», быстро обнаруживали ту предварительную слежку, которая постоянно предшествовала арестам. Передача донесений «Белой дамы» из секретариата этой организации в «почтовые ящики» поручалась одному из участников контрразведывательного отдела Нёжана. Как только возникали малейшие опасения насчёт возможности арестов, этот единственный представитель «Белой дамы», известный обслуживающему персоналу «почтовых ящиков», немедленно укрывался в надежном убежище. Это ответственное поручение выполнял Сюрлемон, известный под кличкой «Леон».

Так было обеспечено спокойствие на долгие месяцы. На границе случались аресты. Но обычно это были удары вслепую: например, задерживали лиц, слишком часто появлявшихся подле пограничных заграждений. Нередко немцы задерживали наших агентов, занимавшихся, помимо основной работы, передачей почты с фронта или помогавших скрываться беженцам. Хотя мы категорически запрещали нашим агентам такую побочную работу, многие из них поддавались искушению дополнительно заработать.

Принятые нами меры предосторожности вполне себя оправдывали. Как мы расскажем ниже, незадолго до заключения перемирия немецкая тайная полиция перехватила на границе донесения «Белой дамы». Началось энергичное следствие, и только мудрая осторожность спасла «Белую даму» от, казалось, неминуемого разгрома. [52]

Глава VIII. Немецкая тайная полиция

Заглянем теперь за кулисы немецкого лагеря, чтобы получить представление о силах, боровшихся против «Белой дамы».

Германская контрразведка на оккупированных территориях была подчинена военным властям. Ею занимались две организации: тайная полевая полиция (Geheime Feldpolizei) и центральное полицейское управление (Zentralpolizeistelle).

Тайная полевая полиция была полицией германских действующих частей. Поскольку расположение немецких армий оставалось неизменным в течение почти всей войны, каждая часть тайной полевой полиции ведала определённым районом. Так, например, тайная полевая полиция 4-й германской армии действовала в районе Гента, тайная полевая полиция 7-й армии – в районе Лилля. В своей совокупности эти районы составляли фронтовой тыл. Органы полевой тайной полиции при различных армейских штабах подчинялись центральному бюро, руководившему их деятельностью. Начальником этого бюро, главой всей полевой тайной полиции, был Бауэр. Его управление находилось при германском генеральном штабе в Шарлевилле.

Центральное полицейское управление помешалось в Брюсселе и находилось при штабе германского генерал-губернатора фон-Биссинга. Оно действовало на той части оккупированной территории, которая не входила в сферу тайной полевой полиции, т. е. во всех тыловых районах Бельгии, в частности в районах, прилегавших к бельгийско-голландской границе. Центральное полицейское управление контролировалось не только штабом генерал-губернатора, но и полковником Николаи, руководителем всей германской военной разведки. Управление полковника Николаи составляло секцию III-Б германского главного генерального штаба. Начальником центрального полицейского управления в Бельгии был капитан Имгоф, занимавшийся главным образом административными делами; контрразведывательная работа возглавлялась капитаном Кольмейером. Большинство арестов наших разведчиков в. Бельгии было произведено центральным полицейским управлением, а не тайной полевой полицией. Это объясняется тем, что и зона бельгийско-голландской границы и руководящие центры [53] всех организаций союзной разведки находились в районе действия центрального полицейского управления.

Территория, состоявшая под наблюдением центрального полицейского управления, была разбита на четыре округа: Антверпенский, Лимбургский, Намюрский и Брабантский. Окружные отделы центрального полицейского управления в свою очередь распадались на ряд местных полицейских управлений или постов тайной полиции. Обычно «Белая дама» сталкивалась с постами тайной полиции, находившимися в Льеже, Брюсселе и Антверпене.

Начальником полицейского управления в Льеже был лейтенант Ландверлен, о котором мы уже упоминали в связи с арестом Ламбрехта. Мне ещё придётся говорить о нём ниже. В Брюсселе было три поста тайной полиции; они назывались секциями «А», «В» и «С».

Немецкая тайная полиция действовала в четырёх направлениях: слежка на границе; контроль над населением с помощью суровых полицейских законов; наблюдение за внутренними районами оккупированной территории и, наконец, использование предателей. Заряжённые электричеством проволочные заграждения на бельгийско-голландской границе и умелая слежка позволяли немецкой тайной полиции либо арестовывать разведчиков при попытке перейти границу, либо отрезать их от базы в Голландии.

В глубинных районах страны немецкая полиция ввела удостоверения личности и пропуска даже для поездок на ближние расстояния. Немцы широко практиковали также обыски в домах, внезапные облавы на железнодорожных станциях, в кафе, трамваях, на улицах. Иногда поддельное удостоверение личности или отсутствие пропуска на Проезд становилось отправной точкой для следствия, приводившего к разоблачению разведчика. Особенно строгое наблюдение было установлено во всех военных центрах, где тотчас же арестовывались лица, вызывавшие малейшее подозрение. Все дома, где могли быть установлены наблюдательные железнодорожные посты, находились под тщательным присмотром.

Но тайная полиция была достаточно сообразительна, чтобы понять недостаточность одних этих мер. Население вскоре научилось распознавать сыщиков из числа самих немцев, даже тех, которые перед войной годами жили в Бельгии или во Франции и выдавали себя за бельгийцев или французов. Тогда немцы прибегли к орудию, бывшему в ходу с незапамятных времён, – к использованию агентов-провокаторов. [54] Эти предатели, навербованные из подонков французского и бельгийского населения, были виновниками арестов, по крайней мере, в девяноста случаях из ста. Всякий, даже самый мелкий, полицейский пост располагал пятью-шестью осведомителями, шпионившими за своими соседями и прислушивавшимися ко всевозможным слухам. Подчас даже безобидный слух приводил к аресту того или иного лица. Аресты, конечно, всегда производились полицейскими, а личность провокатора по возможности скрывалась.

Агенты-провокаторы действовали успешно на всей территории Бельгии, но самый богатый урожай они снимали в Голландии. Здесь органы союзной разведки, отрезанные от оккупированной территории и непрерывно подстёгиваемые своими штабами в Англии и по Франции, часто попадались на удочку этих предателей. Нередко в разведывательные органы союзников являлись подосланные немцами личности с донесениями, перехваченными при аресте пограничного курьера; провокаторы, пользуясь перехваченными документами, пытались втереться в доверие и заменить арестованного. Легко вообразить, к каким трагическим последствиям приводил удавшийся обман.

Когда тайная полиция обнаруживала разведчика, она не сразу предпринимала арест, а следила за своей жертвой до тех пор, пока не выявляла её связей. Сыщики устраивали засаду в доме подозреваемого лица; и всякий, кто имел несчастье явиться в этот дом, должен был доказать свою невиновность прежде, чем ему возвращали свободу. По отношению к арестованным применялись методы «третьей степени»: наркотические средства, бесконечные допросы и, наконец, пытки. Провокаторы действовали и в тюрьмах. Измученный пытками заключённый часто становился лёгкой добычей для этих негодяев, выдававших себя за его товарищей по несчастью или за священников.

В качестве примера я приведу историю одного из таких провокаторов. Почти все они были французами или бельгийцами, но я расскажу о немце Гансе Глимме, так как он был самым зловредным из них.

Однажды утром, в конце 1916 года, лейтенант Берган, стоявший во главе полицейского поста «В» в Брюсселе, передал своему помощнику Пинкгофу на расследование донесение осведомителя. Сперва Пинкгоф не проявил особого интереса к этому донесению. Осведомитель обвинял Дольна, начальника бельгийской полиции в Аудергеме, [55] в содействии беженцам, стремившимся перебраться в Голландию. Пинкгоф подумал, что какой-нибудь бывший заключённый пытается свести счёты с начальником полиции. Расследование было поручено одному из второстепенных агентов.

Однако события приняли неожиданный оборот. Агент вернулся к Пинкгофу с сенсационным известием, что донесение соответствует действительности и что в доме Дольна скрывается бежавший из плена русский офицер, граф Иван Потоцкий. Пинкгоф немедленно взялся за дело. Дом был взят под наблюдение, а Дольн и «русский граф» были арестованы.

При последовавшем допросе «граф Потоцкий», к крайнему изумлению Дольна, объявил себя Гансом Глиммом, дезертиром из германской армии. Он выдал себя за русского, чтобы внушить симпатию Дольну и заручиться его помощью.

Но «граф Потоцкий», высокопоставленный русский офицер, представлял для Пинкгофа гораздо больший интерес, чем Ганс Глимм, дезертир. Поэтому арестованный был привлечён к ответственности и заключён в брюссельскую тюрьму Сен-Жиль в качестве графа. Однако вскоре обнаружилось, что Глимм бесспорно является немецким дезертиром, сыном начальника станции в маленьком городке близ Берлина. Тогда Пинкгоф решил: раз Глимм сумел провести Дольна, он будет нам полезен в качестве агента-провокатора. Ничего лучшего Глимм и не требовал: ему представлялась возможность заслужить прощение немецких военных властей, а главное, он всё же достигал своей первоначальной цели – избегнуть службы на передовых позициях.

Глимм был низенький, коренастый брюнет, с выдающимися скулами, орлиным носом, маленькими усиками и аристократическими манерами. В течение нескольких лет он работал в Париже официантом и отлично изучил французский язык. Немудрено, что ему удавалось выдавать себя за француза.

Его стали подсылать к заключённым в роли священника. Он внимательно выслушивал всяческие признания и всегда охотно брался передать на волю письмо или устное Сообщение. Иной раз он появлялся в камере в качестве своего брата-заключённого. В таких случаях перед тем, как водворить его – камеру, раздавались звуки ударов, стоны и возгласы: «грязный шпион!» [56]

Многие заключённые попадались на эту удочку. Лишь те, которые были знакомы с методами тайной полиции, награждали «заключённого» бранью или попросту отказывались разговаривать с ним. Число жертв Ганса Глимма росло. Однажды начальство в Брюсселе даже одолжило его антверпенской тайной полиции. Услуги этого провокатора оплачивались хорошо. Если ему удавалось раскрыть целую группу, его мзда достигала тысячи марок. Но сливки снимал сам Пинкгоф. Его пожаловали «железным крестом», а потом назначили начальником тайной полиции в Бухаресте.

И другие немецкие сыщики, владевшие французским языком, не без успеха выдавали себя за французов или бельгийцев. Примером может служить Жан Бюртар. Эльзасец по происхождению, он жил в Париже много лет и даже мог свободно изъясняться на парижском арго. Неудивительно, что еще накануне войны он был завербован в немецкую тайную полицию. В 1913 году он выкрал в одном из фортов Вердена снаряд секретной конструкции, введённый тогда во французской артиллерии. Это был смелый акт. В то время как его сообщник отвлёк внимание часового, стоявшего у склада с боеприпасами, Бюртар проскользнул в склад и сумел похитить снаряд. В начале войны Бюртар был послан с секретным поручением во Францию, но, скомпрометированный там, был переведён в Брюссель. С 1915 года он работал в брюссельской полиции, в секции «А», под руководством лейтенанта Шмидта. Действуя под вымышленными именами Поля Форстера и Поля Лефевра, Бюртар выдавал себя за бельгийца, обладающего обширными связями в Голландии. Он вошёл в доверие к мэру одного из крупных городов оккупированной Франции и получил большой подряд на закупки в Голландии. Вооружённый официальным письмом от мэра с печатью муниципалитета и немецкой проездной визой, полученной якобы по ходатайству мэра, Бюртар появился в Голландии, где документы открыли ему доступ в органы союзной разведки. О последовавших арестах я расскажу в другой главе.

В Антверпене немцы содержали специальную школу шпионажа и пункт по вербовке агентов, засылаемых в союзные страны. Немецкая контрразведка покрыла своей сетью всю оккупированную территорию: в каждом селении имелся полицейский пост. На содержании тайной полиции состояло несколько тысяч агентов. Таковы были внушительные [57] размеры аппарата германской контрразведки. Он был достаточно велик, чтобы наблюдать за несколькими миллионами бельгийского населения.

Нередко немецкой тайной полиции удавалось наносить Чувствительные удары органам союзной разведки, но порой она делала грубые ошибки. Ей мешали отсутствие должного сотрудничества и конкуренция между различными полицейскими управлениями. Каждое из них стремилось выслужиться и было склонно действовать на свой страх и риск. Такая же рознь существовала между всеми тремя секциями тайной полиции в Брюсселе. Часто немецкую полицию обманывали «двойные агенты», работавшие одновременно для обеих сторон: не всегда можно полагаться на информацию, купленную за деньги.

Глава IX. За тюремными стенами

Вернёмся назад, к началу 1916 года, когда произошли события, сыгравшие важную роль в истории «Белой дамы». Речь идёт об истории Мари Биркель, Фокено и Крёзена.

Имена Фокено и Крёзена были хорошо известны немецкой тайной полиции уже в начале войны. Оба они доставили много хлопот немцам не только в качестве разведчиков, но и в качестве диверсантов. Во главе небольшой группы смельчаков они взрывали мосты и создавали постоянную угрозу немецким часовым на путях сообщения в Бельгии. Несколько участников этой группы было арестовано, а остальные бежали через границу в Голландию. Поступив во французскую разведку, Фокено и Крёзен стали организаторами разведки на оккупированных территориях.

Эти люди хорошо сработались. Несмотря на различие характеров и внешности, они дополняли друг друга. Француз Фокено, брюнет, невысокого роста, казался на первый взгляд хилым и болезненным, но его спокойное, умное лицо свидетельствовало о большом самообладании. Бельгиец Крёзен, великан, атлетического сложения, отличался железной решимостью и тонким умом.

Германская армия штурмовала Верден; генерал Жоффр подготовлял наступление на Сомме. В этот период союзники получали очень мало донесений от своих разведчиков [58] на оккупированной территории. Французская разведка требовала от Фокено и Крёзена энергичных действий.

Как раз тогда прибыла в Голландию юная французская учительница Мари Биркель. Вместе с другими беженцами её направили к Фокено для опроса. Фокено был восхищён её серьёзностью, хладнокровием, смелостью её побега из Ирсона. Она вызвалась вернуться на родину в качестве разведчицы. Фокено колебался: ему не хотелось посылать девушку навстречу новым, еще большим опасностям. Но Мари стояла на своём, Крёзен её поддержал. Скрепя сердце, Фокено согласился. Мари обещала организовать наблюдательный железнодорожный пост на линии Ирсон – Мезьер; союзная разведка уже давно к этому стремилась.

Однако Фокено и Крёзен поторопились. Лучшие проводники французской разведки находились в это время в Бельгии, свободным был лишь голландец Бертрам, контрабандист из района Маастрихта. Фокено и Крёзен знали, что не следовало давать ответственного поручения неиспытанному лицу. Но через пару суток должны были наступить лунные ночи, и они решили не откладывать дела. Таким образом, Мари была поручена Бертраму, который взялся провести её через пограничные заграждения в Лье. И действительно, он перевёл ее через границу, но с ведома немецкой тайной полиции.

В Льеже Мари быстро убедилась в том, что она выдана и что за ней следят сыщики. Она проявила исключительную осторожность. Ей был известен адрес «почтового ящика» в Льеже, откуда Фокено обещал забирать её донесения. Все её заботы свелись к тому, чтобы не выдать этой явки. Поняв, что сама не может рассчитывать на спасенье, она спокойно ожидала ареста в маленькой гостинице, и которой остановилась. Слежка ни к чему не привела, но Мари была арестована и заключена в льежскую тюрьму Сен-Леонар. Немцы пытались вырвать у француженки нужные им сведения, но Мари стойко молчала.

Впрочем, Кольмейер, начальник немецкой контрразведки в Брюсселе, решил поймать с помощью Бертрама более крупную дичь. По истечении месяца, когда снова наступили безлунные ночи, Бертрам получил поручение вернуться в Голландию. В случае успеха ему была обещана большая сумма.

Бертрам нагло принес Фокено письмо из Бельгии. В этом письме курьер, связывавший льежский «почтовый ящик» Фокено [59] с границей, сообщал об исчезновении Мари. Фокено и Крёзен могли предполагать только то, что она арестована. Фокено был особенно взволнован участью Мари и обвинял себя в том, что доверил её неиспытанному проводнику-голландцу.

– Что вы сделали с девушкой, которую я вам поручил? – угрожающе спросил Фокено Бертрама. – Отчего вы не доставили ее в Льеж? Бертрам повернулся к выходу.

– Если вы мне не верите, – угрюмо огрызнулся он, – Я уйду.

Фокено знал, что его единственная надежда узнать что-то о судьбе Мари связана с этим человеком. Он вернул его с порога.

– Мы ничего не знаем о девушке, – сказал он, – я тревожусь за неё; не обращайте внимания на мои слова.

Бертрам заранее приготовил целую историю. Он рассказал, будто бы при расставании дал ей адрес маленького кафе в Льеже, владелец которого состоял его компаньоном. (Проводники брали по 500 франков с каждого человека, доставлявшегося ими через границу, и у них всегда был компаньон, находивший им клиентов.) Девушка, по словам Бертрама, появилась в льежском кафе три дня назад и просила доставить её к границе. Она ничем не объяснила своего появления, и он не стал задавать ей никаких вопросов. Проводник напомнил Фокено, что тот сам не велел ему спрашивать её о чём-либо или наводить о ней справки стороной. Сейчас Мари якобы скрывается поблизости от границы, и в эту ночь назначила Фокено и Крёзену свидание у проволочных заграждений.

Фокено и Крёзен теперь уже подозревали Бертрама в иных проделках, но они не могли попросту отмахнуться от его истории. К тому же Бертрам обещал, что свидание состоится по эту сторону границы, а на голландской территории они чувствовали себя в безопасности.

В ночь на 30 июня 1915 года Фокено и Крёзен предприняли роковую поездку на границу. Обещанное свидание должно было состояться возле деревни Эйсден, в маленькой роще у самых проволочных заграждений. Когда они добрались в темноте до этого глухого места, они почуяли что-то неладное. Но не успели схватиться за свои пистолеты, как были оглушены ударами по голове. Немецкие агенты, поджидавшие свои жертвы в кустах, в одно мгновение перетащили их через границу. Так произошло [60] грубое нарушение голландского нейтралитета, но немецкую контрразведку оно не беспокоило: ведь единственными свидетелями пограничной схватки были немецкие агенты.

Кольмейер не подозревал, что в льежской тюрьме Сен-Леонар Фокено и Крёзен наделают гораздо больше вреда немцам, чем в Голландии.

Прежде всего, узники решили сообщить голландскому правительству, что их арест был связан с нарушением голландского нейтралитета. Но как передать такое сообщение из тюрьмы?

Тюрьма Сен-Леонар была разделена на два отделения: в одном находились уголовные, арестованные бельгийской полицией, другое предназначалось для политических заключённых, арестованных немецкой тайной полицией. Пища для обоих отделений приготовлялась на общей кухне. Одним из поваров был Жозеф X., приговорённый к пяти годам тюремного заключения за кражу. Вместе со сторожем-немцем он обходил камеры и через решётку передавал пищу заключённым, немного погодя он приходил за посудой. Однажды Крёзену удалось за спиной тюремщика объяснить знаками Жозефу, что в недоеденном куске хлеба спрятана записка. Жозеф был, возможно, не совсем чист на руку, но он оказался добрым патриотом. Письмо попало в руки бельгийской монахини Мелани, имевшей в качестве духовного лица доступ к заключённым женщинам. Эта благородная женщина передала письмо голландскому генеральному консулу в Брюсселе.

Тем временем немцы судили Фокено и Крёзена за старые дела. Оба были приговорены к смертной казни. Крёзена даже успели перевести в Шартрёз, один из фортов льежской крепости, где обычно приводились в исполнение смертные приговоры. Он написал прощальные письма близким и даже увидел в окно своей камеры привезенный для него гроб. За шесть часов до назначенного срока, однако, приговор был приостановлен в связи с протестом голландского правительства. Сестра Мелани вовремя выполнила свою миссию! Крёзен был переведён обратно в тюрьму Сен-Леонар.

На месте Фокено и Крёзена нашлось бы немало людей, которые после таких испытаний стали бы образцовыми заключёнными, терпеливо ожидающими своего освобождения по окончании войны. Но Фокено и Крёзен поступили иначе. [61]

Среди немецких тюремщиков был солдат польского происхождения. Немцы обычно остерегались таких солдат; боясь измены с их стороны, они старались найти им применение подальше от передовых позиций. В данном случае такие опасения оказались оправданными. Солдат тюремной охраны Мариан Щесицкий был недоволен своим вынужденным пребыванием в рядах немецкой армии. Вскоре Фокено и Крёзен обнаружили, что Мариан Щесицкий готов стать их сообщником. Через него была установлена регулярная связь с двумя сестрами Веймерскирш, владелицами католической книжной лавки на улице Норне, в которой продавались, наряду с молитвенниками, Библиями и церковная утварь. Одна из сестёр была недавно освобождена из тюрьмы Сен-Леонар, где пробыла шесть месяцев в связи с обвинением в антигерманской пропаганде. В тюрьме она познакомилась с монахиней Мелани, Мари Биркель и Марианом Щесицким.

Бельгийцы – усердные католики, и «Белая дама» недаром походила на религиозный орден. Через книжную лавку сестёр Веймерскирш Фокено и Крёзен вошли в прикосновение с «Белой дамой». Обе сестры оказались участницами этой организации.

Человеку непосвящённому такой контакт между разведывательной организацией и двумя заключёнными, очутившимися в руках немцев, покажется верхом безумия. А между тем заключённые Фокено и Крёзен стали почти незаменимым звеном «Белой дамы».

К этому времени «Белая дама» разрослась и раскинула свою сеть по всей оккупированной территории Бельгии и Франции; в её состав входило уже свыше тысячи членов. Многие из них подверглись аресту; двое были расстреляны; четыре приговорены к смерти, но помилованы; восемь человек приговорены к пожизненным каторжным работам; пятеро сосланы; ряд заключённых находился к моменту перемирия в ожидании суда. Большинство арестованных участков «Белой дамы» прошло через тюрьму Сен-Леонар. Фокено и Крёзен имели возможность сообщать «Белой даме» обстоятельства, связанные с арестами её агентов, и оповещать её в случае необходимости о захвате полицией компрометирующих документов.

Эти сведения позволяли «Белой даме» своевременно изолировать свои скомпрометированные подразделения; подобная мера не раз спасала всю организацию от верного разгрома. Именно через Фокено и Крёзена «Белая дама» [62] узнала все подробности предательства Сен-Жоржа. Тайная полиция, разумеется, никогда не предъявила бы Дез-Оней и другим арестованным фотокопий перехваченной корреспонденции, знай она, что об этом тотчас же станет известно за стенами тюрьмы.

Значительное количество тюремных приговоров по сравнению со смертными приговорами, вынесенных агентам «Белой дамы», красноречиво свидетельствует о том, что защита арестованных была на должной высоте. С помощью тайной переписки через Фокено и Крёзена заключённые пользовались компетентной юридической консультацией. Ознакомившись с обстоятельствами ареста, «Белая дама» подробно инструктировала каждого заключённого о том, что отвечать на допросах. Благодаря этому заключённым нередко удавалось провести немцев.

Но Фокено и Крёзен, состояли в тайной переписке не только с «Белой дамой». Они переписывались и с храброй Мари, содержавшейся в женском отделении тюрьме Монахиня Мелани и поляк Мариан охотно служили посредниками. Мелани было разрешено дважды в неделю посещать тюремные камеры. И хотя при этом постоянно присутствовал солдат немецкой охраны, Мари и самоотверженная Мелани научились ловко передавать друг другу записки. Вскоре Мари стала играть среди заключённых женщин ту же роль, какую Фокено и Крёзен играли в мужском отделении тюрьмы. Минуя Фокено и Крёзена, она установила прямую связь с «Белой дамой» через Мелани и Жюльетту Дельрюаль, дочь бельгийского директора уголовного отделения тюрьмы. Часто «Белая дама» получала подробный отчёт об аресте своей участницы уже в течение суток после её заключения в тюрьму Сен-Леонар. В срочных случаях Мари спускала на верёвке в ночное время из окна своей камеры на первом этаже записку Жюльетте Дельрюаль, спокойно прогуливавшейся в тюремном саду.

Мелани передавала корреспонденцию с риском для жизни. Она же тайком проносила заключенным пищу и оказывала им моральную поддержку. Впоследствии она была скомпрометирована, но вовремя скрылась. «Белая дама» помогла ей бежать в Голландию. Мелани перебралась через границу, спрятанная в трюме баржи. [63]