Текст книги "Пробуждение"
Автор книги: Геннадий Шпаликов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
Коверным – что делать? – не гнать же проходимца в шею, тем более сами звали.
Пришлось обыгрывать ситуацию, тем более – они оценили это сразу внезапный артист оказался редкостно одаренным.
...Саша, приближаясь к арене, видел недоумевающих коверных, все он прекрасно видел – он вдруг увидел и себя со стороны, и ему абсолютно расхотелось участвовать в этом спектакле, но уже было поздно – не сбежишь.
...Человек, который в неестественном положении ведет себя естественно, то есть – нелепо, всегда очень смешон.
Все его такие обычные, обыкновенные поступки, жесты, любые слова – все вызывает смех.
Надо сказать, что вряд ли какой-нибудь артист так веселил зал своей абсолютной неприспо-собленностью к происходящему, беззащитностью перед обстоятельствами – оседлать коня. Он безостановочно и совершенно одинаково улыбался – а что ему оставалось делать?
Он вполне оценил коверных – они оказались ребята приличные и особых чудес с ним не производили, но все же были вынуждены – по необходимости вынимать у него из уха гирлянду разноцветных флажков, выпускать из него курицу – к ликованию зала, вынуждены они были и усадить его на коня конечно, спиною по ходу движения – и Саша уже мало что соображал и мало что видел, когда конь бережно нес его по арене – лица смешались, оркестр исполнял галоп, коверные потешно скакали вокруг, а он улыбался, пока не свалился, но и свалившись, он продолжал бессмысленно улыбаться – это выражение как бы застыло на нем – маской.
Соседи Кати смотрели на нее с большим уважением – они не сомневались уже, что рядом с ними сидел еще недавно артист – он так ловко и смешно сюда подсел, всех разыграл, прикинувшись зрителем, и соседи, ободряя всячески его выступление, надеялись, что и Катя вскоре удивит всех каким-нибудь потрясающим трюком – то ли исчезнет на глазах – взлетит под купол, то ли уйдет прямо отсюда по возникшему внезапно канату – да мало ли что еще может произойти с партнершей этого нового, но, без сомнения, способного клоуна.
А Катя с ужасом ждала конца – скорей бы, поскорей бы. Она понимала, что он-то ничего не может изменить – ни уйти, ни прервать, ничего, только улыбаться – а что может она? Пойти к нему, увести? – вмешаться? – это показалось бы продолжением общей игры.
Саша все улыбался. Коверные ринулись его качать. Он взлетал с каждым разом все выше и выше.
Под барабанный бой.
Кидали его, надо сказать, умело – вращали, переворачивали – все мягко. Он, взлетая, не знал, как опуститься – и когда это все кончится – он тоже не знал, и все же у него хватило сил вырваться – он упал, встал, пошел прочь.
За ним побежали, он повернулся – уже не улыбаясь, а совсем буднично, обернулся, но игра не кончилась, нужен был финал – и ловкие руки коверных начали извлекать из его карманов поллитровки – четыре. Из каждого кармана.
Публика рукоплескала.
Саша беспомощно и послушно давал себя вращать, поворачивать и заключением была огромная вобла – ее каким-то чудесным образом, перевернув Сашу вверх ногами, вытрясли из него на манеж.
Когда Сашу поставили на ноги, он еще покачивался.
Улыбка неожиданно вернулась к нему.
Вообще – со стороны это было смешно. Покачиваясь, нетвердыми ногами он миновал какие-то блестящие столбы и приспособления для следующего номера и точно направился к ведру воды – у самого барьера.
Коверные замерли.
Саша – с полным равнодушием – взял это ведро и вылил его себе на голову. Полное ведро.
Ему аплодировали.
Он раскланялся – но как-то очень коротко, – и, повернувшись, пошел через манеж к кулисам.
Соседи Кати были в полном восторге.
Деревянным шагом в сторону кулис.
Как был, в мокром костюме, он стремительно шел по пустому, слабо освещенному фойе цирка.
С арены доносилась музыка – играли вальс.
Фойе здесь – полукругом, и он с ходу, выскочив из-за поворота, налетел на Катю.
Вода стекала с него, лицо остановившееся, злое.
Катя не знала, что ему сказать. Только произнесла:
– Саша...
Взгляд ее участливый был невыносим, раздражал.
– Что Саша? – сорвался он. – Что тебе здесь нужно? Чего не видела? Катись отсюда к чертовой матери! Представление окончено! Ясно? Оставь меня в покое!
– Ясно... – согласилась Катя, и это ее спокойное согласие его подхлестнуло.
– Ну что ты на меня уставилась? Цирк? Убирайся, слышишь! Всё!
Саша кинулся от Кати в противоположную сторону. Мгновенно преодолел отрезок замкнутого круга.
Стена перед ним.
Служебная дверь: хода нет.
Он рванул обратно – с той же решимостью.
И опять Катя на том же месте. Уткнувшись в стенку, она плакала.
Вся тяжесть этого дня, неприятности, волнение за Петра, Саша с ведром, его беспомощная истерика – все это прорвалось, и она рыдала, даже не пытаясь сдерживать себя.
Саша стоял перед ней, и – странно – вид ее, плачущей, вдруг сразу как-то успокоил его.
Он решительно взял ее за руку и повел к выходу. Она покорно шла за ним.
Им везло в этот вечер.
Такси оказалось рядом.
Водитель ничуть не удивился мокрому с ног до головы пассажиру и его плачущей спутнице. Мало ли чего навидался московский таксист.
– Куда? – только спросил он.
– Прямо.
Катя всхлипывала на его плече, успокаиваясь.
Машина неслась по вечернему городу.
– Вы что, артист? – все же не вытерпел водитель.
– Да, прямо с работы, – ответил Саша.
– А-а, – понимающе кивнул водитель.
Катя высморкалась в платок, чихнула и, отодвигаясь от Саши, сказала:
– Тебе надо переодеться. Где ты живешь?
Вертолет шел над лесом.
Обычный зимний пейзаж, ничем не омраченный.
Летний солнечный день.
И обычный полет. И привычные повороты, все, как вчера, как позавчера, в среду.
И вдруг командир присвистнул, причем так свистят только самому себе, да и то в редких случаях.
Свист короткий – далее – действие:
– Коля, – второму пилоту, – я смываюсь. – Он привстал с кресла: Давай, рули, понял?
Волк рывками бежал по глубокому снегу, оглушенный ревом двигателей, не представляя вполне, какой опасностью грозит ему летящая чуть справа большая тень от вертолета.
Тень не приближалась, но и не отставала.
А вскоре загремели сверху выстрелы.
Сергей стрелял, стоя в проеме снятых дверей.
Привязанный ремнями, он почти зависал над землей; ветер рвал из рук ружье, слепили снег, солнце, вертолет мотало, но Петр, ожидавший своей очереди на выстрел, видел, что этот человек по-настоящему счастлив и захвачен сейчас охотой, погоней, своим невесомым положением, скоростью, ветром.
Было что-то мальчишеское в том, с каким азартом он кричал Коле – тот вел вертолет: "Ниже! Еще ниже!", "Сними скорость!"
Пригибались верхушки деревьев, смятые воздухом от винта, взметался снег.
"Ружье!" – и просил и требовал взгляд Сергея.
И он жадно хватал ружье Петра, стрелял навскидку.
– Сергей! – кричал Коля с пилотского кресла. – Прекрати это жлобство! Дай и людям пострелять!
Сергей и не слышал, не обращал внимания.
– Бросаю управление! – кричал Коля. – Петька, отбирай у него ружье. Хватит с него!
Он заложил крутой вираж, лес и снег встали дыбом, небо опрокинулось, Сергей влетел в кабину, но тут же бросился к дверям, не обращая ни малейшего внимания на Колькины уговоры, продолжал стрелять по уходившему волку.
Тот рванул в просеку и уже замелькал среди кустарника и низких деревьев, менее заметный, чем на открытом снегу, да и Колькин вираж напутал дело.
И все же, сдерживая прыгающее ружье, резко переместив направление ствола, Сергей выстрелил, волк рванул в последнем отчаянном прыжке и зарылся головой в снег...
Петр смотрел на Сергея.
Вытирая шапкой мокрое лицо, он сидел у края открытых дверей, счастливый оттого, что все получилось.
...И в этот же солнечный, спокойный день.
Вертолет стоял в стороне от ледокола, огромного, с желтыми надстройками, ярко-красной полосой на борту.
Петр и молоденькая сестра делали матросам прививки в белейшей комнате лазарета.
Петр поглядывал в иллюминатор.
Внизу, на льду, играли в футбол.
Поле вокруг простиралось бесконечное, ледяное, но ворота были настоящие, с ледокола, даже сетка была.
Среди игравших в одной команде были и Сергей, и Колька.
Матросская очередь не кончалась. Они продвигались один за другим, крепкие, раздетые до пояса, рельефно напрягали перед медсестрой мышцы, храбро подставляли спины, относясь к этим шприцам, пузырькам и прочей аптеке со снисходительностью и привычкой все повидавших людей, готовых вынести – что там один! – сколько угодно уколов любой сложности и боли, и одновременно от страха округляли глаза и съеживали спины...
...Петр спускался с ледокола, а Колька уже кричал ему:
– К нам! Этот наш! Становись на край! – и Петр уже скидывал куртку.
Оранжевый мяч носился по снегу, взлетал, устремлялся далеко к торосам, отправленный чьим-то особо выдающимся ударом, а вообще игра шла веселая, много было падений, смеха, азарта, и снова Петр увидел Сергея, их командира, в каком-то новом качестве – он вдруг еще раз убедился, что Сергей, строгий, немногословный, даже не очень подвижный, казавшийся старше своих сорока лет, еще очень молод, как молод и Колька, забывший обо всем на свете, отдавшись игре, до конца, самый главный, вездесущий на поле, покрикивающий на всех, да и сам Петр – сколько ему? – 35? 16? – молодо было на этом поле, затерянном в океане, в яркий весенний день, такой солнечный и голубой, какие не так уж часто бывают здесь.
Нужно было сквитать счет (они проигрывали), и Коля звал команду вперед, но времени было мало.
Колокол с ледокола ударил раз, другой – звали к обеду, игра кончалась, – и Коля, в явном огорчении, еще с кем-то спорил, что-то доказывал, его добродушно утешал Сергей.
Коля изо всех сил ударил мяч в сторону ледокола, за мячом бросилась лайка, а они шли все вместе, обе команды, смешавшись, к ледоколу, взмокшие, разгоряченные игрой, в снегу...
Из тумана, мглы, хлопьев мокрого снега, летящих навстречу, льдина с людьми возникла неожиданно, исчезла тут же, снова внизу пошла темная вода в тумане, битый лед.
Командир с трудом удерживал машину. Льдина с людьми исчезла.
– ...Прием. Пытаемся снять людей... Почти безнадега... Ветер... прием...
Петр и Коля стояли в дверях, обвязанные веревками.
Вертолет раскачивался. Снег летел в раскрытую дверь. Внизу прыгала и перемещалась вода.
– Снимем? – крикнул Петр сквозь рев двигателей и ветра.
– Черт! Шапка улетела! – Коля стоял без шапки. Вертолет завис над льдиной.
Коля швырнул лестницу, ее закрутило.
Вертолет вдруг резко пошел вниз.
Петр свалился, привстал, его швырнуло к скамье, он удержался, сел на пол.
Коля сидел у противоположного борта, рядом с открытой дверью и, судя по бешеному лицу, отчаянно матерился.
– Ну как? – крикнул он.
– Снять невозможно, – командир продолжал говорить по радио, сбрасываем аварийные мешки!
Вертолет стремительно надвигался на льдину.
– Отсчет три! – кричал Колька Петру. – Бросай сразу!
Мешки один за другим исчезли в проеме дверей, понеслись вниз.
Они тяжело упали в волны метрах в пятнадцати от льдины, от рыбаков, и у них на глазах пропали.
На льдине от ветра с трудом можно было стоять.
Вертолет исчез в тумане.
В вертолете все видели.
И как мешки утонули – тоже видели.
Вертолет несся над водой. Выхода не было, но выход все-таки был. Чертыхаясь, Колька стянул меховую куртку, унты.
Петр сначала не понял его, а потом и сам стал раздеваться.
Оставшись в легком спортивном костюме, Коля пошел сменить командира, пока тот разденется.
Тюк из трех комплектов обмундирования получился солидный. Туда же были положены все имевшиеся на борту аварийные и неаварийные продукты, банки с консервами, лекарствами, фляжки со спиртом – только одну Коля оставил.
Вертолет раскачивало гораздо сильнее, чем при первых заходах.
– Приготовились! – Коля и Петр замерли в дверях с тюком. На Петре были легкие штаны, такая же рубашка.
– Следующая очередь – наша! – крикнул Петр. – Промажем – командир выкинет!
– Пошел! – скомандовал Колька, и они с силой швырнули тюк навстречу бегущим людям – вертолет шел теперь совсем рискованно, на малой высоте, и его в любой момент могло бросить на лед.
– Есть! – успел крикнуть Колька и полетел на Петра – вертолет рвануло, Петр и Коля оказались в хвосте, прижатые плотно к борту. Колька встал на четвереньки, вытер разбитые губы, что-то хотел сказать, но не успел – его отбросило в угол.
Сели уже в полной темноте, включив посадочные фары.
Выскочили в своей легкой летней одежде, в шерстяных носках на снег.
Ветер – страшный. Вокруг – сплошная темнота и снег, летящий в свете фар.
Крепили тросами вертолет.
Руки не слушались.
Трос обжигал холодом. Сдирал кожу с ладоней. Вырывался.
С трудом вбивали в землю стальные крюки, вязали тросы.
Вертолет, казалось, не выдержит напора ветра, сорвется, пропадет в темноте ночи.
Уже вбитый крюк взлетел, трос хлестанул в пустоту, рядом с Петром. Укрепили.
На трех тросах, натянутых, как струны, вертолет замер.
Они прижались к борту, где меньше заносило снегом.
Колька пустил фляжку со спиртом. Отпивали по глотку. Дышали тяжело.
Свет фар полоснул из темноты. От машины к вертолету шли люди.
И вот уже они в кузове машины, закрытые тулупами, в шапках разного размера – иная тонула на голове, иная парила, едва прикрывая уши.
Прижались спинами к кабине, прижались друг к другу.
Усталость сделала свое – едва отъехав, они задремали, отогреваясь.
Не было все это ни сном, ни дремотой – скорее забвение, пропасть какая-то, тепло.
Так бывает в раннем детстве.
Позже Петр вспоминал из всего этого тяжелого, бесконечного дня не то, как они бросали мешки, и не то, как они тянули, замерзая, из последних сил, к берегу, а эту зимнюю дорогу, кузов, где мотает во все стороны, как ни прижимайся, тепло овчины у щеки, лица товарищей рядом, красные, иссеченные снегом, глоток спирта из фляги, и еще ночь, тяжесть головы спящего командира на плече.
Машина остановилась у дома Саши.
– Магазины-то закрыты, – вдруг вспомнил он и вздохнул.
Водитель обернулся, посмотрел на Сашу, молча наклонился и вытянул из-под сиденья бутылку.
– Спасибо! – не удивился Саша. Он был теперь уже твердо убежден, что все в этот день происходит именно так, как должно происходить, и не иначе.
...Они вошли – свет в квартире горел.
Говорить не хотелось.
День позади вдруг встал перед ними – бесконечный. Но вот, кажется, и ему подходит конец.
Катя подтолкнула Сашу в ванную. Он не сопротивлялся. Снял тяжело мокрый пиджак.
В ванной светло, теплый белый кафель.
В зеркало смотрели два лица – Кати и его, оба уставшие, чем-то похожие.
Саша открыл кран. Катя вышла.
Саша посмотрел еще раз на себя в зеркало, стянул галстук с мокрой рубашки...
...Чужой дом. Чужая кухня, плита – вот раскрылась дверца холодильника – хлоп – и назад.
Катя поискала спички. У нее дома они обычно лежали здесь. Здесь же их не было.
Она открыла шкаф. Ножи, вилки.
Интересно – все чисто.
Кто же ему все моет? Чистые тарелки, чашки.
Катя поискала глазами фартук. Заметила полотенце, тоже чистое, в полоску. Подвязалась.
Саша появился в дверях кухни босой, в летних старых штанах, в белой рубашке.
– Иди, посиди, – он отобрал у нее сковородку. – Я сам все сделаю. Музыку послушай.
Он провел ее в комнату, усадил в кресло. В комнате было темно. Саша взял в руки небольшой пульт на длинном шнуре. Подряд нажал несколько кнопок. Как по команде вспыхнула лампа на столе, включился телевизор, заиграла музыка.
– Ого! – удивилась Катя – Цирк продолжается?
– А звук – здесь, – Саша протянул пульт. – Сиди, я сейчас, – и вышел.
Катя взяла телефон на колени и набрала номер – Петра нет.
Музыка была негромкая, успокаивающая.
Что это они играют? А какая разница. Играйте как можно дольше – и вы, трубы, и вы, флейты, и вы, совершенно незнакомый инструмент, напоминающий по звуку шум падающей воды...
На кухне что-то с грохотом свалилось.
Катя пошла посмотреть. Выпала из шкафа кастрюля.
– Иди-ка ты посиди, – Катя выпроводили его из кухни. – Отдохни после триумфа.
Саша сел в то же кресло, откинулся, глядя в телевизор. Вырубил звук. На экране в полной тишине разговаривали люди, спорили, судя по жестам.
Саша позвал:
– Катя...
– Что? – из кухни.
– Слышишь... Недавно одна моя знакомая девушка, очень славная, просто замечательная, – в каком-то, очевидно, припадке откровенности сказала, что самое мое большое несчастье, что я – не кривой чемодан...
– Какая девушка? – спросила Катя, опустив про чемодан. – Я ее не знаю?
– Ты не знаешь, но не это важно. Она мне говорит – если ты не переменишься – в сторону кривых чемоданов, тебе – крышка. И так спокойно сказала, не угрожая – как, наверно, специалисты по катастрофам говорят о землетрясениях.
– Какие чемоданы? – спросила Катя из кухни.
– Между кривыми чемоданами и землетрясениями – прямая связь, с появлением кривых чемоданов исчезают все землетрясения – и личные, и общественные. И, главное, она рассказывала, они – вот такие ребята, среди них почти нет зануд. Был один – отправили его обратно. Куда – никто не знает, наука еще не дошла, а спрашивать – неловко. В общем, она мне говорит, что хотя сейчас, конечно, трудно судить как-нибудь определенно о людях Возрождения, но кривые чемоданы, несомненно, отвечают сведениям об этих гигантах.
– И внешне они тоже?
– Я спрашивал, конечно. Все-таки – чемоданы, да еще кривые. Но это же – условно, как всякое наименование. Что такое Каспийское море? Отчего оно Каспийское? С какой стати? А внешний облик для кривых чемоданов несуществен – он может быть любым. Да и скорость их передвижения настолько велика, что рассмотреть в подробностях решительно ничего невозможно. Доброта и наивность кривых чемоданов не знает границ – недавно, она мне смеясь рассказывала, они сдвинули Австралию с Новой Зеландией.
Им, по простодушию, показалось, что Новой Зеландии, этому одинокому острову, лучше присоединиться к материку – тем более в Австралии климат значительно мягче. Пришлось потом Зеландию отодвигать обратно.
А благородство кривых чемоданов?
Готовность прийти на помощь, спасти, выручить?..
Смешно, она рассказывала – шел обычный экспериментальный облет кривыми чемоданами района Южного полюса – они тогда носились с идеей переменить Южный полюс на Северный простым поворотом Земли, еле отговорили, – и вдруг исчезают четыре кривых чемодана. Вернулись вскоре какие-то грустные, отмалчиваются. Оказывается, они в Мурманске в темноте полярной ночи сняли с крюка, вбитого в скалу, ночного сторожа – вернули детям отца семейства! А сколько они с мостов сняли? С небоскребов? С пресловутой Эйфелевой башни? Не счесть. Их задача – они прямо говорят – улучшить условия человеческого существования. Они с ужасом отмечали, что во многих районах Земли люди еще не обеспечены самым необходимым – крышей над головой, сносным, регулярным питанием. Что еще воюют. А преступность?..
Саша умолк и неожиданно горько усмехнулся.
– Ну, а самый последний случай меня окончательно доконал. Представляешь, Катя, летели они на Луну – звеном – ну обычное дело. Луна как Луна – чего уж там – собакам выть. И моя знакомая девушка – с ними. Там один чемодан, она мне и раньше рассказывала, давно к ней пристраивался, а я тогда – никакого внимания. Ну, чемодан, подумаешь... И у этого чемодана вдруг верхняя крышка открывается, и, конечно, чего ты думаешь? – выпадают деревенские валенки – он для нее захватил, чтоб не мерзла на обратной стороне Луны. Ты, она мне говорит, способен на такую память и заботу захватить для любимой девушки валенки на Луну? А у самой такой блеск в глазах. Конечно, я говорю, куда уж мне – а сам все понял – увели девушку, но жду, пока сама скажет – держу себя в руках, напряжения не выдаю, а она мне снова: как жалко, что ты не кривой чемодан, какая, в сущности, несправедливость, что ты не можешь стать кривым чемоданом. Тут, конечно, я не выдержал. Ну хорошо: кривым я, к сожалению, не могу, но если ты хочешь, я могу стать любым: круглым, косым, в виде шара или трапеции и даже параллелепипеда, только кончай всю эту волынку и выходи за меня замуж. Я, конечно, не такой гений, как твой кривой чемодан, и Австралию к Зеландии каждый день присоединять не смогу, но я тебя люблю и буду любить – и все прочее, и все такое... Говорю час, а сам вижу – ничего не слышит. Как будто ее тут и нет. Так вроде бы и присутствует, а на самом деле – пустота. А потом заволновалась. Ты чего? – спрашиваю. Видишь ли... – издали начинает, и тут же, сразу – мне нужно идти. Он мне сказал, что подлетает сейчас к Смоленской. Оказывается, пока я тут перед ней рассыпался, она его слушала. И вообще, она говорит, очень тороплюсь, я выхожу замуж, но надеюсь, мы останемся добрыми друзьями. Конечно, говорю, еще бы. Заходите как-нибудь в гости. Непременно – говорит в дверях – заскочим. Я вас познакомлю... и в конце – доконала все-таки: жалко, что ты – не кривой чемодан...
...Саша умолк, смотрел на экран телевизора. Потом прошел в кухню. Катя стояла у плиты.
– Ну что? – Саша сказал бодро. – Что-то есть захотелось. Как там?
Катя повернулась к нему. Лицо у нее было заплаканное, грустное.
Он стоял перед ней какой-то нелепый, с еще непросохшей головой, в коротковатых домашних брюках, рукава рубашки подобраны неодинаково, глаза внимательные – испуганные вдруг.
– Ты чего? Катя, ты что?
Он обнял ее, она прижалась, стихла.
Бывает, что целый мир сосредоточен на очень простом, понятно осязаемом.
...Вот эта женщина, ее глаза, руки, поворот головы – и больше ничего нет на свете, ничего больше не надо.
Все отступает в сторону, становится несущественным – только вот эти волосы, лицо, и, кажется, исчезнут они – и все исчезнет.
...Между ними ничего не произошло, но в это же время произошло очень многое, то, что логически трудно объяснить, – это ощущение внезапной близости, необходимости друг в друге.
Но, как это бывает с людьми после большого откровения, они вдруг сразу почувствовали себя неловко.
Они как бы со стороны отчетливо увидели себя, осознали, кто он, а кто она, и почему они здесь, в этой комнате.
...И в то же время и Саша, и Катя вдруг испугались, что чувство близости и благодарности, так неожиданно возникшее между ними, исчезнет, стоит им только шелохнуться. Сказать не то слово, выдать себя жестом, взглядом.
...И все же Катя первая тихо отстранилась от него, вышла из кухни.
Саша остался один. Все те же белые стены при ярком свете, чайник на плите, полотенце. Все привычно, все на своих местах. И тем не менее с появлением Кати кухня неуловимо изменилась. Он не понимал, что именно. Но вот эта чашка с красным блюдцем, салфетка на подоконнике, о существовании которой он забыл, яблоки в тарелке, вымытые.
Саша еще раз увидел в зеркале свое лицо.
Оно улыбалось, недоумевая.
Саша выключил газ и вернулся в комнату.
Она была пуста. Катя исчезла.
Саша бросился в переднюю, снова в кухню, в ванную – никого.
За его спиной послышался смех.
Катя стояла в дверях балкона.
– Готов чай? – спросила она.
– Что? – переспросил Саша. – Я сейчас.
...О чем они тогда говорили? Потом уже они не могли вспомнить. Обо всем сразу, и ни о чем, как часто говорят русские люди бестолково, весело, путая слова, открыто.
Они сидели рядом, говорили без конца, смеялись, замолкали одновременно и снова начинали говорить – свободные друг перед другом, не отягощенные ничем, – это случается редко, когда людям спокойно, радостно и легко от общения, когда слова уже кажутся не главными, когда можно прерываться, не объяснять – все понятно и без того...
...И в конце концов из всего множества ночных разговоров в памяти остаются именно такие.
...Когда Саша вышел с посудой и вернулся, Катя спала, пристроившись в углу тахты, поджав ноги, как на вокзальной скамейке.
Саша тихо подсел к ней спиной.
С самого начала их разговора, немого, по существу (грохот ночного мотоцикла, трамвай, пенье случайного прохожего – не в счет), стали слышны два голоса, один из них принадлежит Петру, второй голос – женский, старушечий, спокойный, снисходительный и даже властный.
Петр: Где болит?
Старушка: И везде болит. Лучше спроси, где не болит...
Петр: Рукой покажите.
Старушка: Тут.
Петр: Не дышите.
(Женщина замолкла надолго.)
Петр: Хватит, бабушка, задохнешься.
Старушка: Можно уже?
Петр: Так. А здесь болит?
Старушка: ...Раньше, когда я травку пила с заговором – не болело...
Петр: Что за травка?
Старушка: ...У мня много травок есть, мать моя покойница собирала, бабка. Всякие: от живота, милый, травка самая простая, чернолистная, тоненькая, а цветет она будто голубец...
Петр: Повернитесь спиной.
Старушка (голос ее звучит ровно, с доверием к собеседнику): ...И еще травка есть, хвалиха... Заговорить – ото всего помогает: от зуба, от злого глаза, запоя, тоски – роста в ней лоток, четыре листа, багряной, черный, зеленый, синий, а на стороне по десять листочков... Вода – водица, река-царица.. .
Петр: Теперь лицом.
Старушка: ...Зоря-зарница, снимите тоску-кручину и унесите за синее море, в морскую пучину, где люди не ходят, на конях не ездят. Как в морской пучине сер камень не вставает, так бы у тебя тоска к сердцу не приступала, не приваливалась бы, отшатывалась бы, отваливалась бы, и в новомесяце, в полном, в перекрое, новцовом и верховом, в новорожденном и схожей пятницы... Ты не отец, ты земля мать, ты корень свет, благослови себя взять на доброе дело, на добро...
В темноте движется экран рентгеновского аппарата.
В его свечении, лунном, видны внутренние органы человека, голос был слышен – неясное очертание позвонка, всплески сердца, мерное покачивание легких.
Экран движется плавно, руки рентгенолога в резиновых перчатках ведут его.
Петр стоит рядом, наблюдая больную.
Рентгенолог: Вот тебе чашка, бабушка, пей понемногу.
Старушка: Я и сразу могу. А вот сноха моя...
Петр: Вы пейте, пейте.
Старушка: ...Сноха моя собирает еще кору от дуба, а вот ее дуб молонья свалила, она кору, небесную, разводит на спирте, у вас, может быть, и в больнице спирт крадет...
Врачи следили за движением бария на экране.
– Видишь? Вот она. – Рентгенолог указал на светящуюся точку.
Петр кивнул.
– Одевайся, бабушка.
– Сынок, помоги мне, устала...
Петр осторожно вывел маленькую, ссохшуюся женщину – она, согнувшись, направилась к скамейке с одеждой.
Петр помог ей одеться.
В кабинете полутьма, красный свет.
Вспыхнул свет.
Лицо этой женщины совсем старое, выцветшие глаза слезятся от яркого света, смотрят с ожиданием, надеждой.
– Ну, чего? – спрашивает она.
– Положим вас, бабушка, на операцию, – говорит Петр. Вид у него усталый, как и у рентгенолога, – это не первая больная за сегодняшний день.
Старушка покорно кивает головой и молча смотрит на Петра. Может, он еще чего-нибудь скажет?
– Что у тебя еще? – спрашивает рентгенолог Петра.
– Да вот товарищ ложку проглотил. – Петр опускается на стул.
У двери, на скамье, в окружении двух женщин, видимо, матери и жены, насмерть перепуганных, сидит такой же испуганный человек.
– А вы что здесь? – обратился Петр к девушке, сидевшей рядом с ними, худенькой, в белом платке, повязанном до бровей, с испуганными темными глазами.
– Я жду. – Она плотней запахнула больничный халат и вся как-то подобралась, глядя на Петра.
В дверь просунулась медицинская сестра.
– Петр Алексеевич, вас спрашивают.
– Кто? – спросил Петр.
– Как будто вы сами не знаете, – сестра кивнула на окно.
Петр отодвинул штору.
На больничном дворе стоял Колька, второй пилот.
Увидев Петра, он обрадовался, помахал нетерпеливо рукой, улыбаясь при этом во весь рот – золото коронок сверкнуло на солнце.
– Я сейчас! – крикнул в открытую форточку Петр, явно обрадованный появлением Коли.
Он повернулся и умоляюще посмотрел на рентгенолога.
– Ладно, валяй, – смилостивился он. – Этого, с ложкой, сам гляну. Пришлю снимок.
– Спасибо, – сказал Петр.
И снова столкнулся с девушкой в белом платочке. Она стояла в дверях, не зная, то ли ей идти, а может быть, остаться.
– Да... – Петр как будто вспомнил. – Снимки ее готовы?
– Завтра посмотришь, – ответил рентгенолог.
Девушка не уходила.
– Ладно, давай сейчас. – И девушке: – А вы идите, идите.
Девушка, покорно кивнув, вышла.
В темноте лаборатории они рассматривали еще влажные, сохнущие рентгеновские снимки.
Врач-рентгенолог вынимал их из ванночки (по ним еще стекала вода) и плотно приставлял к белому экрану.
На трех снимках черепа, в фас и два профиля, были видны очертания пораженного мозга.
– Безнадега, – сказал рентгенолог. – По-моему, это уже деструкция костной ткани.
Петр молча рассматривал снимки.
– Если бы только по-твоему... Черт, я как чувствовал, – выругался он.
– Что будешь делать? – спросил рентгенолог.
– Что я буду делать... этого даже у Бурденко не делают... – ответил Петр.
– И не пытались?
– Пытались... и, наверно, пытаются, – ответил Петр. Он снимал на ходу халат, надевал пиджак.
– Могу продемонстрировать, – он достал из бумажника уже знакомую нам фотографию собаки, – аналогичный вариант. Порядковый номер 38. Между прочим, еще живет. Вернее, жил. Сейчас не знаю.
Со двора уже несся нетерпеливый свист Кольки.
Петр сунул фотографию в карман.
– Ну, привет, – сказал он.
Он почти бегом преодолел коридор, выскочил на освещенный солнцем двор.
Бродили больные, сидели на скамейках, играли в домино, общались с родственниками.
Он провожал Кольку к машине. Шли через двор.
– ...Там тебе один нанаец малицу прислал, – на ходу говорил Колька.
– Какой нанаец? – с веселым удивлением спросил Петр.
– Ну помнишь, летали. С отмороженными ногами.
– А-а, надо же!
Коля явно торопился:
– Значит, указания на ближайшую жизнь такие: в четверг берем два отгула плюс воскресенье и на зорьке в четыре ноль-ноль отбываем. Место сбора – общага. Ты, соответственно, все по своей линии утряси и не вздумай слинять. Кого надо, досрочно зарежь, зашей, трубку вставь, верни к сознательному труду, а мы твой подвиг отметим.
– Будет сделано, – ответил Петр.
– Ружье у тебя в порядке? Или как в прошлый раз? Да, насчет спирта не забудь.
– С этого надо было начинать!
– Э нет. Этим мы кончим! – Колька ударил Петра в плечо. – Понял?
Петр проводил Колю до ворот. Там его ждал газик.
– Да! – вдруг вспомнил Колька. – У меня в тумбочке, если уже не сперли, лежит малосольная. Не упускай случай! Привет! – Газик рванул с места.
Петр возвращался в больницу.
День был весенний, таял снег, обнажалась теплая сухая земля. Ходячие больные в ватниках поверх халатов, в зимних шапках разгуливали по двору.
Петр увидел ту девушку, в белом платочке.
Она стояла у стены, подставив лицо теплу, солнцу.
Ватник был ей велик, она тонула в нем. На ногах валенки – тоже с чужой ноги, огромные, с галошами.
Петр лишь мельком посмотрел на нее, а она очень смутилась, опустила голову – как бы доктор не подумал, что она специально выжидает его.
Нет, она не выжидала. Просто на солнце сейчас хорошо стоять.
