Текст книги "Пробуждение"
Автор книги: Геннадий Шпаликов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
И тут же, радуя глаз, развернулась перед Петром омытая водой, смываемая витрина овощного магазина – зелень, тыквы, арбузы – и еще рядом на уровне лица проплыли в жарком мареве ящики с помидорами...
Он пошел быстрее, как только мог. Зачем? Он и сам не понимал точно.
Спустился в метро. Прохлада станций, мрамор, уже сам по себе холодный и прохладный свежий ветер, всегда дующий из тоннелей.
И духота битком набитого вагона. Спина к спине, лицо к лицу, локоть к локтю. И еще пытаются читать. Разговаривать. Ссориться. Радоваться случайной близости – вагонной, вот такой.
Следить за лицом: вот – профиль, челка.
Вот отвернулась. Волосы выбелены солнцем.
Вот пропала. Затылок заслонил.
Попытаться приблизиться, протолкнуться.
И кто-то уже оттирает соседа плечом, чтобы снова начался, завязался этот разговор – немой, не уступающий часто по выразительности самым блестящим словам...
Петр стоял в вагоне, сжатый крепко, и скорее всего не вышел бы сам так неожиданно и легко, если бы на этой остановке все пассажиры не двинулись разом к дверям и начали выходить, с ловкостью вытаскивая на платформу чемоданы, баулы, детей.
И Петр вышел.
Остановка была: вокзалы.
Он поднялся вверх, на воздух и очутился прямо перед поездом, на уровне колес вагона, заляпанного грязью, с пыльными, посвечивающими на солнце стеклами.
Платформа была чуть дальше, в стороне. К поезду шли люди.
Петр постоял в нерешительности, спустился вниз, в прохладу перехода, чтобы выйти с другой стороны, в город. Но там тоже была станция, и стоял поезд, и платформа была не где-то в стороне, а прямо под ногами, и раскрытые вагонные двери были тоже рядом.
В опущенных окнах, свесив загорелые руки с цветами, смеялись и громко говорили о чем-то женщины, и вообще на платформе, открытой со всех сторон, было много солнечного света, пестрых платьев, неожиданно много цветов, провожающих, и поезд, согласуясь, видимо, с общим желанием продлить еще три минуты, пошел совсем незаметно. Плавно и почти бесшумно поплыли окна, руки, но вот кто-то уже побежал, прыгая ловко на ходу, еще побежали двое к своим вагонам – скорость росла медленно, и еще кто-то бросился вдогонку, как всегда бывает.
И Петр неожиданно рванул следом за догоняющими поезд.
Он понятия не имел, куда он отправляется. Он не знал, зачем он это делает. Просто у него появилось непреодолимое желание бежать следом за этими ребятами, так же ловко, держась одной рукой, вскакивать на подножку...
Вскочив, он даже помахал кому-то рукой.
У него тут же спросили – он еще и отдышаться не успел:
– Билет?
– Я не из этого вагона. Билет там... – неопределенно, но с достаточной уверенностью сказал Петр и прошел в вагон мимо проводницы.
Положение его осложнялось. Он никогда в жизни не предполагал ездить без билета в поездах дальнего следования, а, судя по всему, поезд был именно такого рода. Спрашивать, куда идет поезд, было уж совсем нелепо.
Некоторое время Петр автоматически шел по вагонам. Двери захлопывались за ним, грохотали на переходах тормозные площадки. Люди ходили по всему составу, толпились в тамбуре, устраивались, в купированных вагонах и в мягких двери были раскрыты – жара – и двери и окна.
Перед буфетом толпилась очередь, в общих вагонах стоял веселый сквозняк, шум, уже кто-то спускал постель – пух из подушек реял в солнечном луче, плакал ребенок, и не один, кто-то сразу принялся за еду, раскладывая на чистую салфетку хлеб, помидоры, колбасу...
В одном из тамбуров Петр приостановился, высунул голову в раскрытое окно.
Потом – чуть ли не по плечи.
Пригород, сосны, пруд с купальщиками, ветер.
Рельсы внизу пересекались, жарко сверкали, битый белый кирпич на железнодорожных откосах слепил.
Женщины в желтых майках, в платках до бровей работали у переезда. Пахло горячим асфальтом, блеснул мазут – лужей.
Петр шел по вагонам, надеясь где-нибудь устроиться и найти безопасное место на случай – неминуемый, как он представлял, – появления контролеров.
Такого счастливого вагона, конечно, не было в целом мире, и Петр это отлично сознавал, но, однако, упрямо шел по составу, пока, сразу за вагоном-рестораном, не уперся в дверь, и дверь никак не открывалась.
– Там уже паровоз, – сказал ему какой-то пассажир, курящий в тамбуре, – чего туда идти?
И на самом деле, идти туда было совершенно незачем.
Петр, помявшись и стесняясь отчего-то самого факта, что он вот постучался, при людях, в дверь самого паровоза, тронулся в обратный путь.
Общий вагон уже вполне обжился, как-то весь утрясся – появились даже свободные места, и в нем было прохладно от обилия раскрытых с обеих сторон окон, и он выглядел как-то спокойней – в смысле контролеров – так казалось Петру.
Он так устал от переходов, беготни, улиц, жары, взмокшей рубашки и всего этого бесконечного дня, что с такой радостью и быстротой устремился на свободное место у окна, что даже обратил на себя внимание сидевшего на лавке семейства, занятого едой.
– Здесь свободно? – спросил Петр, уже присев.
Ему кивнули.
Он благодарно откликнулся:
– Спасибо.
Его разглядывали, впрочем, недолго.
Петр взял со стола журнал, листнул. Картинка. Текст.
Он приблизил журнал к самым глазам, локоть уперся в подоконник.
Такой прохладой повеяло из окна – и он вдруг заснул, как провалился в темноту.
Его разбудили.
Он поднял голову, не соображая в первые мгновенья, где он, что с ним, не слыша слов, обращенных к нему.
За окном – ранние сумерки.
Поезд стоит.
Лес, закат над деревьями, розовый.
– Ваш билет, гражданин, – говорил ему контролер. – ...Билет где? Предъявите, – повторил контролер.
– Билет?.. – Петр поднялся. – Понимаете, какое дело. Нет билета.
Купе смотрело на него с удивлением. Петр смутился.
– Как это нет? Каким образом? – повторил контролер.
– Нет, и все. Да вы не волнуйтесь. Я сойду сейчас. Это какая станция? – Петру хотелось скорее выйти отсюда.
Его вели по вагону, к выходу.
– Это не станция, а разъезд, – говорил контролер, все же удивленный таким поворотом событий. – Взрослый человек, а без билета. И, кажется, вроде и не пьяный...
Петр шел молча.
– Вам куда вообще надо? – спросил контролер, идущий позади Петра. Места еще будут...
– Да нет, спасибо, мне как раз сюда и надо. Спасибо. – И он спрыгнул на землю – платформы здесь не было.
Разъезд и вправду был невелик. Сады подступали к железнодорожному полотну. Яблоки светились в темноте. Слышался чей-то смех. Первые звезды вспыхивали – и жара к вечеру спала, а может быть, уже здесь и воздух был совсем другой, и тихо как-то по-необычному, и голоса слышны далеко, гудки.
Тут же, у вагонов, немногочисленные женщины в платках, босоногие девчонки и расторопные ребята торговали ягодами, семечками, полкурицей, горячей, в газете, молоком, отварной картошкой с луком, огурцами. Много было хорошего, да денег у Петра, как выяснилось, была только какая-то мелочь – по всем карманам искал.
Он шел мимо товарного состава, стоявшего рядом с пассажирским и застрявшего на этом разъезде, вероятно, по сходным причинам.
На платформах, прикрытые брезентом, стояли машины, станки в ящиках, огромные желтые катушки с кабелем и еще что-то, размещенное плотно, пронумерованное черными цифрами.
В раскрытых дверях большого транспортного вагона (двери широкие, раздвижные, находятся посередине) стояла девушка в светлом сарафане, в тапочках.
Взгляд ее, рассеянно обозревавший все вокруг, не выделял ничего, а лишь задерживался на отдельных предметах, равных в ее полусонном состоянии, – то на фонаре светофора, то на козе, бродившей между шпал, то на ярком окне пассажирского поезда напротив, то уж совсем не неопределенном – долго смотрела в степь, и наконец она увидела Петра, бредущего между путей.
Она была очень красива и понимала это, понимала, что пройти мимо нее просто так невозможно. Не было еще такого человека.
Рассматривая Петра с высоты своего положения, из дверей вагона, она обратилась к нему, как привыкла обращаться к любому, в полной уверенности, что всегда получит ответ.
– Это какая станция?
– Понятия не имею. – Петр еще издали заметил ее.
Она стояла над ним, загорелая, чуть сонная, помахивая ногой в тапочке.
– А долго стоять? – спросила девушка, глядя на него ленивыми глазами.
– А в какую сторону идет твой поезд, в ту или в эту? – не отвечая, спросил Петр.
– А в какую сторону тебе быстрей? – невозмутимо спросила девушка.
– К тебе, наверно, – сказал Петр.
– Все это треп. – Она махнула рукой. – Слушай...
– Что?
– Будь другом, а? Сходи на рынок. Купи чего-нибудь. Я б сама пошла боюсь от поезда отстать.
– У меня ни копейки. – Петр развел руками.
– Догулялся? – спросила она весело.
– Скорее, допрыгался, – в тон ей ответил Петр.
– На, купи в размере трешки. – Она подала ему миску, деньги.
– А если смотаюсь? – спросил Петр.
– Это от кого же? – усмехнулась она.
Петр посмотрел на нее с любопытством, потом вдруг подбросил миску, не глядя, поймал ее и побежал к рынку.
Он успел на ходу догнать уходящий товарный поезд.
Петр миновал несколько платформ, пока добрался к транспортному вагону.
В руках он нес миску и газету с огурцами.
Шагнул в вагон и остановился.
Женщины он не увидел.
Вокруг ящика сидели трое мужчин, играли в карты.
Молча обернулись на Петра.
Он тоже неловко молчал. Яркий фонарь покачивался над столом.
– Что, не подвалило? – сочувственно подмигнул ему самый пожилой из них. – Думал, один к ней пристроился?
– Не скрою, думал, – в тон ему весело ответил Петр.
– Кончайте, будем ужинать. А я решила, ты смылся, – из-за занавески вышла девушка с чайником. – Кончайте. Хоть бы на деньги играли... Надоело. Листик на листик. У валета морда похожа знаешь на кого? Забыла. Красивый парень, валет, усы, правда, вверх тормашками.
– Ты, валет, мотай отсюда, – сказал Петру парень в ватнике, наброшенном поверх майки. – Поставь миску и мотай.
– Куда? – Петр поставил миску на ящик.
– Ну, чего я тебе буду объяснять?
– Хочешь, встану вверх тормашками? – сказал Петр.
– Чего ты лезешь, чего задираешься? – подступила к парню девушка. Чего он тебе сделал?
– Ничего он мне не сделал, – спокойно сказал парень. – Мотай.
– Что мне, с поезда, что ли, прыгать? – спросил Петр.
– Может, сначала познакомимся, а после прыгнете? – спросила девушка.
– Да она же стерва, – сказал этот парень.
– Какая она стерва? – сказал Петр.
– Нормальная.
– Ну, стерва, – сказала девушка. – Доволен? – и, поцеловав его, ушла за занавеску.
Наступила пауза.
– Леха, – обратился парень в ватнике к мальчишке, – ты пошел бы глянул, как там...
Поезд несся по степи; уже была ночь, ее начало.
Неба такого не бывает в городе. И луны такой не бывает. Яркая луна, чудесная.
Алеша с фонарем обходил платформы, проверяя надежность крепления, брезент, знаки...
Фонарь покачивался в его руке.
Дул ветер.
Теплый, не успевший еще совсем остынуть воздух двигался, перемещался, мягко останавливался на лице.
Они уже пили, ели.
Все забылось, все неприязни кончились. В раскрытых дверях вагона летела вечерняя степь, редкие огни.
– ...Ну бросила тебя жена, – говорил пожилой человек Петру. – Кто любит ящики от апельсинов, а кто апельсины.
– Какие апельсины? – спросил Петр. – И жена меня, в общем, не бросала. Я вообще принципиально против – чего? ящиков или апельсинов? – задал он себе вопрос.
– Ты хороший парень, – уже говорил Петру его сосед в ватнике. Золотой.
Петр его тоже обнял.
– У меня большие неприятности, Витя.
– Какие, друг? – Витя обнял его.
– Капитан 2-го ранга уехал с моей женой в Геленджик... Честно говоря, все это вранье.
– Что? – спросил дед.
– Все, – сказал Петр. – Геленджик, в частности.
– А где это, Геленджик? – спросила девушка. – Надо бы съездить туда на всякий случай.
– Нет никакого Геленджика, – сказал Петр. – Отменили Геленджик. За ненадобностью.
– Паспорт у тебя есть? – спросил Петра Витя.
– А у тебя? – спросил Петр.
– Давай на стол, – вдруг приказал Виктор.
– Мы, знаешь, везем строго секретное оборудование в абсолютно несекретные места, – сказала девушка. – У него на этот счет заскок. Бывает. Ты лучше мне покажи. – Она взяла протянутый охотно Петром паспорт, развернула. – Люблю фотокарточки на документах смотреть. Все на них как на колу сидят.
Она вздохнула.
– Витенька, и почему ты не капитан какого-нибудь ранга? – и, естественно, не получив никакого ответа, вернулась к изучению паспорта. Так, женат. Зарегистрирован брак с гр. Павловой Екатериной Алексеевной, 1939 г. Точка.
– Ну, хватит, – сказал Петр.
– Один ребенок, – продолжала она читать, – мало. Так, фотокарточка. Она вдруг повалилась от смеха. – Ой, помру! Собака! Надо же! А это что теперь, мода такая, собак на груди носить?
Петр отобрал паспорт.
– Что за жизнь! – говорила она. – Все женаты. Ни одного живого человека. Собаку носит. Тоска... – Она повернулась к Виктору, долгим взглядом посмотрела на него и спросила задумчиво: – Витя, милый, отчего ты такой... Может, я тебе чем мешаю?
– Мотала бы ты хоть в Геленджик, – оборвал ее Виктор. – Что тебе еще нужно?
– Откуда я знаю? – девушка весело развела руками.
– Зато я знаю, – хмуро сказал Виктор.
– Тебе-то откуда знать? – усмехнулась она. – Холодно что-то...
И ушла за занавеску.
Она появилась внезапно в очень красивой пушистой кофте. Напевая, прошлась загадочно мимо мужчин, вдоль двери.
Повернулась, демонстрируя обновку, и с той же значительностью, ни слова не говоря, исчезла за занавеской.
Следующие минуты были поистине каскадными.
Девушка, мгновенно переодеваясь за занавеской, застегивая и оправляя на ходу новые платья, блузки, кофты, сарафаны, все в бирках, этикетках, поправляла шляпу, двигалась перед этой небольшой, но внимательной аудиторией, плавно неся свое большое тело, увлеченная этой игрой, очень довольная, что ей все идет, и что она нравится – она понимала – и от этого была еще лучше.
В основном она обращалась к Петру, как к новому человеку.
– Платьице, – говорила она, – барахло. Но дуре – все к лицу.
– ...Со шляпой – один смех. В ГУМе – два часа... Ничего. Бухгалтше сойдет.
– В какую сторону поезд идет, раз все из Москвы? – спохватился Петр, но ответа не получил.
– А вот халатик, – вернулась девушка.
– Познакомился весной парень с девушкой одной, всем хорош, он славный парень был, по пятам за ней ходил, глаз... – напевала она, свободно двигаясь по вагону.
– Хватит выпендриваться. Уходи, – сказал Витя.
– Куда? – спросила она. – С поезда? Пожалуйста. Хоть сейчас. Мгновенно. С кем угодно, – она взяла за руку Петра, – хочешь, с ним. Хочешь? Только сразу.
– Пошла ты отсюда, – приказал Виктор.
– Я то уйду... – она запахнула на ветру свой халатик, очень легкий, а ты куда без меня пойдешь?
Виктор, уже не задумываясь, ударил ее по лицу.
Она засмеялась.
Он ударил еще раз.
Тогда Петр как мог – а он мог – ударом посадил его на пол в угол вагона.
И тут же получил сильную затрещину от девушки.
– А ты что не в свои дела лезешь? Чего выступаешь? – крикнула она.
Петр хотел отодвинуться от нее, но он не заметил, как рванулся из угла Виктор.
Он только почувствовал, как пол качнулся под его ногами.
Больше он не мог ничего вспомнить.
Проснулся Петр в общежитии, судя по тому, что в просторном помещении размещалось коек сто, одинаково застеленных.
В общежитии было пусто.
Петр лежал, накрытый одеялом, на матрасе без простыни, одетый, только без ботинок. Наволочка на подушке была свежая. Петр полежал еще без движения.
С улицы доносился непрекращающийся грохот, рев машин.
На тумбочке стояла кружка, накрытая большим куском хлеба.
Петр хлебнул – думал, что вода.
Оказалось, водку оставили.
Сидя на кровати, молча поел хлеба, глотнул с трудом остатки из кружки. Осторожно сунул ноги в ботинки.
Радио в общежитии работало очень громко в эти часы: передавали программу "Маяк". Потом сказали московское время: что-то около трех часов утра.
Здесь же был полный день.
Жара, ветер.
Пустая единственная улица комбината с плакатами и портретами передовиков.
На деревьях от зноя и ветра – ни листика.
Памятник Ленину в скверике, обнесенном свежевыкрашенным заборчиком.
Грохот, пыль, темная, какая бывает в угольных поселках, в рудных.
Петр шел по мосткам мимо глубокого, в несколько ярусов, карьера открытой разработки руды.
Пыльное марево висело над карьером, экскаваторы врезывались в породу, непрерывным потоком двигались самосвалы, в которых водители с почерневшими лицами с трудом выкручивали на поворотах свои тяжелые машины.
К транспортерам тянулись ряды вагонеток; здесь же, рядом, проходили железнодорожные пути.
Ритм рабочего дня нарастал, в него уже были втянуты сотни людей за баранками машин, пультами управлений, стоя с лопатами у вагонеток или перегоняя по путям маневровый...
Ветер в этом поселке был удивительный – Петр это почувствовал вполне. Он дул со всех сторон, бросал в глаза песком, вырывал из рук прохожих газеты, если они пытались читать, раскачивал плакаты с объявлением нового фильма, немыслимо обращался с юбками, зонтами и шляпами.
– Автобус в город? – спросил Петр у дремавшего водителя.
– В город, – сказал водитель. – Скоро тронемся.
– Где у вас тут воды выпить? – спросил Петр.
– А вон столовка, – кивнул водитель.
Петр попал в столовую в неудачное время. На комбинате был обеденный перерыв.
Рабочая столовая была размерами похожа на общежитие: здесь одновременно могли с помощью двух линий самообслуживания обедать человек двести.
Как раз столько и было.
Все это великое воинство молодых, чумазых, голодных людей в рабочей одежде умывалось, гремело подносами, разбирало свободные столики, переносило стулья через зал над головами, несло полные подносы, покупало воду в буфете, толкалось у мороженщицы, весело переругива-лось друг с другом, а те, кто постарше, степенно хлебали свои щи, разворачивали принесенные из дому припасы, и кто мог, не желая выстаивать очередь, кормился булками и молоком из картонок...
Петр продвигался с подносом вдоль длинного ряда.
Может быть, он отложил бы эту затею с едой. Тем более и денег у него не было, кроме мелочи, но, встав в общий поток, не так просто из него выйти.
Уже двигаясь с подносом, на котором стояли две чашки киселя и кусок хлеба, Петр из-за чьих-то спин, плеч, сквозь углы от поднятых перед глазами подносов увидел вчерашнюю девушку из вагона.
Она передавала подносы на целый стол, за которым сидели вплотную ребята и девчонки ее возраста и моложе, с нетерпением ожидая тарелок с горячими щами, стуча ложками, переговари-ваясь, а девушка отвечала всем сразу, со всеми сразу разговаривала, смеялась чему-то, кого-то решительно выталкивала из общей очереди, если кто-то пытался влезть...
Она была явно в своей среде, среди своих, в своем единственном мире все ее знали и она всех.
Вот и перед ней тарелка, она берет хлеб и, не торопясь, не обжигаясь, со вкусом принимается за еду.
Первым желанием Петра было подойти к ней, но постепенно, пока он смотрел на нее, на тех, кто был с ней, и снова на нее, это желание проходило. Кто он для нее? Зачем?
Автобус из поселка, в котором ехал Петр, был набит битком возвращающимися с работы, со смены.
Окон в автобусе не открывали: дорога шла все время вдоль разработки, пыль была страшная – солнца не видно.
Перед входом в управление Саша спросил:
– Зайдем или подождешь здесь?
– Нет-нет, – сказала Катя. – Я подожду на улице. Только ты недолго?
– Полчаса, не больше.
И летом в бесконечных коридорах управления горели лампы дневного света. По коридорам деловито спешили служащие и посетители, бродили командированные, неуловимо заметные в общем потоке, бойко пробегали молоденькие девушки в укороченных юбках, в проносящихся лифтах говорили о футболе, о жаре, о предстоящем субботнем выезде за город; машинистки, разомлев от летнего солнца, стучали с некоторыми паузами. У дверей кабинетов покорно сидели посетители.
Какие-то молодые люди – очевидно, служащие управления – пили пиво на подоконнике – рядом с буфетом, на теневой стороне, – и это доставляло им, судя по всему, несказанное удовольствие.
Ничего нового Саша не увидел, перемещаясь по этажам и коридорам, встречая все время знакомых ему людей, и многие из них, как будто в силу необъяснимой договоренности, спрашивали у Саши примерно одно и то же: "как дела?", "как жизнь?", "ну, что нового?" или же в обратном порядке "ну, что нового?" и т.д. – да и Саша, захваченный этой игрой, задавал те же вопросы, что и все, и отвечал: "ничего", "так себе", "отлично", "все по-старому", "через раз", "полоса на полосу не приходится", – сказав последнее, он больше ничего уже не говорил, только кивал головой по дороге к нужному ему кабинету.
Там была уже очередь, но секретарша, заметив Сашу, улыбнулась и сделала знак, что он может тотчас пройти.
Саша как-то замешкался, тоже улыбнулся секретарше.
Петра в приемной не было. Незнакомые лица в ожидании.
Нет Петра.
Саша посмотрел на обитую черной кожей дверь, в окно, на какой-то пейзаж, висевший над столом секретарши, еще раз на секретаршу.
Повернулся и вдруг вышел, ни слова не говоря, оставив в некотором недоумении секретаршу.
В коридоре Саша как-то устало прошел в самый конец, где было место для курения, и сел в угол на широкую длинную скамью, какие бывают только на вокзалах, в милициях и больших учреждениях.
Он посмотрел на часы, закурил. В голове у него вертелись бесконечные вопросы и ответы: "как дела?", "ну, как жизнь?", "так себе" и еще, конечно, "полоса на полосу..." – тут все вопросы и ответы на этом, как и в прошлый раз, закончились.
Катя ходила чуть в стороне от управления.
Заглянула, чтобы убить время, в мебельный магазин, оказавшийся рядом, но ничего из мебели она не видела и видеть не могла, а смотрела через витрины только на выход из управления.
Мимо нее проносились кресла ножками вверх, диваны, зеркала, кровати, и хотя вокруг было немало праздных людей, но Катя отчего-то мешала более других – ее постоянно окрикивали, заставляли прижиматься к шкафам, и даже один раз она вошла в шкаф, потому что мимо несли какую-то чрезвычайно громоздкую вещь.
Катя из своего укрытия не разобрала, что именно несли.
Перед ней медленно плыло что-то великолепное, из 19-го века, в золоте и даже с нимфой и двумя летящими ангелами – один играл на трубе, – никогда Катя не видела таких вещей.
Саша посмотрел на часы. Прошло ровно полчаса. Коридор.
Таблички с фамилиями, номера. Вот и его кабинет. Табличка, его фамилия. Саша остановился, поглядел на свою дверь, как бы изучая. Лифт.
Кнопки, кнопки – вот она, нужная – 1-й этаж. Спускался.
Видел себя напротив, в зеркале лифта. Катя ждала его у входа.
– ..? – спрашивает она молча.
– Все правильно. – Саша посмотрел на часы: – Ровно полчаса. Что ты делала? Чем занималась?
– Ты видел Петра?
– Нет.
– И ты никуда не заходил? Ни к кому?
– Нет.
– Но почему? – Катя была поражена.
– Я передумал.
– Но как ты мог передумать, если мы договорились?
Саша молчал.
– Я все понимаю, – сказала Катя. – Все отлично понимаю.
– Что ты понимаешь? – с внезапным раздражением спросил Саша.
– Все, все, – Катя говорила, торопясь. – Это все очень обыкновенно, хотя, может быть, ты и прав. Кому кто нужен?
– Ничего ты абсолютно не понимаешь, – Саша говорил раздельно, сдерживаясь едва. – Не знаю, как тебе объяснить, чтобы до тебя дошло, каким образом... Не нужно никуда ходить по поводу Петра. Не трогайте его. Ему лучше, чем многим. Все куда-то спешат, торопятся вырвать что-то, что угодно – не разбираясь, лишь бы скорее! Вам все нужно быстро, стремительно, все вокруг поспешно, мнения и выводы, все чужое, схваченное на лету, потому что свой взгляд на жизнь иметь сложно, хлопотно! Вышел Петр из этого потока, и правильно, а ты перепугалась, и понятно, потому что ты сама прекрасно знаешь, стоит любому человеку остановиться, задуматься, хотя бы над собой, больше и не надо, задуматься, а вы и этого ему даже не даете.
– Что ты на меня кричишь? – спохватилась Катя.
– Я на тебя не кричу, – сказал Саша уже спокойно. – И не надо его спасать, ловить, разыскивать. Сам вернется. И не к тебе, не в управление, а к себе, к такому себе, какой его устроит...
– Ты не пошел, – устало оборвала его Катя. – Пусть сам по себе, так, что ли? Все сами по себе. В отдельности. В одиночку. Пусть сам разбирается. А я посмотрю, во что это образуется. Да? А если не образуется? За головы будете хвататься?
Саша хотел ей ответить, но, так бывает, он почувствовал необыкновенную неохоту к любым разговорам.
Не возражать, не спорить. Расстаться – единственный выход.
Они хорошо смотрелись вместе, когда шли в толпе.
Как хорошо могут смотреться идущие рядом красивые, взрослые, спокойные, молодые люди, безмятежно, в летний ослепительный день.
У метро, среди суеты. Расстались.
У метро среди суеты.
И, в общем, как будто так и надо.
И оба друг другу надоели. И, как это бывает, отделаться бы, чтобы отошел, отошла. И оба понимали это прекрасно.
Прощание было скомкано при согласии сторон.
Он пошел по бульвару.
Она закрылась в телефонной будке.
Кроме домашнего телефона, набрала еще несколько других – то ли было занято, то ли молчок.
Дома Петра тоже не оказалось.
Жаркая летняя телефонная трубка, чужая. Чужим дыханием полна.
Аэропорт не принимал и не выпускал уже не первые сутки.
Пассажиры слонялись по залам, спали, пили, зевали, ругались с администрацией, околачивались дежурными стайками у билетных касс.
Петр протолкался к кассам.
– На Москву у вас билета нет? Одного.
– Нет! Нет! И не будет, – говорила в сотый раз кассирша. – Я не машина, чтобы всем повторять. Грозы. Полоса гроз.
– Странно, а здесь – жара, – сказал Петр. Он взглянул на цены билетов. До Москвы 37 рублей 40 коп. Порылся в карманах. Мелочь. Зажигалка. Правда, очень хорошая. Авторучка. Часы...
Через некоторое время он стоял в просторном зале туалета, где перед зеркалами во всю стену мылись и чистились многочисленные пассажиры.
Петр осматривал каждого.
Может, этому, в пижаме?
Нет.
А этому, в плаще, в шляпе?
А этот – мальчишка еще.
У солдата денег, конечно, нет.
А вот с этим.
Разве если попытаться. Рискнем.
Он подошел к человеку, который причесывался перед окном.
Пожилой человек. Средних лет. Костюм – скромный.
– Простите... – сказал Петр.
– Да, – обернулся человек и посмотрел на Петра, как ему показалось, с пристальным вниманием, отчего Петр вдруг очень смутился, но все-таки довольно твердым и даже несколько развязным голосом произнес:
– Вам не нужны часы швейцарские, антимагнитные, с противоударным устройством в золотом корпусе? И еще: число выскакивает. – Он показал на часы. – Заводить не нужно. Заводятся взмахом руки. – Махнул рукой с часами.
– Да... Вы что? – изумленно, с возмущением сказал человек. – За кого вы меня принимаете? Я милицию сейчас вызову! Уберите ваши часы! – И быстро прошел мимо Петра к выходу.
Петр опустил часы в карман, сглотнул слюну.
Выпил воды из-под крана.
Посмотрел впервые за все время на себя в зеркало.
Да, в таком виде часы не продают, а отбирают на больших и малых дорогах.
Из зеркала на Петра смотрел небритый парень в некогда белой, а теперь почти черной рубашке (следствие ночевок в транспортных вагонах и рудничной пыли), заметно осунувшийся, загорелый слегка, а может, просто неумытый, в мятом пиджаке.
Но глаз у человека был, в общем, ничего.
Он себе таким отчасти даже понравился.
Видеть себя таким давно не привык, да и вообще все это очень странно, и неизвестно, что там впереди, а пока что Петр снял пиджак, вытряхнул его в окно, во двор, снял рубашку.
Мыла не было.
Огляделся.
Рядом брился солдат в рубашке. С интересом следил за действиями Петра.
Тут же протянул мыло.
– Нейлоновая? – кивнул на рубашку. – Удобная вещь в командировках. У меня дома, в гражданке, тоже есть. Индийская, по-моему.
Рубашка, уже чистая, покачивалась в раскрытой раме окна. Петр мылся до пояса. Руки до кистей и шея у него черные.
– Солдатский загар! – говорит ему его сосед.
– Пускай и солдатский. Хорошая вода. Мыла много.
Лицо, помолодевшее после бритвы.
Еще непросохшая голубоватая рубашка – ничего, на теле высохнет.
Пригладил волосы, вышел на солнце, чувствуя себя готовым для борьбы и действий.
Но вокруг была та же асфальтная площадь перед зданием аэропорта.
Ветер рвал парусиновый полосатый сачок над крышей.
Впереди, за выжженной травой, поднималось и нестерпимо пылало на солнце новое здание ангара.
Там толпились люди, было заметно какое-то оживление, и Петр направился туда.
Ангар был весь уставлен раскладушками. Здесь поселялись семьями, жили почти семейно, бок о бок совсем случайные люди, делились куревом, пивом, когда пиво тут появлялось, новостями, газетами, кипятком и разными историями из жизни.
Проход между стоявшими плотно койками был очень узок и относителен. Порядок здесь навести было невозможно, хотя какая-то женщина в халате стыдила двух здоровенных парней за какие-то прегрешения, а те, черти, спали и ничего не слушали.
Отдельно сидели молодые военные с женами и детьми.
Лейтенанты, отправляющиеся в самые дальние концы Союза. Весь их нехитрый скарб был с ними и весь их дом, с женами, спящими детьми, швейными машинками, узлами.
Кто-то добровольно играл для всех на гитаре, и вокруг него толпились люди – подходили, отходили. Песни были разные. Три девушки стояли в первом же ряду напротив гитариста и пели все, пели очень хорошо, в три голоса, похожие на сестер, в одинаковых платках, в платьях с зелеными воротниками.
Группой собрались ребята и девчонки в спортивных костюмах, рядом в деревянных рамах стояли разобранные велосипеды.
Все куда-то ехали, перемещались по огромной стране, ждали вылета с нетерпением, оглядывались вокруг, легко входили в новую для себя жизнь, впрочем, для многих такая жизнь была обыкновением, нормой – посмотрите на строителей, эти везде дома, сдвинули раскладушки, спорят о чем-то, смеются, говорят громко, но, если попросить, сбавляют тон, а потом снова забывают, увлеченные разговором.
Койка в ангаре стоила рубль в сутки.
Петр на всякий случай встал в длинную очередь за квитанциями на постель.
Очередь двигалась медленно, по самой жаре.
Люди отходили, возвращались.
Нигде так не вслушиваются в тишину, как на аэродроме в часы, когда он закрыт и нет ни взлетающих, ни выруливающих по полосе машин, ни тех, что садятся, низко пролетая над крышами поселка.
И когда вдруг в этом безнадежном ожидании раздался негромкий, но такой знакомый стрекот подлетающего, но еще никому невидимого самолета, люди начали искать его глазами.
Вертолет выскочил как-то внезапно, из-за аэродромных пристроек. Зашел со стороны солнца и сел. Над ним встала пыль.
Вертолет зеленый, санитарный, с красным крестом.
Петр, не раздумывая, зашагал к нему.
Вертолет летел над тайгой.
