Текст книги "Пробуждение"

Автор книги: Геннадий Шпаликов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Огромное зеленое пространство разворачивалось внизу.

Это был не просто лес, не просто деревья, растущие рядом с полянами, просеками, затерянными селами, – все это Петр уже видел не раз.

Под ним проносился (вертолет летел на небольшой высоте) сплошной мощный массив, то ровно освещенный солнцем, то с тенью от облаков, и тогда тайга менялась – золото, вспыхивающее на верхушках деревьев, темнело, темными становились таежные озера, но вот уже впереди блеснула река, потом еще одна, пошире, совершенно голубая, с белыми отмелями.

Рядом с Петром дремал врач, широкоскулый смуглый якут, положив голову на санитарную сумку.

Ни шум двигателя, ни то, что их довольно часто встряхивало, никакие внешние раздражители, казалось, не влияли на него.

Он спал.

– Белуга идет! Белуга! – из кабины показалось загорелое молодое лицо второго пилота – Вань! Ваня! – азартно кричал он, сверкая золотыми коронками зубов. – Проснись! Белуга!

Но врач лишь лениво отмахнулся, не открывая глаз, зато Петр приник к окну.

– Что? – не понял он. – Где?

– Белуга! – теперь для Петра с удовольствием и даже какой-то радостью сообщал второй пилот. – Белуга идет!

Вода в реке была такой прозрачной – до самого дна, и Петр сразу же увидел целую стаю больших и белых рыб на середине реки. Казалось, они стояли на месте, потом исчезали совсем.

Петр протиснулся в кабину.

– Где мы сейчас? – прокричал он сквозь шум в самое ухо командира здорового светловолосого человека лет сорока.

– Игарка скоро! – не оборачиваясь, ответил он. – Игарка!

– Что? – не расслышал Петр.

– Игарка! – повторил на этот раз уже второй пилот. – Ду ю спик инглиш? Дзис из Игарка!

Петр закивал головой, давая знать, что все понял, понял, что они летят в Игарку.

Вертолет круто пошел вниз, вдоль береговой полосы. Он летел, как привязанный к ней, точно повторяя все ее изгибы.

Теперь тайга была уже рядом. Мелькали стволы деревьев, густой кустарник.

Утром, в Игарке, в летной гостинице – небольшом домике, расположенном в лесу у реки.

Врач-якут вышел на крыльцо. Потянулся, зевнул сладко. Плечи его подернулись от утреннего холодка.

Утро было солнечное, тихое.

Иван был настроен крайне благожелательно, он выспался, день впереди обещал быть хорошим, словом, он не ожидал ничего такого, что бы могло поколебать его умиротворенное состояние, и в этот самый момент на его лицо обрушился ковш нестерпимо холодной, ледяной воды.

Иван ошалело протер глаза, закашлялся и тут же увидел второго пилота Кольку, хохочущего, довольного, с ковшом в руке.

– Колька, убью! – крикнул Иван и в одно мгновенье превратился из благодушного созерцателя утренних пейзажей в деятельного преследователя.

Он схватил лежавший у крыльца топор и бросился за Колькой.

– Пускай умру я, но в песне смелых всегда я буду живым примером! убегая, распевал Колька. – А тебя народный суд не пощадит!

Петр стоял на крыльце, щурясь от солнца.

Иван и Колька шли к домику между деревьями, запыхавшиеся, в сапогах, мокрых от росы.

– Смотри, Колька, что бы я мог с тобой сделать, и благодари своего Бога, – Иван размахнулся и бросил топор.

Перевернувшись, топор точно вонзился в дерево, шагах в десяти.

Колька молча достал из-за голенища нож. Пустил его в то же дерево. И тоже точно.

– Понял, с кем имеешь дело? – сказал он. – Пижон! Пошли купаться!

Вода в Енисее была холодная, но летняя. Здесь в эти месяцы плавать можно.

На той стороне реки высились штабеля лесной биржи, у причала стояли пароходы, на запане слышались голоса – это работницы, стоя на мостках поперек реки, гоняли баграми бревна, переговаривались издали. На реке далеко слышно.

– Маша, а Маш...

– Что? Ты, Верка?

– Ты меня слышишь?

– Чего орешь, слышу.

– Ты где вчера ходила? Маш...

– Чего?..

Они плавали, прыгали с мостков, ныряли. Пришел позже командир, неторопливо разделся, намылился, а потом уже вошел в воду.

Давно Петр не чувствовал себя так хорошо, молодо, когда он натягивал свитер, одолженный ему Колей, когда они разминались у реки все вместе, чтобы согреться после утреннего купанья, боролись, толкали друг друга плечами, потом все вместе шли по деревянным мосткам к гостинице среди низко нависшей зелени кустов, и доски покачивались и скрипели под ногами, ветки мокрые били в лицо, и сначала по дороге встретились двое летчиков, возвращавшихся, судя по их несколько опухшим лицам, из города. "Как погуляли?" – на ходу спросили. "Погуляли, – сказали те. – Пива у вас нет?"

А потом им встретились три замечательные девушки, и каждая несла по ведру – с грибами, с черникой – полные ведра черники, лица у девушек свежие, резиновые сапоги мокро блестят – долго они ходили по лесу, рано встали, и ребята сначала загородили мостки, не пропуская девушек, те, смеясь, наступали и даже столкнули Колю с мостков на болотистую жижу, а потом они насыпали им полные фуражки черники и пошли себе дальше по мосткам, оборачиваясь и посмеиваясь чему-то, и все этим утром складывалось как нельзя лучше, и завтрак на улице, за гладкообструганным столом.

Радио громко передавало последние известия. Потом московское время: около трех утра, потом музыку.

Пожилая женщина, которую они все звали тетей Валей, не то комендант, не то администратор гостиницы, принесла им огромную сковородку с шипящей яичницей, поставила молоко, хлеб, а чернику они сами высыпали на расстеленную газету.

Ели дружно.

Тетя Валя достала из кармана пачку писем и все до одного протянула командиру.

– Тебе опять от жены...

– Эти вчерашние, два, – сказала она. – А это старые.

Командир тут же открыл один конверт, остальные сунул в карман и углубился в чтение.

– Отвечать-то, Сереж, успеваешь? – улыбнулась снисходительно тетя Валя.

– А я для чего? – ответил тете Вале Колька. – Я и отвечаю. За то и держат.

– Будет врать-то! – она хлопнула Колю по затылку.

– Никогда не женюсь, – сказал Колька. – Сам не женюсь и вам не советую, – сказал он тете Вале. – А если уж так подожмет, возьму неграмотную. – И мечтательно добавил: – И хорошо бы еще немую...

Все оборвалось неожиданно.

Громко, на весь домик зазвонил телефон, тетя Валя проворно заспешила к нему.

– Сергей, тебя, – сказала она в окно.

И протянула трубку подошедшему к окну командиру.

Тот молча выслушал, односложно поддакивая, потом передал трубку Ивану.

– Ну, что там? – спросил Колька.

– Что-что, – проворчал командир, – все то же самое. Вылет через пятнадцать минут.

– Да, – он посмотрел на Петра, – вспомнил. Пошли.

Они зашли в коридор гостиницы, остановились перед дверью, командир толкнул ее ногой.

– Вот привычка, спать взаперти. – Он застучал громче. – Росляков! Открой! Росляков!

– Ну что тебе? Я сплю.

– Спи. Ты летишь в Москву?

– Ну лечу. Отвяжись.

– Захвати одного моего знакомого!

– Захвачу. Катись! – ответили из-за дверей.

– Я побежал, ты его найдешь. Росляков, запомнил? Это свой парень. Счастливо!

Петр ничего не успел сказать, командир быстро зашагал по коридору.

Петр автоматически последовал за ним, вышел во двор.

Никого не было уже. Остались на столе чашки, черника. За столом сидел один из встретившихся по дороге летчиков, пил пиво.

– Эй, парень! Петя! – кричал ему кто-то. Он обернулся.

По мосткам бежал Коля, второй пилот.

– На, возьми. Чуть не забыл. – Он протягивал Петру какие-то бумажки.

– Что это?

– Талоны на еду. Витамины! – и побежал обратно. – Москве привет! обернулся на ходу.

И сразу стало тихо, только радио говорило. Летчик за столом пил пиво, листая журнал.

Петр пошел в город.

Игарка, утренняя, розоватая вода, черные сваи, деревянные улицы, деревянные тротуары, резные дома, русские, голубоглазые лица, русые волосы девочек, работницы в высоких сапогах, идущие посередине улицы, матросы с иностранных судов, очевидно шведы или норвежцы – Петр понял, о чем они говорили, – распределяли деньги на день, как тратить, – матросы, одетые, как молодые люди в европейских городах – цветные пиджаки, яркие рубашки, веснушчатые, чисто выбритые лица, гладко-зачесанные волосы, и рядом по соседней улице гнали к пристани коров, у некоторых на шее позванивали колокольчики, и тут же проехала странная машина, похожая на стрекозу, если поставить стрекозу на длинные четыре ноги, – машина везла свежераспиленный лес.

Лесом здесь все пропахло.

Весь город был подчинен лесу и жил им. Для леса стояло у причалов множество судов под разными флагами, лес сортировали, пилили, спускали по желобам в Енисей, опилками был засыпан стадион города, на котором в этот день развевались советский и чей-то полосатый флаг – следовательно, предстоял международный матч...

А у воды было тихо.

Старик с причала закидывал леску – далеко закидывал.

Рядом стоял парень, смотрел.

Женщина стирала на плоту белье. Из шалашика, здесь же на плоту, шел дым.

Дети бегали, сидели на краю, свесив ноги в воду.

Столько вокруг было света, воздуха, воды, покоя.

Петр возвращался, не зная точно, сумеет ли он таким образом вернуться на остров из города – аэродром был на острове.

Он шел прямо по реке, точнее – по мосткам запани, которые почти до середины заняли реку.

Если смотреть сверху, то река была как бы заштрихована ими, разбита на клетки, прямоугольники...

Мостки были шаткими, тонули под ногами – шагнешь, и сразу же спеши дальше, не задерживайся.

На мостках, там и тут, по всей запани стояли молодые женщины с баграми – гоняли бревна, – это они утром переговаривались.

Посмеивались, снисходительно следили за Петром, как он сумеет выкрутиться.

Женщины молодые, загорелые, в светлых косынках.

Баграми они действовали уверенно. Бревна, казалось, без особых усилий скользили по темной воде.

– ...Эй, милый, куда собрался?

– ... Кого ищешь ?

– ...Меня, может?

– ...Да нужна ты ему! Не видишь, начальник.

– ...Девки, топи начальство, пока никто не видит!

– ...Чего-то он больно долго не падает!

– ...Может, помочь ему?

– ...Ничего, сейчас бултыхнется!

– ...А может, мы баграми к берегу доставим?

– ...И прямо на лесопилку!

Но Петр без приключений достиг края мостков – там у плотика стояла лодка, он сел в нее и тихо погреб к острову.

Девушки что-то кричали ему вслед, смеялись.

Петр повернул лодку так, чтобы грести лицом к ним, помахал рукой.

И он снова шел по тем же мосткам среди обступавшей со всех сторон зелени кустов, таких густых и влажных, что они не успевали просохнуть от росы.

У гостиницы его встретила взволнованная тетя Валя. Еще издали она замахала руками, закричала.

– Это ты в Москву? А мы тебя разыскиваем! С ног сбились. Беги к самолету! Еще успеешь! Росляков и так из-за тебя там чертей гоняет!

– А когда вернется санитарный вертолет, вы не знаете?

– Ночью, ночью. Бегом! – торопила его тетя Валя.

– У вас тут переночевать еще можно? – спросил Петр.

– Что? – не поняла она. – Ты что, не летишь?

– Нет.

– Ну и народ!.. – всплеснула руками тетя Валя. – Ну и народ пошел!.. Прямо без царя в голове, да и только...

Петр усмехнулся и пошел вдоль домиков, к самому крайнему, над крышей которого высился белый медицинский флажок с крестом.

ИЛ-14 разворачивался уже на взлетной полосе. Блеснуло крыло, машина напряглась перед последним рывком, помчалась прямо навстречу лесу и взлетела.

Катя еще раз набрала номер. Услышала в ответ долгие гудки, посмотрела через стекло на образовавшуюся очередь, опустила трубку.

Она вышла на воздух, оглянулась вокруг. Торопиться было некуда.

Саша сидел на скамейке бульвара.

Мимо него шли девочки, ребята. В коляске провезли инвалида.

Две старушки – одного катили.

Саша ничего не ждал от этого вечера – абсолютно ничего.

Он привычно убеждал себя в этом. И, если б спросить, чего он ждет? Кто должен подойти? Никто не должен, не обязан да и не собирался сюда подходить.

Здесь было лишь лето, жара, движение вверх-вниз по бульвару.

Газету, что ли, купить? Для этого надо было перейти на тротуар сквозь зеленые подстриженные кусты, ограду – а там, а там – и газета, новости, события, – и тут он увидел Катю, идущую по бульвару.

Шла она очень отдельно, хотя старалась идти как-то так, чтобы виду не подавать, что она одна и идти ей некуда.

Она шла, никого не замечая, и Сашу она тоже не заметила.

Он был лишь составной частью бульвара, но не более. И Катя, понимая, что она – тоже – лишь часть бульвара, лишь приложение к декорации этого вечера, расположенной среди лиц, скамеек, толпы, – старалась пройти скорее, чтобы прекратить свое участие в этом ежедневном спектакле, но ей не удавалось выпасть из него.

Увидев ее, Саша не удивился ничуть.

Она прошла мимо. Он успел подробно еще раз разглядеть ее среди идущих, не сравнивая ни с кем.

Просто смотрел, как она шла.

Платье белое, сумочка покачивается.

Очень молодая, очень, и светлая челка на лоб.

Куда идет? – и ничего не видит, и его не видит. Вот так. Мимо.

Спины прохожих заслонили Катю – она исчезла за ними, – и это произошло так внезапно, что он вначале удивился, а уж потом испугался – ему показалось вдруг, что никого у него не было в городе, кроме нее, – никого, вот. Она исчезла.

Он бегом бросился по бульвару, мало на что надеясь, но и надеясь все же на то, что вдруг повезет.

Еще издали он окликнул ее – не веря, впрочем, что это она.

Она обернулась сразу же – как будто ждала.

Он, зная теперь точно, что это Катя, не мог сразу поверить в такую удачу.

Лицо ее, доверчивое, радостное, – приближалось.

Она даже не подозревала, как была нужна Саше сейчас, а он ей.

У Саши был вид человека с хорошей новостью, счастливым известием.

Вот очень скоро, сейчас, подойдет и – скажет...

– Здравствуйте, – сказал Саша. – Давно не виделись.

– Здравствуйте, – весело ответила она. – Где же вы все пропадаете?

– Пропадаем – это уж точно. Синим пламенем горим. А белый цвет вам к лицу.

– Для вас стараемся, а вы все где-то пропадаете.

– Мороженого хотите?

– Конечно.

– Одну минуту, – сказал Саша. – Не исчезайте.

Он скоро вернулся – с цветами. Красные гвоздики. Протянул.

Цветы как цветы. Точно такие же, как и у других.

Лето, цветы.

Пух тополей – над бульварами, серп луны, воздух жаркий, городской раскрытые настежь окна первых этажей, девочка под зеленой лампой, читающая книгу, – в раме окна проплывает мимо, и тут же медленно разворачивается расположенная за тремя окнами полуподвала ярко освещенная мастерская абажуров – подвешенные к потолку каркасы, похожие на клетки для птиц, и уже готовые, обтянутые шелком – мерно покачивающиеся от летнего сквозняка, – их собирают женщины за большим столом, в летних открытых платьях движенья рук, плеч – покачивание разноцветного шелка – и снова тьма улицы, и близость, возникшая между ними, как будто они узнали что-то, понятное только двоим.

Впереди, за листвой бульвара, над крышей цирка уже затанцевали огненные буквы, вспыхнула огромная афиша.

Перед цирком, как всегда, толпились люди.

Саша и Катя встали в конец длиннейшей очереди за билетами: вдруг повезет.

* * *

Затемненный фургон, койки в два яруса. Люди в узком проходе, на верхних койках.

– Пустите меня, отпустите! Девочки... Не могу! Что вы со мной делаете! – умоляла совсем молоденькая девушка подруг, сдерживающих ее на постели.

Простыня была в крови, рядом валялись полотенца – в крови.

Лицо девушки – смятенное. В глазах, раскрытых широко, – просьба, испуг.

В фургончике стояли молча, в окна заглядывали.

– Всем немедленно выйти отсюда, – сказал Петр.

На него посмотрели с интересом, но никто не вышел.

– Пустите меня! – надрывался голос девушки.

– А ну, сматывайтесь все! – с внезапной грубостью приказал Петр. – Все до одного! Быстро!

Он схватил того, что стоял поближе, приземистого парня в темной от пота майке, с лоснящейся спиной, и с силой вытолкнул в дверь.

Парень не сопротивлялся.

Попятились по фургончику и другие, сыпанули любопытные девки с верхних коек.

– А ты – останься! – задержал Петр рослую девушку в линялой ковбойке она последняя торопилась к выходу, с трудом протискивая свое большое тело в проходе.

Девушка испуганно оглянулась.

– Идем, поможешь! – Петр подтолкнул ее в обратную сторону, к койке.

– Лежать, лежать, – осторожно, но твердо он вернул пострадавшую к подушке, – та-ак, без истерик. Времени у нас с тобой мало.

– Я вас не звала! – притихшая было девушка с силой (откуда что берется!) оттолкнула Петра ногой, снова пытаясь подняться, сорвать полотенца, которыми были замотаны ее руки.

– Что вы лезете в чужую жизнь! – кричала она. – Не трогайте меня! Не хочу!

Петр вдруг наотмашь ударил ее по щеке. Раз. Еще раз. Спокойно, без малейшего раздражения – так больному дают стакан воды.

На Петра оторопело смотрели испуганные детские глаза.

– Схлопотала? – Петр уже делал укол. – Могу еще. – Он разложил инструменты, затянул жгут.

– Зря стараетесь, – зло сказала девушка. – Я все равно жить не буду.

– Ноги ей подержи, – приказал Петр своей помощнице, не обращая на слова девушки ни малейшего внимания. – Молчи, не разговаривай.

Петр работал быстро, времени у него и на самом деле было в обрез.

Девушка потеряла много крови.

Руки его действовали с точностью и легкостью автомата.

Он накладывал швы на вены, делал уколы. Без малейших, казалось, усилий, не торопясь особенно, но в этой внешней неторопливости и есть тот единственный ритм настоящей работы, высшего профессионализма.

Девушка все переносила молча, только лицо ее напряглось от напряжения.

– Молодец... – говорил Петр. – Еще немного. А терпеть нечего. Хочется – кричи. Помогает. Не хочется?

Девушка только крепче закусила губы.

– Голова кружится? – спрашивал Петр.

– Кружится, – слабо сказала девушка. – Немного...

В фургон вошел милиционер, потный, усталый. Тяжело опустился на соседнюю кровать.

При виде милиционера, вытирающего лицо мокрым платком, глаза девушки округлились от страха.

– Что с тобой? – сразу спросил Петр. – Плохо?

– Ну и дура ты, Надька, – сказал милиционер будничным голосом. – Ну, дура...

Петр повернулся.

– Сержант, после, ладно? После, после... – кивком головы показал на выход.

Сержант понимающе кивнул и, вздохнув, с той же тяжестью поднялся со стула.

Петр продолжал работу.

– Чего он приходил? – заволновалась вдруг девушка. – Он не за Ленькой приходил? – казалось, что боль операции, страх, все отступило куда-то назад и стало несущественным для нее после появления милиционера. – Не за Ленькой?

– За каким Ленькой? – Петр сшивал вену.

– Ее Ленька, – усмехнулась недобро помощница. – Это она из-за него... Не бойсь, не заберут твоего Леньку, – в голосе ее было столько презрения к этому неведомому Леньке, что Петр невольно улыбнулся.

А больная лежала молча, только в глазах ее теперь уже не исчезало возникшее тревожное выражение.

– Все. – Петр снимал перчатки. – Пусть полежит. Полежи. А ты помоги ей одеться.

Петр вышел из фургона.

Солнечный жаркий день.

Множество людей вокруг.

Его окружили.

– Ну, как?

– Что она, доктор?

– Николаев, – протянул Петру руку загорелый человек в белой от пыли куртке. – Я начальник участка. Как там она?

– Нормально.

– Ничего себе "нормально"! Шум на всю стройку! И вечно с этими бабами истории!

– Сами хороши! – вмешался женский голос.

– Тоже мне, нашелся!

– Да тише вы, – сказал Николаев. – Тут этот герой ходит. Просит пустить. Пустить, что ли?

– Не пускать! – возражали женщины.

– Гнать его отсюда!

– Совести у человека нет! Приперся!

– Он-то при чем...

– Ладно – при чем! Знаем!

– Лучше пока не пускать никого, – сказал Петр. – Не нужно ее трогать.

Невдалеке от фургона, не приближаясь, стоял парень, совсем молоденький, ничего злодейского в его облике не было. Вид его был крайне убитый.

– Ленька? – спросил Петр.

– Он самый, – ответили ему.

Он вернулся в фургон. Девушка уже сидела одетая на койке.

Поверх платья наброшена кофта. Забинтованные руки она держала отвесно, прямо.

– Сейчас будут носилки, – сказал Петр.

– Нет... – девушка упрямо качнула головой. – Я сама...

Она поднялась, осторожно шагнула вперед и завалилась бы – Петр успел подхватить ее.

Небо качнулось у нее перед глазами, когда носилки поплыли сквозь плотный коридор молча стоявших людей, смотревших на нее сочувственно, с любопытством, с удивлением, как это всегда бывает.

Девушка пыталась прикрыть лицо, глаза локтем руки, но рука, перевязанная в локте, не сгибалась.

Она умоляюще взглянула на Петра, идущего рядом с носилками. Тот понял, осторожно закрыл ладонью ее глаза.

В стороне ото всех стоял Ленька, не подходил, плакал.

Прямо над девушкой был белый потолок санитарной машины. Нестерпимо белый.

Петр сидел рядом на откидном стуле.

"Скорая помощь", сигналя, летела уже по стройке, обгоняя колонну тяжелых грузовиков.

Петр видел строительство с воздуха, подлетая сюда, но только теперь, находясь в самом центре, в грохоте, мчась сквозь желтую пыль, он ощутил весь размах и одновременно – будничность происходящего, простоту.

Такие же молодые люди, не старше этой девушки, ее ныне знаменитого Леньки, каждый на своем месте, сообща собирали по частям это, казалось бы, необъятное, многоступенчатое сооружение, которое будет электростанцией, и черты ее были уже видны.

Они проступали сквозь незавершенность конструкций, бетонные пролеты, арки.

Но пока что – почерневшие от солнца и пыли лица, грохот, жара рабочий день...

Девушка лежала молчаливая, сосредоточенная на своем.

– Ну что? – спросил он привычно. – Сейчас доедем.

– Если б я знала... – девушка заговорила, обращаясь не к нему, ни к кому, – заранее все бы знала... Надо уж было до конца, а то глупость какая-то. Стыдно, смешно... Чего доказала? – Помолчав, она вдруг спросила с отчаянием, поразившим Петра: – Он бы плакал, если бы я умерла?

– Кто он? – не понял Петр.

– Ленька... – сказала девушка так, как будто Петр и вправду мог ответить, плакал бы Ленька или нет, но ответила она сама, уверенно: Плакал. Я знаю. Он слабохарактерный, ему всех жалко.

– Тебе лучше не разговаривать.

– Ему всех жалко, понимаю. Вот и Дуську пожалел, а вот меня – нет... Она как бы размышляла. – А может, я сама виновата. И Дуську теперь бабы заклюют... А при чем тут Дуська, если он все сам? Я сама... Им-то хоть бы что, а мне стыдно было даже на улицу выйти... а ведь еще и на работу ходить надо...

Петра не особенно интересовало все, что говорила эта девушка, он не слушал слова, не вникал в смысл их – важно было доставить ее в больницу в порядке.

– А его за меня в тюрьму не посадят? – спросила она.

– Все это чепуха, – сказал Петр. – Помалкивай.

– Глазам больно... – сказала она, пытаясь снова прикрыть их ладонью, но рука, перевязанная в локте, не сгибалась.

– Тоже, нашла способ. – Петр осторожно прикрыл ей глаза своей ладонью. – Теперь знаешь сколько будет заживать...

– Я так не хотела... – тихо сказала девушка.

Помолчав, она вдруг начала говорить, спокойно, как о другом человеке. И то, что глаза ее были закрыты ладонью Петра, помогало ей.

– ...Встала. Вышла в степь. Деваться-то некуда... Кругом люди. И так мне ясно сделалось, поняла, что от завтраго мне нечего ждать, и от послезавтраго, и ничего мне не нужно ни от кого... никого на свете как будто нет... все чего-то ходят... Я крови боюсь – из пальца брали – чуть не в обморок... веревку нашла. А где? После нашла за сараями гвоздь, большой. Вбиваю, а гвоздь сквозь стенку... Труха. Вбиваю кирпичом, кирпич разбился...

Петр держал ладонь на ее глазах, не зная, не понимая сам, почему он не прервет ее, не остановит.

– ...Кирпич разбился, – продолжала она. Засмеялась. – Ну, нашла дверь, цельную. Вбила кое-как... мамку вспомнила, сестру. Надо бы заплакать – не могу. Отца жалко, себя жалко, Леньку, Дуську, дуру, а не могу плакать... совсем уже собралась с духом, а тут коза идет... смешно. Как же это, при козе? А там уже слышно, на обед зовут... Веревку на гвоздь... И как бухнусь – пропади все пропадом... А гвоздь-то не выдержал... Сижу, веревка на шее... Обедать зовут... В бачок пустой стучат... То ли дальше вешаться, то ли обедать идти... жить неохота, а есть уже хочется... Плевать, решила, пообедаю, а там видно будет... Да еще коза эта...

Петр почувствовал, что ладонь его стала мокрой – девушка плакала.

– Уберите руку, – вдруг зло сказала она. – Снимите.

Он снял.

– Зачем вы заставляете меня все это говорить? Зачем? – с тем же ожесточением спросила она.

– Ты с ума сошла. К чему мне это! – возмутился Петр и в ту же секунду поймал себя на том, что он действительно слушал ее чрезвычайно внимательно, и вся эта бесхитростная история не просто взволновала его, а показалась ему чем-то более существенным и важным.

– К чему? – повторила девушка. – Значит, есть к чему! Слушали, слушали! Ничего я вам больше не скажу! Хоть тресните! – И отвернулась к стене.

Шли босиком по мелкой, неширокой речке.

Под ногами – камни.

Вода ледяная, и множество темных рыбьих спин.

Одни упорно двигались вверх по течению. Другие уже скользили вниз, вялые, с потертыми о камни дна боками, их уже несло, и они не сопротивлялись.

– ...Каждые три года заходят сюда – метать икру, – говорил Петру Коля, второй пилот. – Отметались – помирай.

Он ткнул ногой плывущую боком рыбину.

– Смотри, – он показал на двух замерших рыб, – стоят, пристраиваются.

Рыбы плотно стояли против течения.

– Сейчас начнут, – сказал Коля.

И действительно, между рыбами вдруг появилось что-то вроде темного облачка, и рыбы сразу же отвалили в сторону, их понесло вниз.

Петр наклонился над водой, рассматривая.

– И как эти икринки запоминают, из какой они речки? Тут, бывает, дом родной не найдешь, – говорил второй пилот.

Они еще походили недолго, задевая ногами рыб, умылись, обулись, а потом была долгая и приятная подготовка к ужину.

Здесь все были свои – экипаж не в первый раз прилетал к рыбакам.

Чистили рыбу к ухе, уже на берегу горел костер, тут же для гостей в большой миске отмывали, солили свежую икру.

Вечер наступил внезапно, поставили на стол фонарь – уху по мискам разливал пожилой рыбак, – миски в молчании передавались по столу – до первой рюмки и первой ложки острой, густой ухи никаких разговоров не было все с наслаждением ожидали того момента, когда старший за столом поднимает стакан за здоровье прилетевших и можно будет приняться за еду на чистом вечернем воздухе.

Усталость дня сходила, и как будто не было больше ничего, кроме этого вечера, ужина, неторопливых разговоров, прохладного ветра с реки, какой-то песни из темноты, девчонки в сарафане, крутившейся около отца, бородатого еще молодого парня, светлого круга от лампы на столе, обычного трепа второго пилота, вызывавшего улыбки, чай в больших кружках, последней расходной, сена и мгновенного сна...

В цирке было весело.

Укрощенные тигры, распластавшись, летали сквозь обруч в огне, гимнасты на двухметровых ходулях вертели сальто, девушки, изображая русалок и нимф, плескались в подсвеченном аквариуме, выполняя сложное соединение под водой, превращались в цветок из пяти вытянутых тел, и юная женщина на коне жонглировала в темноте факелами, и кто-то в белом взлетал под куполом, отбрасывая трапецию, тотчас подхваченный руками товарищей, раскачивался уже, и кто-то, в чалме, но облаченный во фрак, делал на глазах чудеса распиливал молоденькую ассистентку в деревянном ящике, разделяя его на две равные половины, после чего она волшебно появлялась откуда-то извне, раскланиваясь.

И еще потом было множество чудес – добавим хотя бы гуся, вылетевшего из оркестра на манеж, да и сам оркестр.

Это был замечательный цирковой оркестр – как, впрочем, и все было в этот вечер замечательным.

Саша и Катя сидели очень удачно – все было видно, и соседи оказались какие-то приятные люди, и совсем рядом – рукой можно дотянуться – какой-то очень славный парень, вращая диск с разноцветными стеклами, изменял освещение происходящего – и много было других счастливых совпадений, из которых следует отметить лишь одно – ни ей, ни ему все это, и в подробностях, и в целом, было не в тягость – они вообще очень хорошо вместе смотрелись – идеальные зрители во всех отношениях.

Но, как всегда случается, не может быть так, чтобы людям так долго целый вечер – везло. Предчувствие оправдалось вполне.

Перед очередным номером – последним был номер с наездницей – арену готовили к новым подвигам.

Пока готовили, в паузе, коверные веселили публику.

Их было пятеро, и они старались вовсю, используя даже лошадь, она входила в их репризы, и многое из того, что они делали, было смешно на самом деле – ребята они были молодые, здоровые, живота своего не щадили, падали, прыгали, заворачивались в ковер, извлекали петуха из-под полы, поливали опилки фонтаном слез – одним словом, работали на совесть.

Им предстояла одна из последних импровизаций. Вечный трюк. Вызывался человек из зала, способный оседлать непокорного коня – конь, только что бережно носивший танцовщицу, сбрасывал с себя коверных, – все, кто пытался на него взобраться, слетали – и конь переступал через распростертые тела чудесный был конь – не крашеный, как это делают часто в цирке, а темно-серый, сдержанный, какой-то очень элегантный – даже в том балагане с коверными, где он был вынужден участвовать.

Итак, вызывался человек из зала, вызывался наездник.

Дальнейшее действие предусматривало появление нелепого человека якобы зрителя, который под смех сочувствия и понимания нелепости его положения начинал бы безнадежные попытки взобраться на лошадь – ему предстояло срываться при первых же попытках, догнать коня, держать за хвост, делать массу смешных вещей, из которых самая смешная, конечно, та, где он должен в падении сбить с ног всех коверных, а их было пятеро, а уж после, в заключение, когда все в нем вроде бы и разуверились, и зрители отсмеялись, тут-то он и должен себя показать – какой он неудачник? – при чем тут застенчивый человек из 17-го ряда? – он – мастер, конь ему послушен абсолютно – рояль в руках Рихтера, а не конь – вот вам сальто – на крупе коня, вот вам стойка на кистях, вот сквозь обруч прыгнул – старый, известный давным-давно номер, когда и зрители, и артисты играют вместе в одну игру: слабый побеждает сильных, неловкость оборачивается ловкостью, вечный Иванушка-дурачок прыгает в кипяток котла, чтобы выйти оттуда вполне приличным человеком, даже в кафтане.

...Когда коверные принялись зазывать того мнимого "человека из зрителей", Саша весело оглядывал зал, ожидая, где, откуда появится этот подсаженный артист.

Но артист не появлялся.

Так, очевидно, было задумано, не сразу чтоб.

Знали, а пауза тянулась – два коверных тем временем пытались, сбивая друг друга, оседлать коня. Зрители смеялись.

...Ни тогда, ни позже Саша не мог точно объяснить, зачем он встал и, не обращая внимания на Катю – она пыталась все же его удержать, направился к арене.

Коверные смотрели на него тоже с большим удивлением.

Это был не их человек. Да, совершенно точно – чужой – зритель. Так, впрочем, уже бывало.