Текст книги "Бармалей и Снегурочка (СИ)"

Автор книги: Геннадий Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

– А вот это было обидно! Насчет муравейника, – сказал кот и надулся.

Бармалей подумал, что, пожалуй, да, перегнул палку. Чего это он так разошелся? Подумаешь, от медведя убежать. Это он мигом!

– Ладно, забудь! – он ласково потрепал Баюна за холку. – К тебе мое брюзжание не имеет никакого отношения. Ты реально крутой мастер уговоров. В смысле, и мертвого уговорить можешь. Прости, если что.

Кот отмахнулся.

– Да нет, я просто...

– Вы закончили? – спросил терпеливо ждавший, когда спутники договорятся между собой, леший. – Отлично. Тогда пошли.

До ельника, за которым по тропе ходил дозором великан Волат, действительно, оказалось недалеко, пять минут хода. Там они, по знаку проводника, снова залегли в снег. Залезли под распластанные над самой землей еловые ветви и затаились.

– Почему бы нам не пройти, пока никого нет? – спросил Бармалей.

– Не получится. У великана такой тонкий и направленный слух, что мышь незамеченной через тропу не прошмыгнет. Нас он и подавно засечет, и тут же явится со своей дубиной, – объяснил лесной сержант. – А теперь тихо! Ша! – скомандовал он приглушенно. – Стынь-сарынь! Мы на исходной позиции. Баюн, приготовься, да смотри в оба! Волат с того боку появиться должен. Как увидишь, выходи навстречу и бай ему, что хочешь, что на ум придет, но чтобы он с этого места не сошел. А, нет! Наоборот! Уведи его отсюдова!

– Да это понятно, мряу!

– Тсс!

Все замерли, прислушиваясь. Вскоре отчетливо проявился и стал быстро приближаться хруст снега под чьими-то тяжелыми шагами.

Хрум, хрум, хрум, хрум.

Ритм у тех шагов был довольно странный, прерывистый, будто идущий останавливался через каждые несколько шагов, замирал на пару минут и шел дальше.

Прислушивается! – сообразил Борис. Ах, ты, хитер бобер...

Он не додумал до конца, потому что увидел появившегося на тропе великана, и все мысли в его голове замерли в священном трепете.

Когда, до этого момента, леший или кто-то другой говорили – великан, великан, он думал: ну, на голову выше него, ну на две. Но то, что увидел своими глазами, он даже вообразить себе не мог.

Волат оказался высоченным, в три человеческих роста, детиной, и ели, мимо которых он проходил, выглядели недомерками, хотя это были вполне взрослые деревья, любое достойно быть поставленным в Берендейске на площади в качестве главного новогоднего. Но ели, казалось, еще и сторонились большого человека, чтобы он невзначай не задел их дубиной, которую, играючи, нес на плече. А дубинка его, между прочим, из цельного молодого дубка была справлена.

Одежда на Волате сплошь из медвежьих шкур сшита, на ногах сапоги из мягкой кожи, на голове высокая мохнатая шапка колпаком, на груди – окладистая борода, инеем посеребренная.

«Ну, котик, твой выход», – подумал Бармалей. А Баюн будто того и ждал, тут же выскочил на тропу и встал перед Волатом. И таким внезапным и неожиданным оказалось его появление, что великан опешил. И насупился сразу, сверкнул очами. А потом разглядел, кто перед ним, и расплылся в доброй, детской, несмотря на внушительную бороду, улыбке.

– Ой, котик! – радостно, слюнявя губы, воскликнул Волат. Он спустил дубинку с плеча на землю и, опираясь на нее, склонился к Баюну. – А ты зачем здесь? – спросил он. – Ты заблудился, да?

Было видно, что великан совершенно искренно рад встрече. Ну, чисто дитя! Он протянул руку и осторожно, одним пальцем погладил кота по спине. Баюн изобразил улыбку на физиономии и выгнулся. Должно быть, ему и в самом деле понравилась великанова ласка, потому что он громко, так, что было слышно под елкой, замурчал:

– Мур, мур, мур...

Здесь Баюн, должно быть решил уже, что дело сделано, что Волат у него в лапах, но не тут-то было! Несмотря на то, что великан по натуре был сущий ребенок, про дело, ему порученное, он никогда не забывал. Потому в следующий миг он выпрямился во весь свой рост богатырский и грозно выставил дубину перед собой.

– Котик, котик, ты куда? Проходи, не делай зла! – продекламировал он похожие на заклинание от котов слова и двинул в сторону Баюна концом дубинки: – У!

Кот, поскольку по привычке стоял на задних лапах, упал назад и от испуга заорал истошно:

– Карраул! Спасите! Рразбойники жизни лишают! Шкуррку портят дырами. Мяу!

На лице Волата промелькнули непонимание, испуг и, опять же, восторг. Он убрал грозную свою дубинушку и опустился перед Баюном на колени, так ему с ним сподручней было беседу вести.

– Ну, что ты, котик, что ты?! – смешно пришепетывая, заговорил он. – Никто тебя не обижает. Да я и не позволил бы котика обидеть. Никогда. Не-а. – И он помотал головой, демонстрируя решимость встать горой на защиту Баюна. Но тот не успокаивался.

– Как же никто не обижает?! – голосил он. – А ты? А сам? Палкой грозишь!

– Нет-нет! – запротестовал Волат. – Не угрожаю! Смотри, я уже убрал ее. И он задвинул дубинку подальше за спину, в снег, впрочем, так, что при необходимости мог сразу же схватить ее в руки. – Ты как здесь оказался? – снова стал допытываться великан.

– Похоже, я, мряу, заблудился, – воспользовался предложенным самим Волатом сценарием Баюн. – Шел-шел, да и сбился с пути. Я эту часть Ррусколанского леса совсем не знаю.

– Так ясно, ее никто не знает, – согласился Волат. – А куда шел-то?

– Послала меня Ягодинка Ниевна... Знаешь мамашу Фи? Так вот, послала меня хозяйка, мряу, на Горелое болото, избушку ее вольноотпущенницу проведать. Она там, на болоте свой век доживает. Только не нашел я болото Горелое. Обычно по запаху его находил, а тут и запаха никакого не слышно, вот и сбился с пути.

– Так ясно же, теперича все снегом завалено, как можно дорогу найти? Ии-и-и! Никак! Придется тебе, котофеич, обратно, восвояси отправляться. Объяснишь хозяйке, так, мол, и так, заблудился, дороги нет...

– Не могу я! – горячо, с полными ужаса глазами возразил Баюн. – Потому что было у меня и другое задание, не выполнив которое мне лучше вовсе не возвращаться.

– Это, какое задание? – навострил ухо любопытный Волат.

– Не имею права рассказывать, – сказал кот, – но тебе, мряу, скажу. – Он огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли их кто случайный, потом поманил лапкой великана, чтобы тот придвинулся еще ближе, и зашептал, задышал ему в ухо: – Велено мне принести с Горелого болота десяток яиц, тех, что избушка там снесла и приготовила. Яйца нужны для торта, который Ягуша будет печь в аккурат для Хрустального бала. Нет яиц, нет торта. А без торта не будет и бала. Какой же бал без торта?! Разумеешь теперь, почему не могу я назад возвращаться. Без яиц-то?

– Ах, бал! Ах, торт! – восхитился Волат. И тут же опечалился: – А меня на бал Хрустальный никогда не приглашали. Говорят, куда тебе? Такому большому? С кем ты там танцевать собираешься? С елкой, что ли? Только она тебе под стать. – Он вздохнул так грустно, что Баюн прослезился. – А я и с елкой могу! – сказал Волат с вызовом. – А могу и в сторонке посидеть, просто посмотреть, как другие танцуют. Все лучше, чем одному в лесу куковать. Ах...

– Да... Несправедливо получается, – сказал Баюн.

– Несправедливо, – согласился Волат и снова вздохнул с душераздирающей тоской. Смахнул слезу из уголка глаза и вернулся к разговору. – Но ты, котик, прав, без яиц нормального торта не получится. Мне его не попробовать, но жаль будет, если и другие без лакомства останутся. Так ты это, ты иди во-он в ту сторону! Если будешь держаться все время прямо, то в аккурат на Горелое болото попадешь.

– А не мог бы ты, брратец великан, сам меня туда отнести? Что тебе стоит. Боюсь, если я один пойду, так снова потерряюсь, и тогда никто уже меня не найдет. И замерзну я там, и пропаду в лесу, в окияне снежном.

– Не-е-е, – великан затряс головой и встал. – Я же на службе дозорной, не могу отвлекаться. Нет, котик, со всей душой помог бы, но не могу. Не серчай...

– А я знаешь, что мог бы за это для тебя сделать? – продолжал уговаривать кот вкрадчиво. – Я мог бы уговорить Ягодину Ниевну исправить несправедливость в отношении тебя проявленную, да пригласить тебя на Хрустальный бал.

– Ой! Правда что ли? – воскликнул Волат и просительно прижал руки к груди.

– Думаю, да. Думаю, мряу, может получиться. Мамаша меня частенько слушается. И хоть ты в «Корчмуу», конечно, по размеру никак не влезешь, мы могли бы организовать для тебя угощение и праздник снаружи, перед входом. Многие с удовольствием бы с тобой поплясали.

– Ой, как здорово! – размечтался большой человек. – Я так люблю танцевать!

– Только есть загвоздка, – продолжал плести свой хитромудрый заговор кот. – Если я не попаду на Горелое болото к Избушке на курьих ножках, никакого Хрустального бала не будет.

– Ой, а как же? Я не могу! Отвлечься с дозора. Мне строго-настрого запрещено покидать тропу...

– Так ты же ненадолго! Ты, например, можешь идти семимильными шагами. Раз – и ты там, раз – и здесь!

– А ведь и правда, могу!

– К тому же, пока будем с тобой идти, я спою тебе песнь про твой народ. Про великанов волотов, слыхал? Нет? Ты знал, например, что в стародавние времена все великаны звались волотами, или, иначе, велетами? Как лешие – лешими, а коты – котами?

– Слышал, конечно, только давно уже. Да и кто же мне расскажет, я из тех велетов один-одинешенек во всем Русколанском лесу остался.

– А то, что они, велеты, дети бога ночного неба Дыя, как ты теперь здесь, раньше ходили дозорром и охраняли границу между Навью и Явью? Это теперь она невидима, а пррежде все было не так. Знал ты это?

– Что-то слышал... Не помню. Стар я стал, память стирается...

– Так давай же, я спою тебе прро все, память твою освежу, новизной умою. И, уверряю, ты так заслушаешься, что не заметишь, как минет дорога до болота. Что означает, будто ты и вовсе никуда не отлучался. Хотя, мряу, это все не имеет значения. Кто тут в лесу что увидит? Нет же, кроме нас, никого!

– А и верно! – махнул рукой Волат. Согласившись с доводами Баюна, он испытал настоящее облегчение. Ему страсть, как хотелось и на бал Хрустальный попасть, и про предков своих песнь послушать. Нагнувшись, он взял кота на палец и осторожно пересадил себе на плечо. – Держись только крепко, – сказал.

– Давно это было! – затянул песню кот, уцепившись когтями за меховую пелерину великана. – Так давно, что никто окромя Баюна не помнит ни дней тех, ни ночей...

Волат, убедившись, что котик, новый его друг устроился на плече хорошо и держится там крепко, шагнул с места так далеко, что сразу же пропал из виду – только поземка завилась следом.

– Ну, пошли, молодец, – толкнул локтем в бок притихшего Бармалея леший. – Наш выход...

Глава 12. Остерегайтесь будить спящего медведя

Не тратя времени на раздумья, Бармалей с лешим выкатились из-под елового шатра, перескочили через нахоженную тропу Волата и устремились вниз по склону, полого спускавшемуся к незамерзающему ручью. А может и не ручей то был, а целая речка. Бежалось им легко, весело и, после долгого лежания в снегу, – в охотку. Не успели они оглянуться, а уже и внизу стоят, на берегу того самого ручья, лешему приснопамятного.

Абсолютная, кромешная тишина обрушилась на них. Вода в ручье быстрая и такая темная, что ажник черная. А не журчит! Скользит в берегах своих молча, с пузырями, как в немом кино. И только пар от нее густой клочьями поднимается, да тут же в морозном воздухе растворяется.

Остановились, отдышались, и ну осматриваться.

– Что-то никакого берендеевского дома я здесь в упор не вижу, – поделился наблюдениями Бармалей. – Может, мы не туда пришли?

– Ничего не понимаю! – откликнулся леший. – Я точно помню, что в прошлый раз – а это было недавно, по осени, – домик Гредня стоял именно здесь! На этом самом месте!

И он показал конкретно, где стоял дом берендея. Даже сам перешел на указанную полянку и с озадаченным видом там потоптался.

– Вот, здесь!

– Слышь, леший! А ты ничего не забыл? – почесав затылок, вдруг спросил Борис.

– А что я забыл? – удивился леший.

– Заклятие! Здесь наверняка все заколдованно. Ты сам говорил. Чтобы снять заклятие, нужно что-то сделать. Или сказать. Например, ты знаешь подходящее заклинание? А, леший? Ты же на себя это дело брал...

– Ах, да! – леший просиял. – Заклинание! Совсем из головы вылетело!

– И-их! Похоже, у кого-то ветер в голове!

– Вестимо, его есть у меня! В смысле, волшебное слово. Наготовочки оно завсегда имеется. Ты, мил человек, отойди-ка в сторонку. Да вот хотя бы за то дерево спрячься. А то, как бы чего не вышло! Отвечай потом за тебя перед начальством.

– Вот оно как! С медведем мне договариваться, значит, можно? А рядом с тобой стоять нельзя? – вновь заершился Бармалей. Его все еще задевало двойственное к себе отношение, чего он, вообще-то, не переносил, поскольку характер имел прямой и открытый. Любил, чтобы да было – да, а нет – нет, и не иначе.

– Это, добрый молодец, другое, – настаивал леший. – Опять же, окромя тебя с медведем-то говорить некому. Многие пытались, да что-то ни у кого не получилось. Так что лучше тебе все же поберечься. Давай, давай, отойди в сторонку, не доводи до греха. Я скажу, когда твое время настанет. Здесь, кстати, где-то берлога с медведем, так что, тсс! Тихо! Не буди лихо раньше времени.

– Да ладно, я, в общем, и не против, – пожав плечами, согласился, не стал настаивать на своем Бармалей. – Как у нас говорят: береженого – Бог бережет. А кто не уберегся, тому Бог судья!

Он вообще не против того был, чтобы леший руководил процессами. Хочет быть сержантом? Старшиной? Унтер-офицером? Пусть! И флаг ему в руки!

Прикинув, где лучше ему укрыться, он отошел в сторону к высокой сосне с необычайно толстым, неохватным стволом, и встал за ней. Укрылся, высунув слегка глаз для обзора.

– Дава-ай! – крикнул он протяжно лешему. И замер, даже дышать перестал, боясь упустить хотя бы звук из секретного слова. Уж больно ему любопытно было про волшебство узнать.

Леший проследил за Борисом взглядом, аж пока тот совсем не скрылся. Тогда застыл в напряженной позе, подняв голову к небу, будто вспоминает что или, наоборот, ждет свыше подсказки. А потом как завертится вокруг себя, как заюлит! И, после каждого поворота, ударяя себя по ляжкам, говорит громко. Сначала глухо, но с каждой следующей фразой повышая тон, так что последнюю выкрикнул уже фальцетом:

– Остынь, Горынь!

– Застынь, Горынь!

– Сгинь, Горынь!

И только-то лешачина себя третий раз по ногам хлопнул, как неуловимо изменилось все вокруг. Появились, налетели звуки, прежде сдерживаемые неведомой силой. Ручей и тот зажурчал, забулькал пузырями. Но, самое главное, сразу у лешего за спиной дом возник бревенчатый. А больше ничего Бармалей рассмотреть не успел, потому что земля под его ногами расступилась, да и полетел он куда-то вниз.

Даже не вякнул!

В глазах потемнело, остро запахло конденсированной мочой, да сразу накрыло густым звериным духом. Берлога! – успел подумать молодец, как в следующий миг очутился верхом на медведе, который растянулся внизу на подстилке из еловых веток и сладко спал, пуская слюни. Инстинктивно запустил Бориска пальцы в густую шерсть на холке зверя, да и вцепился в нее. Потом он увидел, как открылся и уставился на него круглый от испуга желтый глаз. Но сразу же глаз и покраснел от вскипевшей в нем ярости. Медведь запрокинул голову и, оскалившись, клацнул зубами в надежде достать и немедленно уничтожить мерзкого нарушителя сна его и спокойствия. Не дотянулся сразу, а другой попытки Бармалей ему не предоставил. Неведомая сила подбросила его вверх и вынесла из берлоги наружу. Потом, вдогон, ударил запоздало жуткий медвежий рев, и уже тогда, раскидывая комья снега, точно подземный взрыв, вырвался на поверхность и бросился вдогонку за обидчиком медведь.

Яростна и непостижимо быстра была атака зверя. Пожалуй, можно было сравнить топтыгина в том состоянии со слившимся воедино роем разъяренных шершней, а больше ни с чем.

Кипящий, клокочущий беспредел.

Даже рева медвежьего Бармалей не слышал, потому что тот сразу отставал и застревал где-то позади быстро затухающими отголосками. Если б косолапый настиг его сразу, в начале погони, то попросту размазал бы по земле. Ужас, живой ужас гнался за Борисом по пятам. Да, когда бы не чудо-валенки на ногах, пожалуй, даже испугаться, как следует, он не успел бы.

Но топтуны были с ним, на нем, и работали исправно, позволяя держаться от медведя на безопасном расстоянии. Впрочем, медведь был силен, ловок и упорен, к тому же очень и очень зол, потому не отставал от беглеца ни на шаг.

Даже не ведая, куда несут его ноги, а, верней, валенки, Бармалей вмиг взлетел по склону лога наверх и там припустил по дозорной Волатовой тропе. Медведь не отставал. Они сделали на том треке семь полных кругов, когда зверь вдруг резко притормозил. Сохраняя инерцию движения, он упал и, перекувыркнувшись через голову несчетное число раз, превратился в нечто с руками и ногами в медвежьей шубе. Нечто тяжело поднялось и оказалось чернявым мужиком цыганского вида. Мужик встал во весь свой немалый рост, расставив сильные ноги широко. Глядя исподлобья взором горячим, набычившись, он слегка отдышался, сплюнул перед собой и тогда спросил остановившегося поодаль в такой примерно позе Бармалея:

– Ты кто такой?

– Бармалей я, – ответил тот, тоже отдуваясь и отплевываясь.

– Бармалей? Не знаю такого, – берендей мотнул головой. – И что тебе, Бармалей, от меня нужно? Почто сна лишаешь?

– Разговор к тебе имеется, – сообщил ему причину Борис.

Тут невесть откуда, из снежного сугроба с криком – «Вот вы где!» – на тропу вывалился леший. Дышал хозяин лесной тоже тяжело, судя по всему, поспешал он изрядно. Кожух нараспашку, пар валит, как от коня.

– А, Андрюшко! – узнал лешего берендей. – И ты здесь! Что ж, тогда все понятно.

– Андрюшко? – подхватил Бармалей и полез выяснять. – Так тебя звать, что ли? И что? Ничего. Нормальное имя, что ты с ним скрываешься?

Леший в ответ только сердито головой закрутил, да фыркать стал. В общем, проявил недовольство в полной мере и всеми доступными способами.

– Эх, шел, нашел, потерял! – выразился он потом досадливо, да рукой махнул.

– Да, это Андрюшко Вырвиглазов, – подтвердил Гредень. – А он что, историю свою, с этим именем связанную, не сказывал? Ну, расскажет еще, коли пожелает. – И переключился на личное: – Так, стало быть, сама Ягодина Ниевна вторжение на мою территорию организовала? Я правильно понимаю?

– Я же говорю: разговор к тебе имеется, – напомнил Бармалей. – Дозорного своего можешь покуда не искать, нет его, – подсказал он Гредню ситуацию, увидев, как тот озирается по сторонам, ища глазами Волата.

– Вот как?! Вы и его устранили? – удивился берендей. – Что ж, хвалю за хватку и сообразительность. Видать, дело и вправду серьезное. В таком разе, приглашаю всех в избу. Сон мой все одно испорчен, не до сна теперь, а разговаривать лучше за самоваром, я считаю. К тому же, я такой голодный, будто целый год не ел. И пока не поем, толку со мной говорить, никакого.

Гости незваные не возражали, не отказались от приглашения. И тогда все они по снежной целине спустились вниз, в лог, и оказались прямо возле Гридневой избы, что на берегу ручья стоит.

Тут только ее Бармалей рассмотрел в полной мере. Нормальная по всему избенка, обычная, крепко срубленная. На крыше снег, на трубе – тоже снежная шапка. Оно и понятно, терем-то не топлен, а в лесу зима.

Неподалеку от дома и сосна оказалась, за которой Борис укрыться вздумал, не подозревая, что под ней Гредень берлогу устроил. Теперь берлога была разорена, будто ее бульдозером разворошили. Но, что характерно, снег вокруг был густо облит чем-то желтым, и запах... Запах оттуда шел изначальный и самый, что ни есть, естественный.

Леший, который оказался Андрюшко, носом закрутил, да на Бармалея с лукавством так воззрился.

– Фу-фу! – сказал и лапкой перед носом помахал.

Борис покраснел и непроизвольно схватился за штаны, ощупал их сзади.

– Что, фу-фу? У меня все в порядке! – заверил он. – Не я это!

Тогда они с лешим оба перевели взгляды на Гредня.

– А что вы хотите? – сказал тот спокойно. – Я ж медведь! Был. Известная, между прочим, медвежья болезнь. И, чтоб вы знали, когда я медведь, я себя как человек не контролирую. Во всех смыслах. Поэтому нельзя к медведю вот так, внезапно, посреди сна на голову сваливаться! И вообще, у каждого свои привычки и особенности!

– Д-да! – поддакнул леший. – С энтим не поспоришь.

Бармалей, вспомнив недавние события, хохотнул. Потом, посерьезнев, сказал в задумчивости:

– Да, интересно... Я пришел сюда, чтобы получить ответы на пару своих вопросов. Ответов не получил, но нормы ГТО уже сдал.

– Что такое гэтэо? – спросил Андрюшко.

– Вам оно не грозит, забудь, – махнул рукой Борис.

Дверь в дом оказалась перекрыта большим сугробом, что свидетельствовало о том, что незваных гостей, пока хозяин был в отключке, как в отлучке, не случилось. Гредень принес откуда-то лопату и в два счета проход освободил.

В сенцах, на пороге там, взялся Бармалей снег с валенок сбивать, застучал ими, захлопал одним о другой. И так у него смешно получилось, будто станцевал, что даже Гредень внимание обратил. Посмотрел он внимательно на Бармалееву обувку, и усмехнулся.

– Ага, топтуны! Ну, конечно! Вот почему я замаялся за тобой бегать, да так и не догнал. Что ж, входите, гости дорогие, самозваные!

Внутри было на удивление тепло, дом совсем не казался выстуженным, будто печку в нем время от времени протапливали. Но было все же темновато. Хозяин зажег светильник, кинул еще: «Располагайтесь, гости дорогие!» – и сразу взялся шерудить в печке кочергой.

Пока он занимался растопкой, Бармалей присел на лавку, к столу, и стал осматриваться. Это казалось странным, но дом был устроен и обихожен почти до мелочей так же, как жилье Агафьи Никитичны из деревни Тютькино, где довелось ему побывать давеча. И ведь недавно то было, а, казалось, что сто лет уже прошло. Тем не менее, все помнилось живо. Ему показалось, что сейчас вот раздастся смех на печи, занавеска отдернется, и высветятся там улыбающиеся детские рожицы, числом четыре. Бармалей вдруг почувствовал укол тоски, и до нестерпимости захотелось ему обратно туда, в Тютькино, к Агафье.

Но нет, нет, какая Агафья! – одернул он себя. Снегурочка! Ему нужна Снегурочка!

Чувства его, по всему, не поспевали за быстрой сменой событий.

Между тем, как ни странно, печка в доме не остыла еще совсем, и в ней даже нашлись тлеющие угольки, которые берендей тут же и раздул. Приготовленные дрова быстро вспыхнули, вскоре от огнища потянуло дымом, а там и теплом. А Гредень уже и самовар наладил греться, и на стол собрал, что, как говорится, Бог послал. Неясно, правда, что за Бог берендея нашего опекал, и был ли кто, кому он молился. Но сейчас не об этом.

Все расселись вокруг стола по лавкам.

– Угощайтесь! – предложил кудесник. Сам же первый взял бублик, разломил его да нетерпеливо откусил от половины треть. – Ну, таперича сказывайте, что за дело срочное привело вас ко мне в такое неурочное время? – сказал он, с вызовом, демонстративно разгрызая сухой хлебушек. Гостеприимство кудесник соблюдал, но и злость его не проходила, что помешали ему гости незваные выспаться в полной мере. Остатки сна не давали ему, как следует, сосредоточиться, да и возбуждение после внезапного забега еще не прошло. Искало раздражение выхода.

– Так, погоди, Гредень, не погоняй. Скажи лучше сам, рази ж ты на наш традиционный Хрустальный бал не собирался? – спросил его встречно леший Андрюшко.

– Отчего же? Собирался, – кивнул берендей важно. – И до сих пор собираюсь. Но ведь до бала еще далеко, не завтра, он назначен. Еще вполне можно было день-два подремать в свое удовольствие.

– И даже дольше, чем тебе кажется, – намекнул леший. – Ты мог бы и до самой весны в свое удовольствие лапу сосать, а на бал не опоздал бы. Хотя и с весной тоже непонятно, будет или нет.

– Как так? – удивился Гредень.

– А вот так, стынь-сгинь! – И леший поведал притихшему и забывшему жевать хозяину, что произошло в волшебном Русколанском лесу, пока тот в личине медведя да без задних лап в берлоге своей дрыхнул. – Так что, не будет скоро теперь танцев, можешь спать, кудесник, дальше, – завершил повествование леший.

Выслушав сказ лешего, берендей даже есть расхотел, и бублик в сторону отбросил.

– Да что ты такое говоришь! – только и мог выразить он удивление. – Ну и дела!

– Да-а! – откликнулся в тон ему леший. – Такая медынь-полынь! Вот и пришли мы к тебе, берендей, значит, разузнать, какие свои старания ты к этому делу приложил? То, что без тебя, да без твоего анчутки здесь не обошлось, это всем ясно. И, коль так, ты, Гредень, должен в ситуацию самолично вникнуть и поспособствовать ее скорейшему выправлению. Взад ситуацию возвернуть надобно, чтобы все стало так, как прежде было.

– Ах, анчутка! Ах, супостат! – запричитал Гредень, да ну себя со всей силы по щекам бить, то по левой, то по правой. – Ни в чем на нечистого нельзя положиться! Ни в чем! Глаз да глаз за ним надобен непрестанный да неотъёмный.

– С этим никто, уф, не спорит, – проговорил Андрюшко рассудительно. – Обчество лесное всегда удивлялось, как ты со столь злобным духом дружбу водишь. Но не об этом речь. Ты сказывай, кудесник, что такого намутил, да как так вышло, что напарник твой столько бед наворотил?

– Никакой мне анчутка не напарник! – энергично и решительно отверг Гредень слова лешего. – Ты, Андрейко, не сгущай, и не нагнетай. Не напарник он, а всего лишь в услужении у меня находится. Теперь уже, так понимаю, находился. Работником был, да и то, с натяжкой, потому как работник с него никакой. Но мне тут скучно порой бывает, вот я с ним и развлекался. Что до того, что произошло, да как так вышло... Он почесал в затылке с выражением большого сомнения на лице, стоит ли все рассказывать, потом махнул рукой: – А, ладно! Расскажу!

Он посидел еще какое-то время молча, уставившись в одну точку, будто там, в той точке память его вся скопилась. Потом отшатнулся, точно страшное ему привиделось, помотал головой и, поведя ладонью широко, начал свой сказ.

– Не так и давно то было. Как раз наприконце осени пришел ко мне в гости Мороз Иванович. Да, сам пришел. Он часто ко мне сюда захаживал, и я, честно говоря, всегда был ему рад. И завсегда встречал, как самого дорогого гостя, честь по чести. Вот и в тот раз, накрыл я стол, сидим тут с ним, бражничаем. Анчутка нам прислуживал. По-тихому, не высовываясь особо. Хорошо мы тогда, к слову, попировали, не один жбан бражки усидели. И, видать, немного лишку перебрали. Мороз Иванович домой идти собрался, а встать не может. Поднимается, а его сила земная обратно на лавку возвращает.

Гредень умолк на время, поводил рукой по столу, будто снова засомневался, стоит ли сказ свой продолжать, или нет. Продолжил.

– Посмеялся я тогда над ним немного. Не зло, мне показалось, обычно. И мысли такой не было, чтобы Ивановича обидеть. Сказал, что лучше ему остаться, да на лавке подремать, пока сил не наберется, чтобы хватило их ему до дома дойти. Надо сказать, что Мороз Иванович во хмелю обидчивый становится, задиристый и на язык несдержанный.

– Про это все в волшебном лесу, уф, знают, что Мороз Иванович во хмелю крут и на слово язвителен бывают, – подтвердил леший.

– Вот и я о том! – Гредень благодарно кивнул Андрейке за поддержку. – Обиделся он на слова мои отчего-то, и яростно как-то стал выговаривать, что сил у него много, и что хоть сто бочек браги еще выпить он может, а вот я... Меня он принялся обзывать по-всякому, и в конце сказал, что никакой я не чародей даже, одно название, что колдовать-де я не то что не умею, а просто на колдовство не способен. Ну, знаете, как оно бывает... Слово за слово, розой по столу... Потом, сказав все, что мог, он все-таки поднялся с лавки, будто свара ему сил придала, и ушел восвояси, хлопнув дверью. Он ушел, а я, знаете, никак успокоиться не могу. Крепко меня Мороз Иванович обидел словами своими. А тут еще и анчутка свидетелем оказался. Тем более что и сам я того, перебрал браги малость.

Короче, задел он меня за живое, хожу я по дому, никак успокоиться не могу, все думаю, как Деда Мороза проучить за слова его несправедливые, да заодно показать ему, что и я кое-что по части колдовства умею. И придумал!

Сделал я тогда куклу-берендейку из дерева, да приладил ее на палку. Получился как бы посох скомороший. В дальних странах с такими посохами шуты перед королями выступают, называют там такие игрушки марот. В общем, пошептал я над той маротой слова нужные, а потом дал ее Анчутке и отослал его к Морозу Ивановичу с заданием. Он должен был под видом странника в дом к Деду напроситься, а ночью подсунуть ему мароту вместо настоящего его посоха. Ну и крикнуть что-то, навроде, что пожар, или еще что, чтобы Мороз Иванович за ту палку с куклой схватился. Тогда вся добрая сила Ивановича в мароту перешла бы, которую анчутка должен был спешно мне сюда доставить.

Ну, я покуражился бы, известно, над Ивановичем, проучил бы его как следует, чтобы в другой раз неповадно было надо мной насмехаться. И стало бы всем тогда видно, что я на самом деле могу. А после мы с ним браги выпили бы и помирились. Так я рассчитывал.

– И как, покуражился? – с трудом сглотнув ком в пересохшем горле, спросил Бармалей.

– Нет, – Гредень покачал головой. – Пропал мой анчутка, гад, и не вернулся. Я его ждал-пождал, а потом подумал: а вдруг он попался? Вдруг Мороз Иванович перехитрил моего засланца, да схватил его и теперь допрашивает? А когда до всего дознается, так явится сюда во гневе, и уж тогда мне точно несдобровать. Я ведь понимаю, на самом деле, что против Мороза Ивановича слабоват малость. О, Мороз Иванович – это пуп силы, мне против него в открытую не устоять. Да. Ну и решил тогда я немедленно обратиться в медведя и завалиться в берлогу спать, чтобы, если что, сказать, мол, я не я, и палка не моя. Не знаю, мол, ничего, все то анчуткины проделки. Так и сделал. Завалился в берлогу и спал, покуда вы меня не разбудили. Остальное вы знаете.

– Так, – сказал Бармалей и принялся вдруг растирать, будто они у него замерзли, ладони. – Так, – повторил задумчиво. А после стал излагать свои соображения. – Теперь твоя часть истории, берендей, нам известна и понятна. Знаем мы также, что кое-что из задуманного тобой анчутка осуществил. Что таки подсунул он куклу твою маротскую Деду Морозу вместо посоха его, и все случилось так, как ты и задумывал. Мороз Иванович обессилил под действием заклятья, и впал в заторможенное состояние. А анчутка убежал с той маротой, с колдовским твоим атрибутом, в котором вся сила Мороза Ивановича осталась. А потом невесть откуда появился Карачун, и занял Деда Мороза Ивановича место. Как такое вообще могло случиться, чтобы Карачун с анчуткой снюхались? И где нам теперь анчутку искать?