Текст книги "Бармалей и Снегурочка (СИ)"

Автор книги: Геннадий Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Ага, понимаем. Люблю я поработать, особенно поесть?

– Ха-ха. Да, есть такое дело. Немного... Просто, очень уж я проголодался.

– Мы тут все проголодались, – возразила хозяйка. – Однако испытание Баюна, стало быть, на его усмотрение.

– Нет, – сказал кот категорически. – Не велю!

– Ишь, не велит он! – подчеркнула хозяйка и немедленно переключилась на Баюна, стала того поторапливать: – Так, давай, начинай, говорливый ты наш! Не тяни больше! А то гостя кормить уже надобно, а мы еще ничего не решили. Может статься, он сам на шурпу пойдет?

И женщина неожиданно цыкнула зубом. Оказалось, она умеет делать это крайне убедительно. Из-под тонкой губы ее мелькнул желтый острый клык.

Тут Бармалей совсем побледнел, и про голод свой напрочь позабыл. Как бы самому, потому что, радушным хозяевам на прокорм не пойти. Ну и дела! – думал он, внутренне подбираясь. Вот попал, так попал! Нет, пусть уж лучше голодный, да живой!

«В темном лесе, в темном лесе, – принялся выводить хор распевно. – Распашуль я, распашуль я...»

– Пение тебе помехой не станет. Ничего, – заявила мамаша Фи баюну– сказочнику. И коротким жестом велела приступать.

Кот Баюн, повинуясь указанию хозяйки поторапливаться, невзирая на собственный довольно изрядный физический размер, неожиданно легко вскочил на стол и подбоченился. Стол скрипнул, такой массивной оказалась кошачья тушка, однако вполне его выдержал, поскольку сбит был основательно, из толстых дубовых досок.

– Что ж, любезные русколанцы! – обернув хвост с белой кисточкой на конце вокруг пояса, начал свое выступление Баюн. – Майне дамен унд херрен! Мадаме ... – кот отвесил отдельный поклон мамаше Фи.

– Ты что же, немец? – снова влез с вопросом Борис. Такая у него привычка выявилась, до всего докапываться, во все вникать.

– Пожалуй, что немец, – легко согласился кот. – В каждом, если постараться, можно немца найти. И сделал тут серьезный жест лапой, предостережительно выставив перед собой длинный загнутый коготь: – Ты больше не перебивай, ладно? А то с мысли сбиваешь. Не люблю я этого! Я-асно? Вот так-то. Итак, дамы и господа! Судари мои и сударыни! А расскажу-ка я вам сказочку!

– Я не понял! – прошептал неуемный Бармалей, наклонясь к мамаше Фи. – Выслушать котейкину сказку, и есть, что ли, испытание?

– Так и есть! – шепнула в ответ Ягодинка Ниевна. Вблизи был слышен шедший от нее тонкий сладкий запах сушеной травы и грибов. – Не заснешь ежели, до конца досидишь, внемля, значит, испытание выдержал. А заснешь, то уже и не проснешься. Извиняй...

– Аха!.. – озадачился Бармалей. Спать ему, однако, хотелось не менее чем есть. Ведь вторую ночь подряд он, почитай, глаз не смыкал. Тем более, разомлел тут, в тепле Корчмыы... Но делать нечего, испытание есть испытание, его полагается держать. Взбодрился он, как мог, встрепенулся, глаза вытаращил да и приготовился Баюнову сказочку слушать.

– В тридевятом царстве, в тридевятом государстве, – начал Баюн свой сказ, – А, может, не в государстве, не в царстве и даже не в королевстве, а как раз наоборот, где-нибудь в лесу, на поляне, не важно, жила-была девица, жила-была красавица. Одна жила, совсем одна... Или не одна, уже не помню. Не важно. А, вот, вспомнил: жила она с дедушкой! А дедушка, соответственно, в том самом лесу лесником работал. Или не работал, но служил точно. Не важно. Да, служил. А девица, соответственно, службу дедушке справлять помогала. По мере сил.

Голос у Баюна мелодичный, убаюкивающий, что называется, бархатный, по ушам так и скользит. При этом рассказчиком он выявился никудышным, Бармалей это сразу определил. Уж до Василия Павловича с его сказочками Баюну, как сказочнику, было далеко, дальше, нежели отсюда до Берендейска пешком. Кот экал, бэкал и запинался, с одного на другое всю дорогу перескакивал да назад возвращался. А иногда и вовсе, вдруг хватался за хвост не озвученной мысли и уносился следом за ней неведомо куда. В общем, не потерять нить его рассказа да не заснуть при этом, тем более с устатку, было задачей не из легких.

Действительно, испытаньице, думал Бармалей. Его нещадно тянуло на зевоту, и он не знал, как с эдакой напастью справиться, аж пока не придумал кусать себя за палец. Слезы текли из глаз его от боли да от проглоченных судорог, он так терзал себя, что вскоре почувствовал на языке вкус крови из прокушенной кожи. Приходилось терпеть. А что делать? Жить захочешь, и не то вытерпишь. Но ведь главной задачей его было не заснуть, и он с ней худо-бедно справлялся. Правда, все зависело от того, надолго ли Баюн завел свою канитель. Если надолго, ничто его не спасет, думал Борис. Тут хоть как, хоть по локоть руку себе искусай, непременно и неминуемо заснешь. А во сне станешь дальше себя кусать, и все равно не проснешься. Такая вот беда с Баюновой сказочкой.

– Итак, девица, – между тем, продолжал Баюн. – С девицей однако все было замечательно. Как не быть? Было! Или не было. Кто теперь сказать может? Непосредственных свидетелей тому не осталось. Это только со стороны кажется, что так, а не иначе. Девица та, когда нашлась, сразу была маленькая, но пригожая, а как подросла, то и вовсе расцвела, как маковый цветочек стала. Или как клубничка. Не важно, расцвела. Лесной дедушка держал ее в строгости, у него не забалуешь! А, с другой стороны, он в ней души не чаял, всякие подарки да гостинцы ей из лесу приносил. То прикрасу принесет, то неведому зверушку. Хотя, откуда в лесу неведомым зверушкам взяться? Понятно, что неоткуда. В лесу зверушки друг другу до того знакомы, что, можно сказать, уже родня. Дальняя, но все же. Так вот. Про девицу никто ничего подобного сказать не мог. Потому что, откуда она в лесу взялась, и что с ней было до того, как дед-лесник ее под елкой нашел, не известно. Не знает про нее никто ничего. А кто знает, тот не сказывает. Вот и получается, что хоть и внучка, а не родная. А если родная, то не ясно, кому.

– Уф! – Баюн перевел дух. – Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается. Или наоборот. Да, бывает и наоборот. Не важно. Но что особенно хочется отметить: жили дед с внучкой душа в душу. Мирно, то есть, жили, в любви и согласии. Особенно когда девица подросла и стала деду во всем помогать. В особенности зимой. Ведь зимой в лесу забот, как говорят, полон рот. А рот – до ушей. Не важно. Так вот! О чем это я? Да! Тогда это все и случилось. Зимой! Отправился как-то лесничий дед в обычный обход, проверить свою делянку, посмотреть, все ли на ней в порядке. Да и пропал. Девица день ждала его дома, два ждала, а потом решила, что приключилась с дедушкой беда неведомая, и что надо его спасать. Собралась она, не раздумывая, да и отправилась за дедушкой в лес. Да и сама там пропала. С той поры больше не видел никто в лесу ни дедушку, ни внучку. Пропала девица, пропала, красавица. Никто даже имени ее настоящего не знает, вот ведь какая беда!

Бармалея к этому моменту сморило окончательно. Только безудержное кусание пальца не давало его голове упасть на стол. Да что Бармалей! Он к декламациям Кота Баюна непривычный, его невыдержанность можно понять. Но даже Леший с мамашей Фи, и те вовсю похрапывали! Только ведь испытывался все же Бармалей, а не кто другой, он должен был, кровь из носу, держаться. В его случае, конечно, кровь из пальца.

Однако как раз в этот момент кое-что до Бармалея дошло. Сообразил он, наконец, про кого на самом деле в Баюновой сказочке ведется – и сонливость его как рукой сняло!

– То есть, как это, никто имени ее не знает?! – вскинулся он. – Кое-кто очень даже знает! Ты байку свою о нашей Марфутке сказываешь! О той самой девице, за которой я в ваш волшебный лес пришел!

– При чем здесь Марфутка твоя? – кот помотал головой. – Не ведаем мы никакой Марфутки!

– Как не ведаете! – распалился неожиданно Борис. – Давай-ка, голуба, не втирай мне! Байки байками, а реальная история совсем другое дело. Все вы ведаете! Только вы ее, девицу мою, Марфутку, как Снегурку знаете. Ну, Снегурочка? Знаете же? То-то! И, если на то пошло, она вернулась домой, в лес. Только это не точно. Проверить надобно.

Бармалей так громко и так бурно выражал свою радость, что сыскался, наконец, след пропавшей Снегурки, что разбудил и переполошил не только мамашу Фи с лешим, но и вообще всех посетителей Корчмыы, которых сморил и усыпил своим рассказом Баюн-сказочник. Проснувшись и сообразив, в чем дело, все дружно закричали: – Ура!

Наполнили до краев брагой и сдвинули в едином порыве глиняные кружки, и выпили до дна.

– Гип-гип, ура! Ура! Ура!

И немедленно возобновили песнопение. Ликующе:

– Да, я покинул заброшенный лес, но звучит его утренний блеск, что встречал нас восторженно!

Бармалею было невдомек, отчего так разволновались и какому известию обрадовались обитатели Корчмыы. Он-то думал, что поиски Снегурочки сугубо его личное дело. Но, с другой стороны, он и сам был рад, что обстановка, наконец, разрядилась, и что хозяйка и прочие постояльцы перестали смотреть на него подозрительно и враждебно, сверкая голодными горячими глазами.

Впрочем, глазами сверкать хозяйка все же не перестала. Наоборот, они у нее еще ярче вспыхнули. Дождавшись, когда крики радости и одобрения в исполнении посетителей Корчмыы, сменились их же чавканьем и сопением и, само собой, пением, Мамаша Фи поманила к себе Бармалея-молодца пальцем и, когда он приблизил к ней лицо, сказала проникновенно:

– А вот про Снегурку, мил человек, ты нам расскажи. Все, как есть, все, что знаешь, не утаивая ничегошеньки.

– Всенепременно, хозяйка, всенепременно! – словами и киванием головой выразил свое горячее согласие и стремление к сотрудничеству Бармалей. – Тем более что мне и самому многое в этом деле прояснить надобно. Но сначала – ужин. Я пока не поем, ни о чем другом думать не могу.

– Конечно, конечно!

Мамаша хлопнула в ладоши, тут же из кухоньки выглянула молодая пригожая кикимора и выжидательно уставилась на хозяйку. Глазки смышленые такие, озорные, сама, того и гляди, со смеху прыснет.

– Подавай! – велела Ягодинка Ниевна.

Тотчас из кухни явились и замельтешили вокруг стола подобных первой некоторое количество кикимор. Они так быстро двигались, почти летали, что Бармалей не смог сосчитать, сколько же их было на самом деле, может, пять, может, семь, а может и вовсе только три. В мгновение ока стол был накрыт, перед Борисом оказалась большущая миска с парными варениками.

– Угощайся, гостюшка дорогой! – пригласила молодца к трапезе хозяйка. – Вареники с грибочками, да с клюквой, да с брусникой! Она подвинула к нему плошку со сметаной. – Зубками их, зубками.

– Ой! – умилился Бармалей. От вида пищи, да от сказочного ее аромата он необратимо захлебывался слюной. – Вельми, вельми... – только и смог произнести первое, пришедшее на ум. Он, не медля, схватил деревянную ложку и принялся поглощать угощение. – Ум, ум, ум...

Кикиморки, числом от пяти до семи, выстроились в дверях кухни и, пересмеиваясь, строили Борису-молодцу глазки.

– Ну-ка, брысь! – прикрикнула на них мамаша Фи. Взвизгнув от притворного страха, молодки скрылись, будто их ветром сдуло. – Я вот думаю, – глядя на юношеские забавы, задумчиво сказала хозяйка, – а с какого-такого рожна ты за Снегуркой невесть куда бросился? Ведь не просто так?

– В смысле? – удивился постановке вопроса Бармалей. Сам-то он об этом как бы и не задумывался.

– В прямом, – не отступала Мамаша Фи. – Вижу, что люба она тебе стала. Другого объяснения нет. Разве не так?

– Да нет! – Бармалей из чувства противоречия даже миску с варениками от себя отодвинул. Вареников в ней, правда, оставалось уже далеко меньше половины. Подумав и, видимо, взвесив все, он медленно придвинул миску обратно и снова взялся за ложку. – Тут ведь какое дело... – сказал он со вздохом. – Марфутка, то есть Снегурочка, на самом деле мне в душу запала, запираться не стану. Только, если вы ее знаете, сама-то она никого не любит, и любить не может. Потому что сердце у нее холодное. Про то она и сама сказывала. Так что, можно сказать, что стремление мое помочь ей вполне бескорыстно.

– Это верно, – согласилась хозяйка корчмы. – Видать, холодность эта у нее от матери.

– А матушка ее кто?

– Да кто ж ее знает! Кукушка! Обронила дите на лету, подкинула, да и не заметила... Или же от деда, тоже возможно.

– Так дед же вроде не родной?

– Вот ничего определенного на этот счет сказать не могу! Потому как не ведаю. А что ведаю, про то лучше промолчу. Вопросы родства, знаешь ли, слишком важные, чтобы их за миской вареников в корчме обсуждать. Кстати, почему ты ее Марфуткой кличешь? Странно как-то.

– Она сама так назвалась, поначалу.

– Хм. Интересно.

– У меня к вам другой вопрос, – сказал Бармалей. Он как раз управился с варениками. Облизав ложку, положил ее на стол, и тогда придвинул к себе пироги. – Вот у вас корчма... Корчмаа. Всем хороша! Но все же это не избушка на курьих ножках...

– У, ты какой! – притворно погрозила ему пальцем Ягодинка Ниевна и засмеялась. – Сообразительный. А нету больше избушки! Стара стала, на покой попросилась, мы ее и отпустили. А сами – вот, новую жизнь здесь начали. Избушка теперь новая, и старушка новая. Нет больше старушки! Ну, ты что, поел? Тогда по-серьезному гуторить будем! Нет, ты пироги ешь, ешь, они как раз доброй беседе не помеха.

– А лес стоит загадочный, – вторя хозяйке Корчмыы, затянул хор кикимор. – А сердце так стучит! Скажи, пусть будет больно мне, но только не молчи!

Глава 10. План такой – нам с тобой

Бармалей поедал пироги со страстью неистовой, уминал их, метал, как не в себя.

Будто не была перед тем повержена и опустошена миска вареников! Будто не ночь распростерлась над Русколанским лесом ватным стеганым одеялом, а белый день настал и звал к свершениям, перед которыми следовало хорошенько подкрепиться.

«Тайга на километры, – тем временем в фоновом режиме докладывал общую обстановку и оценивал положение его, как нерадостное, хор. – Звезда еле светит. Сибирь! Кто ответит тебе, коли крикнешь?»

Хозяйка, подперев щеку белой рученькой, с умилением следила за Борисовой застольной молодецкой удалью. Глаза ее янтарные наливались лампадным маслом и вспыхивали всякий раз, когда гость выхватывал с блюда очередной кус пирога. И оно понятно. Ведь кто в застолье силен, тот и в других трудах устали не знает! А хозяйке – приятно.

– Вкуснотища! – сподобился, наконец, похвалить угощение Бармалей. Он как раз закончил рассказывать Ягодинке Ниевне, а заодно и коту с лешим, известную ему часть истории Марфутки-Снегурочки, так что появилась возможность полностью переключиться на насущное. И он воздал угощению должное. – С чем кулебяка?

– Так, с чем... – поспешила прокомментировать угощение, покуда оно естественным образом не исчезло со стола, хозяюшка. – Известно, с чем. С котятами!

Бармалей поперхнулся.

– То-то я смотрю... – сказал он, возвращая недоеденный кусок на блюдо. – Жирновато как по мне... Хрену к пирогам вашим не помешало бы.

– Ишь, ты, хрену ему подавай! – удивилась мамаша Фи. – Размечтался! Откуда же тебе зимой хрену взять? А и летом его наши лешие да кикиморки в первую голову съедают. Вырастать не успевает!

– Ну, не знаю! – стоял на своем Бармалей. – Котят без хрена есть нельзя. И, мотая головой, он отодвинул от себя объедки пирога.

– Так ты наелся, что ли? – поинтересовалась мамаша. – Что ж, налетай, ребята! Теперь весь праздник ваш!

Баюн с лешим с готовностью и с такой жадностью расхватали остатки угощения, будто сами перед тем не съели столько же.

– А ты, я смотрю, брезгливый, – сказала Ягодинка Ниевна с насмешливой укоризной. – Фи! И губки поджала, и головой покачала. – Вот, учись, как следует впрок наедаться.

– Вы меня разгадали, бабуся, – подхватил ее тон Борис. – Я действительно, абы что не ем. А если еще впрок вот так постараться, так я потом с места не сдвинусь.

– Фи! Ежели ты такой переборчивый в еде, как же ты свою Марфутку любить будешь? В смысле, мало ли чего она на стол подаст? Всяко ведь в жизни бывает.

– Ну, до этого еще далеко. До любить, и все такое. Хотя, признаюсь, пироги ее я пробовал. Отличные у нее пироги получаются. Мне просто котят жалко. Откуда тут у вас, кстати, котята взялись?

– Как откуда? Есть кот, будут и котята. Ха-ха. Или, ты думаешь, Баюн у нас только по сказкам мастер? Нет, он и по котятам дока. Хэ-х. Но это все шутки. Басни да побасенки. На самом деле, нам нормальный фарш из деревни Митькино доставляют. Так что, напрасно ты...

– Это как же доставляют, из Митькино-то? Я что-то не понимаю. Разве туда из волшебного леса дорога имеется?

– А вот, как... Вот так. Тайными тропами. Да это и не сложно, дороги запутывать да распутывать. С нашими-то умениями.

– Угу. Это конечно. Тогда расскажите еще, что это вы в своем котле варите? Вроде, давно кипит уже, а никто варево даже не пробует, только помешивает.

– Ты, смотрю, глазастый, все подмечаешь.

– Ну, есть немного. Пришел с вопросами, теперь ищу на них ответы.

– Тогда должен был заметить, что народ в корчме грустный сидит. Брагу пьют, а грустные. Заметил?

– Ну, заметил. И что?

– А тогда и вопрос должен был себе задать: отчего?

– Ну, задал. Отчего?

– Так вот, оттого. Оттого, что праздник у жителей волшебного Русколанского леса отобрали.

– Да кто же это решился на эдакое супостатство? Что, кстати, за праздник? Я не ведаю.

– Хрустальный бал, – вставил леший, и так грустно вздохнул, будто собственноручно драгоценную стеклянную вазу разбил. Прямо этот хрустальный звон в воздухе послышался.

– Ты видишь? Видишь? – показала на лешего рукой хозяйка. – Хозяин леса едва не плачет!

– Вижу, бабуся, вижу, – согласился Бармалей. – Лешачина наш совсем понурился. Однако что это за Хрустальный бал такой? Я о таком и не слыхивал.

– Ясное дело, не слыхивал! И не должен был! Потому как никому потустороннему про него знать не следует, – Ягодинка Ниевна сверкнула глазами. – Но, раз уж без тебя, молодца, нам все равно не обойтись, то тебе расскажем. Так вот, Хрустальный наш бал – волшебный.

– Волшебному лесу – волшебный бал! – вновь вставил слово леший.

– Волшебному народцу в волшебном лесу волшебный бал, – дополнил его определение Кот Лютик.

– Именно, – приняла поправки мамаша Фи. – Каждую зиму в новогоднюю ночь Дед наш Мороз Иванович объявляет Хрустальный бал, который он правит вместе со Снегурочкой, своей верной помощницей. Бал не простой, как уже было сказано, а волшебный, потому на нем присутствуют в равном праве все жители лесные.

– И не только лесные, но и всякие-разные, и полевые, и водяные, и сельские, и городские.

– Все, которые волшебные...

– Чистые и местами нечистые, без разницы.

– Да, только на этом балу Хрустальном могут повстречаться и протанцевать друг с другом до самого утра, например, хозяин леса и какая-нибудь царевна.

– Несмеяна...

– Или кикимора болотная и домовой.

– Чистые и нечистые вместе? – удивился Бармалей. – Нешто такое возможно?

– А что ты удивляешься? – отвечала Ягодина Ниевна. – Без нечистых нет чистых. Потому что, как иначе определить, кто есть кто? Сравнить-то не с чем. Мы с ними как две стороны одной оловянной тарелки, что с одного боку выпуклое, то с другого...

– Впуклое!

– Вот-вот. Выглядит по-разному, а, по сути, одно и то же. Так вот, Дед Мороз объявляет бал. Ровно в полночь в новогоднюю ночь он останавливает часы, и веселье начинается. На балу, за праздничным столом, рядом с Дедушкой Морозом присутствуют одновременно Старый и Новый год. А как же, все чин чинарем! Новый год на бал Снегурка приглашает и приводит, это ее святая обязанность. То есть, без нее бал тоже не состоится, кроме нее обязательного гостя привести некому. Уж за одну эту ее обязанность, никто в Русколанском лесу Снегурки не обидит. Поскольку время остановлено, бал может продолжаться бесконечно. Но на самом деле он заканчивается тогда, когда упадет без сил последний пляшущий. Лишь тогда Старый и Новый год пожмут друг другу руки и разойдутся в разные стороны, а часы возобновят свой ход. Считается, что чем дольше продлится Хрустальный бал, тем удачней будет год для всех. Вообще для всех. Вот именно для того, чтобы танцы продолжались как можно дольше, чтобы у танцоров не кончались силы, мы и варим – специально для этого случая – варим свой особый сбитень.

– Ага, так у вас тут сбитень варится! То-то я смотрю! И вдыхаю! От одного запаха голову сносит!

– Старинный русский напиток! – гордо сказал леший.

– Сваренный из меда, специальных пряностей и тайных трав! – подхватил Баюн.

– А еще мы в него добавляем брагу, примерно половину. Но это уже в самом конце.

– Наш особый Русколанский сбитень – это что-то особенного!

– И сладкий, и хмельной!

– Волшебный!

– А теперь, получается, все насмарку!

– Без праздника и сбитень впрок не пойдет.

– Так что же тут у вас произошло? – постарался вернуть разговор от эмоций к фактам Бармалей.

– Дык, что... Заявляется тут надысь Дед Мороз, собственной персоной, и объявляет, что Хрустального бала не будет. Отменяется, мол, бал до следующего объявления.

– Вот те на! А чем объяснил?

– Да ничем! Отменяется, и все. Мол, хозяин барин, я так решил, и не обсуждается.

– Барский произвол.

– Именно!

– Таааак...

Наевшись и отогревшись, Бармалей благодушествовал. В меру, конечно, насколько обстановка позволяла. Сказка, в которой он очутился, помалу начинала ему нравиться. По крайней мере, обстановка перестала его смущать. Он даже поверил, что все, происходящее с ним, правда. Еще бы чашечку кофе, мечтал он, но это в корчме вряд ли. А к сбитню, например, он не знал, как относиться. К тому же никто его ему не предлагал, даже на пробу. Вообще, дело, в которое он ввязался, быть может, несколько опрометчиво, теперь казалось ему вполне разрешимым. Он совсем забыл, что значит, столкнуться с живым Злозвоном нос к носу, да еще получить от него палкой по лбу.

«А вокруг голубая, голубая тайга!..» – надрывно и проникновенно о своем, о лешачьем, тянул хор леших.

– Погоди, погоди! – вдруг забеспокоился добрый молодец. – Как же так? Как же это мог самолично Дед Мороз быть? Ведь его Злозвон, Карачун, то есть, того, устранил?

– Вот и я теперь думаю, что не мог. Не мог Дед наш Мороз такого сказать! – сверкнув глазами, согласилась с Бармалеем Ягодинка Ниевна. – Теперь-то я вижу, что то Карачун был, и не кто иной, а в тот раз он нас тут всех провел. – Леший с Баюном в знак согласия активно кивали и мотали головами. – Ему и надо-то всего было, шубу Дедову надеть да шапку, – продолжала мамаша Фи. – Да бороду расчесать. Они ведь братья родные, похожи, как два яйца. Только один добрый, а другой Карачун. Я еще засомневалась тогда! Подумала: что не так с дедушкой нашим? Почему он босой ходит? Решила, может со Снегуркой что стряслось, вот и не в духе он? Ее, кстати, с тех пор никто в лесу не встречал, не видел.

– Я вот думаю, – поразмыслив, осторожно высказался Бармалей. – Если Злозвон, то бишь, Карачун думает, что всех обманул, тем более, Снегурочка вернулась к нему, у нас есть неплохой шанс переиграть его.

– Каким таким образом? – полюбопытствовала мамаша Фи. Она порывисто придвинулась к молодцу, накрыла его руку своей и, заглядывая в глаза, спросила проникновенно: – Ты что-то придумал? Говори, не таись!

– Пока придумал лишь то, что нам нужно что-то придумать, – сказал Борис. И, понизив голос, спросил доверительно: – Я так понимаю, что мы тут все заодно?

– В каком смысле? – вдруг неожиданно обозначила дистанцию Ягодина Ниевна. – Ты давай выкладывай, касатик, свои соображения, а мы уж тогда посмотрим, что нам подходит, а что нет. В чем мы заодно, а в чем и не очень.

– Соображения? Ну, ладно, вот вам соображения. У вас тут печаль, у вас бал отменили, вам нужно праздник вернуть. Так? Так. Мне же надо помочь Снегурочке от пошлого преследования Злозвона освободиться, да чтобы при этом Новый год наступил. Я для этого сюда, в волшебный лес заявился. Если спокойно разобраться, да свести все к одному знаменателю, получится, что нам всем мешает Карачун. Это он разрушил привычный ход событий. Поэтому, чтобы все наладилось, чтобы стало, как было, Дедушку Мороза следует вернуть, а Карачуна изъять. Правильно?

– Ну!

– Антилопа гну! Действовать надо! И действовать как?

– Быстро!

– Смело!

– Умно!

– И тихо! Чтобы раньше времени никто ничего не узнал. А то у нас тут, в лесу нашем волшебном, слухи быстрей ветра расползаются. Не успеешь о чем подумать, как, глядь, уже все про то судачат.

– Значит, нам нужен план! – подвел промежуточный итог внезапного мозгового штурма Бармалей. – Но тут, как говорится, вам, друзья, и карты в руки. Вы местные, знаете ситуацию изнутри. Я же могу только предположить, что нельзя просто так к Карачуну заявиться и потребовать у него вернуть то, что он забрал неправедно. Он, похоже, не из пугливых, не поддастся, если даже толпой на него навалиться. К тому же, он и так уже однажды меня палкой своей огрел... Больше, честно говоря, не хочется.

– В этом ты, молодец, прав, – согласилась с доводами гостя хозяйка «Корчмыы». – В прямую, одной только силой, Карачуна ни в жизнь не одолеть. Он ведь даром что босой, он ногами по Нави ступает! Тем более он, судя по всему, еще и волшебным посохом Деда Мороза завладел.

– Так у него и свой хорош, – почесав затылок и поскребшись за шиворотом, сообщил леший. – Он им так елки-сосенки морозит, что они на куски ледяные рассыпаются. Сам видел! Не говоря про зайцев разных и оленей. Лютый, лютый! Уф!

– Я Лютик, а он – лютый, – подчеркнул разницу Баюн.

– Я к тому, лешик, что раньше с ним Мороз Иванович мог справиться, и справлялся, а теперь ему противостоять больше некому. Вся сила холода в одних руках собралась. Это очень опасно. Очень. И если можно в таких условиях как-то Карачуна переиграть, так только хитростью.

– Я и говорю: план нужен!

– Сама я по известным причинам принять участие в деле не могу...

– Вот, всегда так! – высказал разочарование Бармалей. – Кто бы сомневался!

– Да, я все-таки женщина, у меня хозяйство, и вообще, не мое это дело – ратный подвиг. Такое дело молодцу, как ты, пристало. Но я научу тебя хитрости, расскажу, что нужно делать и чего делать не след, – сказала мамаша Фи. – Ты можешь считать это планом.

– План такой, нам с тобой! Давайте, говорите! Добрый совет никому не помешает!

– Вот и хорошо, тады слушайте! – Ягодинка Ниевна вдруг потянулась куда-то, и в ее руке оказалась курительная трубка с длинным мундштуком и совсем маленькой чашей для табака. И сделалась хозяйка Корчмыы похожей на тот картинный образ, что промелькнул в памяти Бармалея, едва он впервые ее увидел. Трубку она держала всей ладонью, снизу, и поза ее была чрезвычайно элегантна, можно сказать – избыточно, тем более для такого кондового заведения, как «Корчмаа». Вытягивая губы, мамаша затянулась и выпустила перед собой облако подозрительно сладкого дыма. Баюн закашлялся и, прикрывая лапой нос, сполз с лавки под стол.

Наша бабушка курит трубку, подметил Бармалей. А табачок-то у нее забористый, вон, даже кот не выдержал. Надо же, какой славный косячок забила, кхе, кхе!

– Хорошо, – с чувством сказала мамаша Фи, курнув, и все поняли, что хозяйка имеет в виду. А она тем временем продолжила: – В рассказе Снегурочки, который ты, молодец, нам передал, упоминался анчутка. Если это так, если ни ты, ни она ничего не напутали, мне кажется, я знаю, кто за всем случившимся безобразием стоит. Она выдержала паузу, обвела всех по очереди взглядом, и лишь убедившись, что никто не прозрел истину наравне с ней, выложила: – Гредень!

– Ах, ты ж пеньки мои горелые! – вскричал леший. – А ведь верно! С анчуткой в лесу только Гредень таси-васи водит. Как я сразу об этом не подумал!

Кот Баюн выбрался из-под стола и снова забрался на лавку.

– Гредень! – прорычал он. – Мррррэу!

Оскалившись, он выпустил когти и впился ими в столешницу. По виду, он был страшно, невероятно зол.

– Гредень, Гредень! – бормотал леший и усиленно чесал копну спутанных веточек, росших на его голове вместо волос. Вдруг, повинуясь неистовому и резкому воздействию, оттуда вылетел довольно большой жук и тяжело шмякнулся на стол. Жук упал на спину и, отчаянно дрыгая лапками, будто это не струганное дерево, а раскаленная сковородка, стал пытаться перевернуться. Это ему не удалось, попросту не судилось. Баюн вдруг приподнял очки и стрельнул в жука взглядом. Сверкнула молния, жук вспыхнул и в мгновение ока испарился, только небольшое облачко белого дыма поднялось вверх, где смешалось с дымом из мамашиной трубки.

– Ну, Гредень, теперь держись! – прошипел Баюн мечтательно, с угрозой. – Голову, мряу, отгрррызу!

– А вот это что-то личное, – предположил Борис. – Я прав? Только жук тут при чем? Почто жука испепелил, душегубец?

– Никто никому ничего отгрызать не станет, ясно? – продиктовала линию поведения мамаша Фи. – По крайней мере – пока. И вообще, ты сам-то понимаешь, что говоришь? Гредень не тот товарищ, которому запросто можно голову отгрызть. Даже если ты Кот Баюн. Тут думать надо! Подход искать...

– Кто-нибудь расскажет мне, кто такой этот Гредень? – спросил Бармалей. Он по-прежнему знал меньше других, отчего испытывал неудобство.

События, к его удивлению, неслись с ошеломляющей, с ужасающей скоростью. Еще совсем недавно, каких-то несколько часов назад, он стоял посреди большого города и, закрыв глаза, вслушивался в бой курантов. И вот уже на правах гостя сидит в курной избе посреди леса, в окружении странных, фантастических существ, и строит планы, похоже, как наиболее красиво покончить жизнь самоубийством. В эти последние часы события, исполненные неизбежности, увлекали его за собой, а у него не было возможности отстраниться от них, отойти в сторону и хоть минутку спокойно подумать.

Что вы! Честно говоря, у него и в мыслях не было – уклониться. Быстрый ток времени кружил ему голову, опьянял почище сбитня. Он был счастлив поучаствовать в таком приключении, про которое потом никому нельзя будет рассказать, не опасаясь прослыть сумасшедшим фантазером. Плевать! К тому же, Снегурочка! Ему все больше, все неистовей хотелось растопить ее сердце. Для чего? Да чтобы спасти свое! Хотя, это не к спеху, заботиться о своем – потом, может быть... И он даже не думал о том, что сгинуть в волшебном лесу, – это просто идеальное исчезновение. Кто станет его тут искать? Кто сможет сюда пробраться?

– Да, расскажут мне, наконец, кто такой этот Гредень? Или нет? – потеряв терпение, повысил голос Бармалей. Он даже для вескости тяжелым кулаком по столу хватил.

– Расскажут, касатик, расскажут, – немедленно и с готовностью откликнулась мамаша Фи. – Гредень, это наш русколанский житель. Не простой житель...