Текст книги "Бармалей и Снегурочка (СИ)"

Автор книги: Геннадий Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

– Ну, как, житель... – леший, задрав бороденку, почесал под ней. – Хотя, уф, житель, конечно. Но он еще и берендей.

– Ну, берендей, и что? У нас, в Берендейске, почитай, все берендеи.

– Это не то! Что ты, касатик! Гредень берендей в старинном, в изначальном понимании. То есть...

– Кудесник он! Колдун и мррразззь!

– Лютик, ты все-таки, держи себя в лапах! Хорошо? Мы еще толком ничего не знаем!

– Так узнаем!

– Это конечно! Узнать, у нас в плане под первым пунктом стоит.

– Так, а анчутка тут при чем? – вновь попытался направить разговор Бармалей. – Объясните кто-нибудь.

– О, анчутка! – откликнулась Ягодинка Ниевна. – Во-первых, знаешь ли ты, молодец, кто такой этот анчутка есть? Не знаешь, вот видишь. Теперь о них мало кто слышал, а в прежние времена анчутки по всей земле русской жили. И много. Беды от них случалось в избытке, поскольку главной забавой этих злобных духов всегда было вредить людям. А то и вовсе их жизни лишать. Они не только людям, но и нам всячески вредили, такие подлые. Вот их всех, в конце концов, да и повывели. За их подлость и дурной нрав. Чтоб добрым людям и всем остальным не гадили.

– Их самих со свету сжили. Между прочим, мряу, это кошачья заслуга. Без котов с ними никто никогда не справился бы. Анчутка только кота рядом учует, так бегом без оглядки, как черт от ладана.

– Но в нашем волшебном лесу, уф, несколько еще осталось! И один у Гредня как раз в услужении был.

– Беспяточный. Сказывают, будто ему волк пятки откусил. Как увидишь в лесу следы без пяток, можешь не сомневаться – анчутка проходил.

– Про это все в лесу знают, уф... А ведь анчутка этот может, кем угодно представиться, любым человеком или зверем.

– Да уж, зверрем. Только следы у него все равно без пяток будут.

– А он в валенках по зиме ходит, не очень-то и отличишь. Зато он тени не отбрасывает, вот. Так это мы все тут такие, уф.

– Но больше всего он любит вихрем представляться. Как увидишь, где по поверхности вихрь несется, можешь не сомневаться – он. Анчутка.

– Хорошо, а как они с Греднем сошлись? Гредень что, тоже злой дух?

– Да нет, нормальный он мужик.

– Фи! Что в нем нормального? Ни манер, ни обхождения с дамами. Хам!

– Мраззззь!

– Нормальный, нормальный, – стоял на своем леший. – По крайней мере, он зла попусту не творит. И еще он, между прочим, кукол-берендеек делать мастак. О, в этом он мастер, уф...

– А анчутка?

– Анчутка у него в услужении. По-научному это называется – дух-фамильяр.

– Откуда, мрр, знаешь?

– Да от тебя и услышал! Ты же у нас – кот ученый!

– Это веррно, я. Поэтому я знаю, что получить анчутку можно из снесенного петухом яйца. Только так. Колдуну это, в общем, не сложно.

– Ну, конечно! А где петуха такого взять, чтобы яйца нес? Уф! Вообще-то, петух, который яйца несет, это уже курица.

– Ты, леший, ничего не понима-аешь...

– За что же, за какие посулы анчутка этот Гредню служить стал? Ведь не обязан. Не иначе что-то тот ему пообещал?

– Известно, что! Пятки он ему пообещал обрратно к ногам приделать, чтобы не нужно было их в валенки прятать.

– Тень тоже пообещал его научить отбрасывать. Чтобы, уф, и вовсе неотличимый стал от нас, нормальных.

– Доррого! Ничего! За все ответит, за все! Мерррзавец!

– С анчуткой водиться – вот уж точно фи! Я вам говорю!

– Я так понимаю, следует наведаться к этому Гредню и спросить у него прямо. Пусть ответ держит! И если виновен – пусть исправляет!

– Ну-да, ну-да. Надо, кто же против, – мамаша Фи выколотила трубку в пустое блюдо и, снова потянувшись рукой, сунула ее, Бармалей так и не заметил, куда. – Спросить надо, только не так все просто.

– Да у вас, я посмотрю, везде какие-то трудности!

– Это точно, – мамаша Фи вздохнула. – Везде трудности, а с Греднем особенные. Он ведь, чуть что, сразу медведем оборачивается. А с медведем кто же сладит? Какой вообще с медведем разговор!

– Вот черт! Нет, медведь нам не нужен!

– Я вам, уф, больше скажу! Нонеча, то есть прямо сейчас, Гредень, оборотившись медведем, спит себе спокойно в берлоге, что рядом с избой своей сам же и устроил. А сон его великан Волат охраняет. Этот не спит, потому что никогда не спит, а все ходит дозором вокруг той берлоги. Я про то, уф, достоверно знаю, потому, как и сам должность имею дозорную, во исполнение которой повсюду в лесу бываю. Я, уф, все вижу и все замечаю. Вот так вот!

– Погодите! Это что же получается? – всполошился Борис. – Вы хотите сказать, что нам придется в берлогу к медведю лезть? Чтобы разбудить его? Медведя?! И что, мне тоже придется?! – Он заметно побледнел, потом судорожно сглотнул и отрезал: – Как хотите, но я на такое не подписывался.

– Испугался, что ли? Фи! – мамаша наморщила нос.

– Я, вообще-то, на охоте ни разу не был. Тем более, на медвежьей. Не охотник я. Скрывать не буду, стремно! Даже больше, ссыкотно!

– Гредня по любому будить придется, потому, как без него ситуацию никак нам не развернуть. Не разрулить. Он ее создал, вот пусть сам завалы и разгребает. Только все одно тебе, касатик, придется с ним договариваться. Без тебя некому.

Борис сорвал шапку и ожесточенно поскреб затылок.

– Вот, блин! Влип! – сказал он с чувством. – Коварная вы женщина, бабуся!

– А ты, уф, думал! – поддержал хозяйку леший. – Красавицу от злодея вызволять, это тебе не хухры-мухры! Это, брат, испытание! Почище того, что наш котовский тебе причинил.

– Да уж! Ладно, давайте двигаться дальше. Картина вырисовывается такая, – подвел предварительный итог Бармалей. – Гредень неизвестно с каких причин осерчал на Мороза Ивановича, и наслал на него анчутку...

– Возможно так и было, – согласилась Ягодинка Ниевна. – Только одному анчутке с Дедом Морозом ни в каком виде не справиться. Стало быть, не просто так, не с пустыми руками к дедушке нашему он пришел. Каким-то колдовством его Гредень вооружил. Он же кудесник, знает в чародействе толк! Но, с другой стороны, Гредень ведь сам любитель и первый участник всех наших праздников и фестивалей. Как он лихо в прошлом году с Марой отплясывал! О! Поэтому мне все же думается, что не мог он. Нет, не мог.

– Не мог? Как же тогда все случилось? И анчутка этот?

– Вот и мне не понятно. Гредень, конечно, в этом деле поучаствовал, вольно или невольно. Вот пусть теперь и думает, как все исправить. Он, кстати, сам на бал собирался, он вообще ни одного не пропускал еще. Обычно он перед праздником в берлоге своей отсыпается, чтобы потом дольше всех куролесить. Только ждать, пока он сам проснется, нам некогда. Мы не успеем. Значит, придется будить. Без него все равно не обойтись, это точно. Карачун соперник серьезный. Чернобог, он все-таки – бог! А вот Гредень, с его колдовством, вполне может что-нибудь хитрое придумать. Его даже Мара опасается. Во всяком случае, так она сказывала.

– Чернобог, Мара... Даже не спрашиваю, кто такие.

– Потерпи, скоро, касатик, узнаешь. Может, и лично познакомишься.

– Мерррзавец он, этот Грредень! – кот заскрежетал зубами.

– Что ты так кипятишься, голуба? – вновь полюбопытствовал Бармалей. Ему горячность кота казалась все-таки несколько чрезмерной.

– Так потому и горячится, – пояснила мамаша Фи за усатого, – что они со Снегуркой лучшими друзьями были. Он в дом к Деду Морозу так же свободно заходил, как ко мне в Корчмуу.

– Он ей дичь таскал, а она, уф, его пирогами с той дичью кормила.

– И еще у Снегурочки такие нежные руки! – кот мечтательно закатил глаза, что странным образом было видно даже за темными стеклами очков. Расплывшаяся физиономия его выражала крайнюю степень мечтательности и блаженства. – Она ими так мой живот гладила, как никто не умяул. А потом все прропааало!

– Вот, теперь более-менее понятно. Котик любит ласку. Только почему ты мне на голову-то сиганул? Я, наоборот, Снегурочке друг и выручатель. Выручать ее пришел.

– Ошибочка вышла. Погоррячился...

– Да нет, я просто...

«Лес стоит румян, словно девица, – запели упадническое не знающие устали лешие и кикиморы. – Только нам с тобой в нем не встретится...» Кот зашмыгал носом, потом поднял очки и принялся вытирать глаза лапой. Ишь ты, расчувствовался, приметил Борис. Какой сентиментальный...

– Что ж, – Ягодина Ниевна опустила руки на стол, давая знак прекратить разговоры. – Времени у вас немного, пора за дело браться! – сказала. – Ты, молодец, хотел план? Его есть у меня. План такой – нам с тобой: Карачуна усыпить, засунуть в мешок, а мешок тот в навий колодец бросить. Там ему самое место!

Баюн побарабанил когтями по столу. Нервничает, что ли? – продолжая отслеживать действия кота, подумал Борис.

– План хороший, не очень сложный, мне нравится, – сказал он. – Вот только по деталям не совсем понятно. Как того Злозвона усыпить? И кто этим займется? Мешок, в который его, спящего, упаковать следует, тоже, наверное, необычный? Где такой взять? Ну и, наконец, колодец? Кто-нибудь знает, где он находится?

– Про колодец не печалься, он тебе сам откроется, когда время придет. Как только Карачун в мешке окажется, так колодец и покажется. Ух, ты, стихотворное получилось!

– А если нет?

– Тогда я его тебе укажу. Мешок придется у Гредня истребовать. Пусть исправляет, что накосячил! Отрабатывает. Ну, а усыпить Карачуна, сдается, должно Снегурке постараться. Не знаю, как! Как-нибудь! Она тоже, чай, не простая девушка!

– Что значит, не простая?

– То и значит! Объяснений не будет.

– Ладно, не настаиваю пока. И вы хотите, чтобы я всем этим занялся?

– Так говорю же, что больше некому, голуба! – Ягодина Ниевна коварно ухмыльнулась, вновь засветив острый желтый клык. – Но разве ты не для этого в Русколанский лес прибыл? Хотел Снегурку спасать, Деда Мороза из беды выручать? Все, вперед, геройствуй!

– Ну да, да. Что-то такое я и предполагал, – с презрительной улыбкой отвечал Бармалей. – Назвался груздем – полезай в кузов. Только, сдается, что одному придется слишком долго возиться. До Нового года могу не успеть!

– Зачем же одному? Сказано было: три богатыря! Вот и пойдете на троих соображать. Без лешего все равно по лесу не пройти, он один знает, где тут что, и дорогу указать может. А Баюн просто пригодится. Зубы кому заговорить, или шкуру с кого содрать, в этом ему равных нет. У него когти вона какие. Видел? Так и чешутся!

– А он меня самого ими, того, не раздерет? Уже ведь бросался...

– Да ты только глянь на него! Так и льнет к тебе! Сменил гнев на милость.

– Чего бы это?

– Так из-за Снегурочки. Она, получается, для вас двоих одна зазноба. Ну, что-то еще?

«Синий лес, до небес! – будто безотказный музыкальный нон-стоп автомат, переключился на следующий трек хор мальчиков-леших. – Синий лес, пожалуйста, сказку мне расскажи о весне...»

Глава 11. Мастер уговоров

Искрящийся снег, напружиненный морозом, заскрипел под ногами и лапами, будто крахмал, едва нареченная богатырской троица спустилась с крыльца. Никто провожать их не вышел, не было таких. Только сочился из подслеповатых заиндевевших окон янтарный медовый свет, да из-за закрытой двери приглушенным напутствием тянулось распевно:

«В заповедных и дремучих страшных Муромских лесах всяка нечисть бродит тучей и в прохожих сеет страх...»

Актуально, ничего не скажешь! – окидывая взглядом обступивший его со всех сторон и замерший в напряженном, настороженном молчании лес, оценил тему песнопения Бармалей. Дед эту песню в свой спектакль точно вставил бы.

«Стра-ашно, аж жуть!»

«Корчмаа» оставалась за спиной, казалось бы – вот она, но чувство было такое, будто со страшной силой уносится она прочь, точно дебаркадер пролетной станции. В ночь, в неизвестность, в невозвратность... И только ветер завивался позади с посвистом, запуская свой ледяной щупалец за воротник.

Ощутив этот, вызванный мистическим, а, может, и вполне реальным сквозняком неприятный холодок, припудривший спину инеем, Бармалей передернул плечами.

– Что, идем? – спросил он, только чтобы что-то сказать и через слово реченное убедиться в натуральности происходящего. Уж больно эта конкретная картина подлунного леса, с елками в снегу, луной, избой и дымом из трубы на фоне выбеленного неба, выглядела открыточной постановкой. Сознание никак не могло свыкнуться с фактом, что он находится в сказке. Что сказка и есть его новая реальность.

Дыхание срывалось с губ в виде полупрозрачных дракончиков, которые тут же, один за другим, уносились ввысь. Полная луна, цепляясь за трубу «Корчмыы», продолжала изливать с небес призрачное сияние, освещая пространства подлежащие, ближние и дальние. Дракончики друг за другом, по мере проявления, устремлялись прямиком к луне, очевидно, все они жили там же, на ней, а на землю спускались только чтобы очиститься здесь и возродиться через дыхание людей. Удивительно, как он мог не замечать этого раньше?

– Ты – за мной, а ты – за ним, – ткнув пальцем в каждого, распределил места в походном порядке леший. Он в их троице явно играл роль пехотного сержанта, и она ему вполне удавалась.

Возражений не последовало.

– Хорошо, – удовлетворенно качнув конусом головы, сказал леший. – Нам – туда, – указал он рукой как-то неопределенно, размашисто, показалось, в направлении самого большого скопления теней.

– Наверное, ты знаешь, куда, – согласился с ним Борис. – Веди нас, о лоцман лесной! Вперед и только вперед! Кстати, леший! У тебя имя-то есть? А то я все леший, да леший, не комильфо как-то получается.

– Не что, получается? – удивился леший.

– Неудобно. Все равно, что сапожника по профессии все время сапожником звать. Или, скажем, собаку – собакой. – Спохватившись, он быстро взглянул на кота. – Вот, Лютик, пока не назван был, чуть голову мне не оторвал. А теперь смотри, какая милота!

– Кто, мряв, старое помянет, тому глаз вон! – напомнил Баюн принцип.

– Нет, нет! Вот глаза мои не тронь, ладно? И все же? Есть у тебя, леший, имя? Или нет?

– Есть, как не быть, – сказал леший и раздумчиво пошевелил густыми бровями. – Только наши имена кому попало знать не положено.

– Что значит, кому попало? – обиделся Бармалей. – Я не кто попало! И вообще! Мы же вместе на дело идем! А там может быть опасно.

– Рядом, еще не значит вместе, – вмешался кот. – Еще надо посмотрреть, чего ты стоишь.

– Смотрите, глаза не просмотрите, – пуще разобидевшись, пригрозил Борис. – Ну и ладно. Тогда я сам всем, кого не знаю, имена придумаю. Тебя, леший, буду Макаром звать, который куда только телят не гонял. Хочешь? Как турки всех наших девиц у себя Наташами кличут, ты у меня будешь Макаром. Нравится?

Леший пожал плечами.

– Клич, как хочется, мне все одинаково. И он опять напомнил порядок движения. Бармалею: – Ты за мной. Коту: – А ты за ним.

Похоже, леший больше не склонен был шутить и балагурить. Ступив на тропу походную, он сделался сосредоточен и подтянут, и даже вздыхать стал реже. Только глаза его светились тусклым и трепещущим оранжевым светом, как неоновые лампочки на щите электропитания. И, Бармалей боялся ошибиться, но ему порой казалось, что на конической голове лешего, на самой ее макушке время от времени простреливали голубые и зеленые искорки.

– Идти буду неторопливо, но быстро, – предупредил его леший. – Если не хочешь замерзнуть, не отставай.

Бармалей поглубже, до самых бровей, нахлобучил шапку, надел рукавицы и звучно хлопнул ими.

– Готов к труду и обороне! – доложил он. Подумав, добавил. – И к марш-броску!

– Уф! – с какой-то обреченностью в голосе вздохнул леший, понимая, видимо, что инструктаж его не приносит должных плодов. – Эх, стынь-глушь! – произнес хозяин лесной, будто заклинание, после чего повернулся и устремился в лес, в ту самую его часть, где собрались неподвластные лунному свету тени.

Усмехнувшись, Бармалей бросился за ним следом. «А вот мы сейчас посмотрим, кто из нас быстрей! – думал он. – Вот все и увидим!»

И действительно, через короткое время стало ясно, что он безнадежно отстает от лешего. Выбивается из сил, увязая в глубоком снегу, а тот летит себе впереди, как на лыжах, удаляясь все дальше и дальше. Леший не проваливался и почти не оставлял следов, хотя на ногах его кроме обычной лешачьей мохнатости, ничего, никаких снегоступов не было. В конце концов, Бармалей совсем выбился из сил и, увязнув в сугробе, остановился.

Подошел и сел рядом, обернув хвостом ноги, Кот Баюн. Этот экипировался для похода по зимнему лесу вполне себе хорошо. На задних лапах его были ладные, по размеру, валеночки, на передних – меховые варежки на резинке через шею, чтоб, значит, не потерялись. Еще на шею себе он намотал длинный красно-белый шерстяной шарф с узлами на концах, а на голову натянул такую же спортивную шапочку с помпоном. Ходить кот предпочитал, как заметил Бармалей, преимущественно вертикально, на задних лапах, и лишь иногда переходил на обычный кошачий бег на четырех. В общем, и валенки, и рукавицы, и шапочка с шарфом все отлично попадали в зимнюю тему. Лыж ему не хватает, мельком подумал Борис, заваливаясь спиной на снег.

Через минуту вернулся леший, встал рядом с котом. Они переглянулись и с нескрываемым презрением, сверху вниз, стали смотреть на утопшего в снегу молодца.

– Что вы тут застряли? – насмотревшись, спросил леший кота.

– Кое-кто торрмозит, – сказал кот.

– В чем проблема? – перевел взгляд на Бармалея леший.

– Ни в чем! – взорвался раздражением тот. – Просто вы почему-то по снегу, по насту скользите, а я в него проваливаюсь по самое не балуйся!

– Так ты, уф, не проваливайся.

– Как! – заорал Бармалей. – Как не проваливаться, если я такой тяжелый?

– У кого-то на лапах волшебные валенки, а он даже не знает, как ими пользоваться. Стрранно.

– В самом деле, отчего ты их не включаешь? Валенки свои. Тебе же, уф, сказано: два притопа, три прихлопа. Хватит прикидываться, нам вообще-то, стынь-глушь, некогда.

– Да я не в курсах, и вообще внимания не обратил. Думал, просто шутка такая, – стал оправдываться Борис. – Валенки-тихоходы, они и есть тихоходы. Это ж понятно. Тепло, но не быстро.

– Он думал! Да тихоходы они в том смысле, что тише едешь – дальше будешь! Поговорка как раз с этих валенок началась.

Там, в «Корчмее», перед самым выходом, мамаша Фи посмотрела на ноги Бармалея и сказала раздумчиво:

– Да-а-а, в таких ботиночках самое то по нашему волшебному лесу зимой разгуливать. Ты в них до ближней елки не дойдешь, не то, что до берендеевой берлоги.

Бармалей смущенно развел руками.

– Ну, вот так получилось, – сказал он. – Отправился в путешествие почти спонтанно. Я вообще не предполагал, что меня сюда занесет. Не верил, короче. Просто решил попробовать. И попробовал, а оно, раз, и вот... А ботиночки для города, кстати, отличные, теплые и не промокают. Фирменные.

– Это чего такое, фирменные? Не знаем мы такого. Ты, парень, давай-ка свою фи-обувку скидывай. Скидывай, скидывай. Сымай. Да надевай вот эти валенки тихоходные.

Она снова потянулась куда-то и, как перед тем трубку, невесть откуда выдернула пару валенок.

– Как раз впору тебе будут, – сказала Ягодинка Ниевна, подавая ему зимнюю обувку.

Бармалей взял валенки и придирчиво осмотрел каждый. Перевернул, постучал по подошвам пальцем.

– Не подшиты! Старенькие! – сообщил он с сомнением в голосе.

– Ничего, это они только с виду такие неказистые. Можешь не сумлеваться! – успокоила его женщина в самом расцвете лет.

Да Борис и не сомневался, а замечания свои для проформы делал. Он быстро скинул ботиночки да обул вместо них валенки. Встал, одной ногой по полу потопал, другой, потом прошелся взад-вперед.

– Хороши! И впору мне, – сообщил. – Только не слишком ли они тихоходные? Не опоздать бы с ними.

– Так это же валенки-топтуны. Два притопа, три прихлопа – и никогда никуда не опоздаешь! – хитро улыбнулась хозяйка.

– Ботиночки мои подсушить надо бы, – попросил Бармалей об услуге. – Сделаете?

– Не волнуйся, касатик, обувку твою обслужат в должном виде. И высушат, и барсучьим жиром смажут. Ты, главное, сам не забудь за ней вернуться.

Такой разговор про валенки состоялся у него с мамашей Фи. И какие тут скрытые смыслы?

– Издеваетесь, да? – сказал Борис коту зло. – А сразу и по нормальному нельзя было все объяснить? Ну, ничего. Я, кстати, к подобной науке оч-чень восприимчивый. И память у меня хорошая. Так что, не боись, все припомню. Сочтемся как-нибудь. Ты, кстати, уже дважды мне должен.

– Ага, должен я ему. Ты из сугроба-то выберрись сперва, – посоветовал в ответ Баюн. – После гррозиться будешь. Нукося?

Бармалей, оттолкнувшись спиной от умятого снега, рывком встал на ноги. «Ну, что там, как? – стал припоминать. – Два прихлопа, три притопа. Не, не, наоборот. Два притопа, три прихлопа. Нукося...»

Он осторожно притопнул сначала одной ногой, потом другой. А после глухо, так как не скинул с рук рукавиц, хлопнул трижды в ладоши... И замер опасливо, ожидая немедленного и заметного результата, неведомо какого, только что глаза не закрыл.

Ничего, однако, не случилось, как стоял он в снежной яме, так в ней и оставался. Еще больше разозлился он тогда на кота, пуще прежнего осерчал. Уж больно не любил Бармалей Борисыч, чтоб над ним насмехались, не выносил.

– Опять твои шуточки! – вскричал Бармалей. – Ну, ты у меня сейчас получишь! По первое число!

Он двинул ногой, намереваясь из ямы выбраться, чтоб до кота дотянуться, и в тот же миг неведомая сила его из нее вынесла да напротив Баюна на снег поставила. И стоит он себе, сквозь наст не проваливается, а ощущение такое его наполняет, будто он вес потерял и стал легким, точно пушинка лебяжья. Только покачивается с непривычки.

– О-го-гой! – закричал Бармалей радостно. – О-го-гой!

И пошло тут веселье. Молодец шаг делает, а его на десять уносит, два – а и вовсе неведомо куда забрасывает. Он хочет притормозить, а его наоборот, вихрем несет. В общем, неведомо сколько он таким образом забавлялся, руководство валенками-топтунами осваивая, ажник пока в молодой ельник не вломился. Выбрался оттуда довольный, глаза горят, щеки пылают пунцовым наливом.

– Что, натешился? – спросил его леший. Они с Баюном спокойно наблюдали, как Борис с валенками управляться тренируется.

– Вполне! – заявил Бармалей. И добавил с нескрываемым восторгом: – Хитрая штука! Хотя, казалось бы, что уж проще – валенки.

– Ну, раз так, идем дальше. Порядок тот же. Смотри только, теперь вперед не забегай.

– Постараюсь ужо.

– Ох-хо, постарается он. Слышь, Баюн, ты приглядывай за ним, за героем нашим. Чуть что, когтем цепляй за тулуп, чтоб не унесся. Будешь потом век его в лесу искать, инда прошлогодний снег.

– Ты, мряу, не печалься, леший. Не колотись. Он, похоже, паррень толковый, ничего с ним не случится. Сам упрравится.

– Как же не колотиться? Мамашка с меня, случись что, голову снимет. Ой, ладно, пошли уже. Стынь-сгинь!

Пошли.

Леший впереди всех, путь распознает и указывает, за ним основной силой, если по весу брать, Бармалей, и, след в след за ним, арьергардным напутствием и сопровождением, Кот Баюн. Молча шли, никто сказок не сказывал, на руки не запрыгивал, каждый свою часть пути честно отшагал.

Тут-то и открылась Бармалею та особенность волшебного леса, что нет в нем ни путей-дорог, ни даже направлений. То, что кажется в нем близким, оказывается вдруг далеким, а далекое, сколько к нему не иди, не приблизится ни на шаг, а потом и вовсе тает в тумане неопределенности. Леший распутывал дорогу, будто мотню из лески, ловко и незаметно, точно петлю за петлей из бороды вытаскивал. Не из собственной, из лесочной бороды. Бармалей понаблюдал за ним и быстро понял, что, кроме лешего, никто дороги к берлоге Берендея сыскать не сможет. Никогда. Сам-то он давно уже потерялся в пространстве, даже не представлял, где теперь находится. Сообразил она также, отчего леший переживал на его счет: заплутать и сгинуть в этом лесу, раз плюнуть. Чего ему никак не хотелось, потому и старался он изо-всех сил лешего из виду не выпускать.

Стынь-пустынь! Или как там у лешего?

Охолонь!

Долго ли, коротко ли шли они по лесу, с тропки на тропку перескакивали, аж пока не устали. Борис так и вовсе из сил выбился, даже с валенками-топтунами на ногах. А без них и вовсе, давным-давно лежал бы где-нибудь под елкой да без сил. В общем, устроили они вскоре привал, увалились один подле другого в снег, лежат, отдыхают, отдуваются.

– Эвона, куда забрались, – сообщил леший, отдышавшись. – Сушь-глушь!

– Точно! – согласился с ним Бармалей. – Реальная глухомань!

– Для кого глухомань, а для нас – Ррусколань! – заявил кот.

– Я в том смысле, что место тут пустынное. В любую сторону кричи – не докричишься!

– Это, мряу, как крричать будешь. И вообще, нам тут нравится. Правда, леший?

– Абсолютно! – коротко и авторитетно обозначил полную свою погруженность в тему любви к родному краю леший.

В лапах у кота откуда-то появилась котомка, по виду похожая на солдатский вещмешок, сидор, но куда меньшего, кошачьего размера. Бармалей, хоть убей, не помнил, была ли она у Баюна раньше. Но кот вопросами легализации невесть откуда берущихся котомок не заморачивался. Он скинул с лап варежки, которые тут же повисли на его шее на резинке. Ловко орудуя когтями, быстро развязал мешок и достал из него голубой в белый горошек из ситца узелок. В узелке оказался резаный пирог из «Корчмыы», шматы стопка. Кот выдал по куску каждому.

– О, тепленький еще! – обрадовался Бармалей.

– Медынь-малинь! – выразился одобрительно хозяин леса.

Какое-то время ели молча, не считать же взаимное причмокивание и пофыркивание разговором. Леший справился с куском кулебяки первым.

– Уф, хорошо! – стряхнув с бороды крошки, речил он. – Что хочу сказать...

– Да-да, – откликнулся Бармалей, отправляя последний кусок пирога в рот. Подкрепившись, он чувствовал себя вполне отдохнувшим, готовым к свершениям и даже к подвигу.

– Так что, други мои, до Гредневой берлоги мы почти уже достались, осталось чуть, – стал объяснять диспозицию леший. – Вона, за ельничком, спуск в лог начинается. Там, в низине, ручей протекает, чуть дальше он в реку Смородину впадает. Ручей ентот даже в самую лютую стужу незамерзающий, вот как, на его-то бережку берендей дом свой поставил. Ну и, берлога его там же, чуть поодаль. Уф! А поверху лога, вот здесь, как раз Волат дозором ходит. Нас он покуда не видит, потому лежим спокойно, курим. Но дальше ждут нас испытания, к ним должным образом след приготовиться. Их предстоит три. – Он поднял руку, отсчитал на ней три пальца и показал всем – для наглядности. – Три!

– Огласите весь список, пожалуйста, – попросил Бармалей.

– Первое! – леший с натугой придавил два пальца обратно к ладони, оставил один, который и продемонстрировал. – Первое, это как раз Волат. Пока он ходит дозором, не отвлекаясь, мышь мимо него не проскочит. Волата надо отвлечь. Этим, Баюн, ты займешься. Зубы заговаривать, да сказки сказывать, это твоя специализация.

– Не будь я Баюн! – согласился со своей участью кот.

– Второе! – леший с хрустом разогнул еще один палец и поднял руку. Знак, который он показал, был похож на латинскую «V». На концертах, в прошлой жизни, Бармалей тоже часто демонстрировал его со сцены. Для него он тогда означал «Виктория», типа, победа будет за нами. Типа... – Как я уже говорил, – или не говорил? забыл? – берлогу свою берендей заговорил, и теперь она для посторонних невидима. Кто угодно пройдет мимо, не заметит. Снятие заговора, самое трудное, я беру на себя.

– Самое трудное? – удивился Бармалей. Он внимательно слушал речь лешего, и то, что он слышал, ему все меньше нравилось.

– Конечно! – заявил леший убежденно. – Может, кто-то еще знает, как заклятия снимаются? Может, ты?

Бармалей цыкнул зубом и промолчал.

– А коль нет, то и нечего залупаться, – продолжал леший с обидой в голосе. – Делай, что тебе сказано, волынь-полынь! И, ладно уж, чтоб кое-кто не плакал тут, беру на себя задачу медведя разбудить и из берлоги выманить.

– Та-ак, – Бармалей приподнялся со снежного ложа. – Интересно, что же ты мне оставил? Какое такое упражнение?

– О! Сложность номер три! – леший поднял над головой вилку из трех пальцев. – Тебе самое простое выпало. Того медведя, когда он из берлоги с ревом выскочит, надо будет остановить, привести в чувства, ну и завязать с ним переговоры. Тогда уже и мы с котом подключимся.

– Конечно, самое легкое мне! Я почему-то даже не сомневался! – стал не на шутку заводиться Бармалей, осознав, что ему уготовано. – Медведя загнать! Голыми руками!

– Не загнать! Не загнать! Тебе всего лишь надо с ним конструктивный диалог наладить. И договориться о сотрудничестве.

– Ну, да, договориться! Это когда он из берлоги в ярости выскакивает, да на меня бросается? Договориться? Как же это сделать? На бегу, что ли?

– Выходит, что на бегу. Других вариантов, уф, нету.

– Ну, или, мряу, заставь его как-то остановиться, – вмешался со своим советом Баюн.

– Остановиться?! – уж точно не мог остановиться Борис. – Ты сам-то когда последний раз медведя на бегу останавливал? Или хотя бы видел его бегущим? За тобой?

– Никогда, мряу, не видел. Но я знаю...

– Он знает! Вот ты иди к берлоге, и все тогда узнаешь!

– Мил-человек, – решительно остановил спор леший. – Надо тебе это, не надо, только все равно на тебя выпало. Кроме тебя, в лесу волшебном героев больше нет. Ты, собственно, за каким рожном к нам сюда явился? За этим же? Вот, давай, действуй. А мы тебе все условия создадим. Все, что от нас зависит.

Бармалей замолчал. Он долго смотрел на лешего, не мигая, осмысливая, что тот ему сказал. Вообще-то, Бармалей не собирался всеми этими вещами заниматься. Тем более, в герои не напрашивался. Думал, найти по-быстрому Снегурочку в лесу, да и свалить с ней сразу домой. Не вышло. Судя по всему, придется ему во всем участвовать, по максимуму, не отвертеться.

– Тогда мне нужна рогатина, – сказал он.

– Это что еще такое? – удивился леший.

– Пика такая длинная с перекладиной. С ними на медведя ходят.

– Ты с ума сошел! – вскричал леший. – Не выдумывай! Какая еще пика? Нам медведь живым нужен!

– Вы ставите невыполнимые условия!

– Мил-человек, не морочь нам и себе голову, – начал горячиться леший. – Ведь на твоих ногах Ягусины валенки-топтуны. В них ты не то, что от топтыгина косолапого, от кого угодно убежишь. Ну, вспотеешь немного, не без этого. Главно дело, под ноги смотри внимательно, чтоб не споткнуться. Ничего!

– Мне, мряу, тоже нелегко, – заявил Баюн с важностью. – Зубы заговаривать да сказки сказывать, друг мой, это тебе не лапами по дороге сучить. Это искусство!

– Да что ты говоришь! – язвительно, со злостью отвечал Бармалей. Он не любил, когда его припирали к стене, не оставляли выбора, потому и злился. – Тебе то что? Ты же профессиональный убалтыватель, вроде армейского замполита. Где остановился – там и трибуна. Рот закрыл – рабочее место убрано. Думать не нужно, все слова уже в голове по порядку разложены. А выступать все равно где, хоть перед муравейником!