Текст книги "Неизвестный Алексеев. Неизданные произведения культового автора середины XX века (сборник)"

Автор книги: Геннадий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

18.5

Пировали в чайхане на базаре старого города. Ели шашлык, заедали его редиской, луком и маринованными патиссонами, запивали сухим вином и зеленым чаем. В чайхане в этот час было пусто. Чайханщик – красивый старик с орлиным профилем – сам сидел на помосте, застланном коврами, и тянул чай из большой фарфоровой пиалы.

Потом мы прощались с мечетью. Выяснилось, что она не просто мечеть, а ханака – приют для странствующих дервишей. Это было когда-то крупнейшее заведение такого рода в Средней Азии.

Возвращаясь домой, проходили мимо «зоны». Как раз окончился рабочий день (заключенные работают по 8 часов). Из ворот вышло около десятка солдат с автоматами. Один вел на поводке немецкую овчарку.

Солдаты стали полукругом, держа автоматы наперевес. Группами по пять человек стали выходить зеки – они строились в колонну. Когда все вышли, солдаты окружили колонну со всех сторон, и она двинулась.

Все заключенные были в куртках и штанах грязно-синего цвета. На головах такого же цвета кепки.

Эта плотная грязно-синяя масса медленно пересекала пустырь перед гостиницей. Тут же по пустырю ходили обыкновенные вольные люди – парни в бобочках и узких брюках, девушки в ярких платьях с голыми руками и ногами. Они не обращали на заключенных никакого внимания. Какая-то женщина с авоськой прошла между зеками и конвойными. Солдаты, казалось, не заметили ее.

В Навои к зекам привыкли – они построили этот город на краю пустыни.

На одном из девятиэтажных домов, который еще не закончен и находится в зоне, висит большой плакат: «Слава советским строителям!».

В сквере у кинотеатра висит еще один плакат, написанный стихами:

Идейное искусство нужно нам.

Сметем с дороги формалистический хлам!

И нарисовано: скульптура Мухиной «Рабочий и колхозница» надвигается на уродливую, перекореженную Венеру, которая держит в руке книгу. На книге надпись – «Треугольная груша».

Плакат выцвел. Он висит здесь, наверное, с 62-го года.

Вечером у Н. разговаривал с девушками-медичками. Они закончили Самаркандский медицинский институт и направлены в Навои по распределению. Работают первый год.

Город им нравится, он чище и благоустроеннее, чем Самарканд, но жить в нем скучновато. Нет даже приличной библиотеки. Только кино и танцульки.

Коренные жители-узбеки, как ни странно, с большим уважением относятся к молоденьким русским врачихам и вполне доверяют современной медицине. Это везде, даже в самых глухих кишлаках.

Попробовал поговорить о поэзии. Девушки назвали несколько имен неизвестных мне самаркандских поэтов, которые здесь популярны. Но вообще они обожают Евтушенко, особенно любовную его лирику.

Девушки из интеллигентных семей.

Год назад мы были такие пай-девочки, а теперь водку пьем! Ужасно!

19.5

Аэродром Навои. Вдалеке на фоне гор идет длинный железнодорожный состав. Он раздвоился, стал двухэтажным (мираж). Навстречу ему ползет другой состав – он раздваивается на наших глазах. Звука не слышно. Поезда кажутся бесплотными тенями, самопроизвольно, таинственно возникшими в пустыне.

Слышен гул самолета. Он нарастает.

В конце летного поля возникает облако рыжей пыли. Облако медленно приближается, поворачивает, останавливается, некоторое время стоит неподвижно. Гул стихает. Облако рассеивается, и мы видим сверкающий алюминием Ил-14.

Снова Ташкент.

От Алайского базара идем к улице Навои. Этот район сильно пострадал. Почти все дома вышли из строя. Люди переселились в палатки. Около палаток бегают ребятишки, тут же собаки, кошки. Часть имущества осталась в комнатах, и днем туда заходят, но спят только в палатках.

Доходим до старого города. Он совершенно цел. Волна землетрясения его миновала.

На пригорке стоит свеженькое, только что из реставрации, медресе Кукельдаш, построенное в XVI веке. За ним начинаются узенькие улочки с глиняными дувалами. Кое-где в дувалах деревянные резные двери. Над дувалами торчат телевизионные антенны.

Садимся в самолет. Пассажиров мало. А в Навои нам говорили, что улететь из Ташкента невозможно: после последних подземных толчков население панически бежит из города.

Взлетаем и летим на северо-запад.

Через час пролетаем Аральское море. В воде гигантский красный столб – отражение вечернего солнца.

Потом пилот объявляет в микрофон: «Справа по борту – река Урал!»

Урал вьется узкой змейкой по рыжей пустой равнине.

На земле уже сумерки, а нам солнце еще светит, оно бьет прямо в иллюминаторы оранжевыми горизонтальными лучами.

Пилот объявляет: «Внимание! Пролетаем Волгу! Великая русская река Волга берет начало на Валдайской возвышенности между Москвой и Ленинградом и впадает в Каспийское море. Это важнейшая водная артерия европейской части Союза. Сейчас на Волге паводок, вы видите, как широко она разлилась, затопив свою пойму!»

Глядим вниз. Действительно – Волга здорово разлилась. На ней множество островов разной формы. Даже с такой высоты она производит внушительное впечатление.

Появились облака. Они ниже нас. Они освещены сбоку низким солнцем и невероятно эффектны. Они не похожи ни на что. Совершенно фантастическое зрелище.

Мне кажется, что мы путешествует по карте: вот Сыр-Дарья, вот Аральское море, вот Урал, а вот и Волга. Прошло всего лишь три часа полета.

Земля под нами уже зеленая. Видны светлые ленты рек, какие-то города и городишки. Кое-где уже горят огни.

Пилот объявляет: «Внимание! Подлетаем к столице нашей родины Москве! Самолет совершит посадку в аэропорту Домодедово».

Перед нами стеклянное здание Домодедовского аэропорта. Вокруг аэродрома – березовый лес. Пахнет влажной весенней землей, свежей зеленью и еще чем-то. Родные русские запахи.

2.6

Временами вопрос «что делать?» надолго уходит в тень и стоит тихо, не шевелясь. Кажется, что он уже помер там, в тени, или кто-то подменил его восковой куклой. Но после он делает шаг вперед, и на него падает луч солнца. И снова он стоит передо мной в полной своей красе, в полном своем безобразии, опротивевший мне до рвоты.

Молодое лето. Еще совсем новое. К нему еще не привыкли – оно как праздник. Приятно летом жить на свете.

Давеча сидели с Ж. в Летнем саду, пили пиво. Рядом стояла знаменитая решетка. И Летний дворец Петра Великого стоял тут же. И текла Нева. А из Невы вытекала Фонтанка. Кроме того, было тепло, светло и безветренно.

Мой вопрос, совсем забытый, стоял за стволом старой липы. Я его не видел, но знал – он там. Вообще-то надо было вытащить его из-за дерева, усадить за стол и угостить пивом, но я сомневался – вдруг это ему не понравится? Может быть, он и пива-то не пьет? Так он и стоял, бедный, в сторонке.

Потом у Марсова поля встретили мы очень самостоятельного черного кота. Он спокойно шел в толпе прохожих по тротуару. Не бежал, опасливо озираясь, как это делают все коты, когда попадают на шумную улицу, а шел, не торопясь, с чувством собственного достоинства.

Кот стал переходить улицу. Было много машин, но они шли не очень быстро. Любой другой кот прошмыгнул бы между ними. Но этот стоял вместе с пешеходами на углу и ждал.

Перейдя на другую сторону, он, так же не торопясь, пошел по тротуару вдоль Мраморного дворца. Его внимание привлекла детская коляска. Молоденькая мамаша стояла тут же и беседовала с подружкой. Кот встал на задние лапы и заглянул в коляску. Он смотрел на младенца с явным интересом – кончик хвоста у него чуть подрагивал. Потом он потерся боком о мамашину ногу и пошел дальше. Совершенно черный, без единого пятнышка кот с совершенно круглыми желтыми глазами. Ведьмовский кот. Недаром он был так уверен в себе.

Давеча же в Доме архитектора предавались мы с Майкой культурному архитектурному отдыху. Один симпатичный юноша пел нам под гитару старинные русские романсы. Ловко пел, умеючи. Пожилые архитекторы умилялись: такой молодой, такой современный – и так хорошо поет старинные романсы!

После были танцы под джаз, и Майка так плясала твист, что все глядели на нее, выпучив глаза. Но от такого усердия ей стало дурно, и я еле довез ее до дому.

А в «Литературке» ругают «Молодой Ленинград», хорошо ругают, с пристрастием.

«Стоит сорвать с вахтинских рассказов, с ефимовской повести изящную упаковку, стоит забыть о Толстом, Бабеле, Хемингуэе…»

И правда! Давайте забудем о Толстом, Бабеле, Хемингуэе! И о Стендале, Чехове, Достоевском, Бунине – тоже! Ну их всех к лешему! И сорвем изящную упаковку с литературы – сразу все увидят, что она не изящная! Сразу все поймут, что она никому не нужна, что все это сплошная белиберда!

Браво, «Литературная газета»! Браво, критик Сидоров! Браво и бис! Ура!

И еще: вызвали меня в военкомат и вклеили в мой военный билет мобилизационное предписание.

Через 8 часов после начала войны должен я явиться к некоему детскому садику, имея при себе вещмешок, ложку и кружку. ПРИ НЕВОЗМОЖНОСТИ явиться по этому адресу, должен прибыть я в другое место, расположенное далеко за городом.

Тут тебе лето, Летний сад, черный кот и смешная «Литературная газета», а тут тебе – натуральный конец света. Не литературный, не метафорический, а самый реальный, уже учтенный в миллионах бумажек, в сотнях циркуляров и предписаний.

И предстану я пред господом с вещмешком, с ложкой и с кружкой. И с этим мобилизационным предписанием. А там, на Земле, уже ничего не будет – ни Парижа, ни Нью-Йорка, ни Летнего сада, ни кошек, ни женщин, ни стихов – ни черта.

Встану я – руки по швам – и гаркну:

– Младший инженер-лейтенант запаса Алексеев по вашему, Господи, приказанию, явился!

– Как стоишь! – скажет Господь. – Выше подбородок, убери живот! Распустили вас там, внизу! Я с вами цацкаться не буду!

3.6

Моя беда – косноязычие. Я никудышный собеседник, молчун, скучный, серый тип. Общение с интеллектуалами для меня сущая мука. Сижу и думаю, что бы сказать этакое умное. И всегда я не в курсе – плохо знаю кино, джаз. Даже литературу современную плохо знаю и говорить о ней не умею. Слушаю, как говорят другие, и удивляюсь: откуда они все знают? И завидую. И огорчаюсь.

Люблю компании, где никто не умничает, где просто пьют водку, смеются и говорят всякие глупости.

12.6

Сегодня воскресенье. И солнце. Решили погулять на свежем воздухе.

Приехали в Приморский парк на Крестовском и ужаснулись.

Травы не было видно. Голые тела лежали сплошь – под всеми кустами, среди цветов на газонах, вдоль всех дорожек и аллей. По аллеям бродили толпы раздетого народа. Людей в парке были многие тысячи.

Старухи с жирными дряблыми телами в безобразных розовых панталонах, пожилые отцы семейств в длинных черных трусах и в соломенных шляпах, вовсе голые малые дети обоего пола, молодые красотки в модных купальниках «бикини» и в черных очках, парни в шортах. Транзисторы, фотоаппараты, киноаппараты, бутылки, консервные банки, зонтики, шезлонги, надувные матрацы, детские коляски… Шум, гам. Транзисторы оглушают невероятной какофонией из джаза и популярных советских песен. К аттракционам не подступиться. Крутятся карусели, мелькают качели, серебряные самолетики делают мертвые петли, тележки с грохотом несутся с «американских гор». Женский визг, хохот, крики.

Ах, как весело! Ах, как хорошо!

Народ развлекается. Народ отдыхает. Народ дышит свежим воздухом.

17.6

Птицы не хотят уступать лес дачникам.

Одна птаха свила гнездо в нашем недостроенном сарае – прямо у входа, на дровах. В гнезде пять серых пятнистых яичек. Когда я вхожу в сарай, птица улетает, но если не вхожу, если только стою у входа, она сидит в гнезде, выставив голову и хвост; мне ее хорошо снаружи видно.

Что-то долго она сидит на своих яйцах. А потом ведь еще и птенцов будет выращивать. Длинная история. Придется с сараем подождать – после дострою.

В нынешнем моем восприятии природы есть нечто скорбное. Пришел, мол, и уйду, а ты, любезная моему сердцу природа, останешься навеки.

А раньше, в шестнадцать, в восемнадцать, в двадцать лет, соприкасаясь с ней, я думал о своем бессмертии, ибо уверен был, что не умру никогда. Да, даже в двадцать. Умом знал, что смертен, а сердцем не верил.

Тогда, в 52-м, в Петровском, когда открылась мне вдруг вся красота лесов, лесных опушек, лесных дорог и тропинок, лесных речек и озер, – как тогда был я счастлив!

Прошло с тех пор 14 лет.

Завтра мне исполнится 34.

18.6

Солнце мягкое, сквозь облака. И очень тихо. Ни одна травинка не колышется.

Пошел в лес за корягами.

Едва вошел в ближний ельник, меня атаковали полчища комаров. Обмахивание веткой не помогало. Эти твари жалили мне спину сквозь рубаху, впивались в ноги, не обращая внимания на носки. Я бросился бежать. Они – за мной, но несколько поотстали. Я перешел на шаг, и они снова настигли меня. И зверствовали пуще прежнего.

Пока я выворачивал из земли корень сосны, они облепили меня всего. Они сладострастно приникли к моему телу и пили мою кровь. Взвалив корень на плечи, я позорно бежал из леса. За моей спиной слышалось грозное гудение. Они были вне себя от ярости: я ускользнул недоеденный, полный вкусной красной крови!

«Сволочи! – думал я. – У меня же сегодня день рождения! Разве можно пить кровь из человека, когда у него день рождения! Совсем осатанели!»

Искупался и поехал в город. Вечером смотрели «Назначение» в постановке «Современника».

Все та же вечная тема о дураках. Смысл пьесы: умным нельзя сидеть в тени, умные должны быть энергичны, должны быть уверены в себе, должны занимать то место, которого они заслуживают; все беды от того, что глупые нахальны, а умные скромны. Как только умные займут свое место, все образуется. Все зависит, оказывается, только от них самих, от умных. Они добровольно посадили себе на шею дураков и терпят.

Потом у нас были гости. Спорили о Солженицыне.

П. сказал, что я Солженицыну завидую: его печатают, он известен. Я обиделся, ушел из комнаты, хлопнув дверью, но в душе было сомнение: а что если П. прав?

21.6

В нашем саду распустился мак. Огромный, ослепительно красный цветок. Внутри же он черный. И белые тычинки.

Стою перед ним, любуюсь и удивляюсь. Зачем, кому нужна была бы эта красотища, не будь человека?

Тонкие, нежные лепестки шевелятся под ветром, как пламя. Протянул руку, дотронулся до них кончиками пальцев – не жжется. Холодный огонь.

Прилетел шмель, залез в середину цветка и стал там копошиться, не обращая на меня никакого внимания. Конечно, это не мой, это его цветок.

Хочется писать, но не пишется. Не екнуло еще под ложечкой. Жду, когда екнет.

Хочется писать все о том же – о жестоком и ласковом мире, о горькой и счастливой моей жизни в нем и о страшной смерти, которая валяется где-то пьяная, хвост набок.

28.6

Проснулся от шума дождя. Открыл дверь – шум вошел в дом. Лежал и слушал его. Засыпал, просыпался и снова засыпал. Дождь шел все утро. Он так разошелся, что стала протекать крыша. По дорожкам неслись бурные реки – казалось, они снесут наш дом в озеро.

Когда дождь унялся, я пошел в сарай и заглянул в гнездо – там было пятеро птенцов. Наконец-то! А я думал, что эта птица так ничего и не высидит.

10.7

Сон.

В сумерках мы с Ж. ждем машину. Наши рюкзаки стоят в пыли на дороге. «Машина скоро придет, – думаю я, – надо оттащить рюкзаки на обочину».

Беру свой рюкзак и ищу глазами рюкзак Ж., но не нахожу.

«Наверное, он уже оттащил его», – думаю я.

Подходит Ж.

– Что же ты, – говорит он с обидой в голосе, – свой рюкзак взял, а мой оставил! О себе только думаешь! Друг называется!

Тут я замечаю его рюкзак, он такой же серый, как пыль на дороге, и в сумерках почти не заметен.

– Прости, – говорю я, – сейчас сумерки, а твой рюкзак серый, и я его не заметил.

– Ах, ты его не заметил? – говорит Ж. – Ты только себя замечаешь!

И он бьет меня кулаком под дых. Боль и обида прожигают меня насквозь.

Просыпаюсь. Наяву тоже сумерки. В сумерках я вижу свой плащ, висящий на гвозде, вбитом в дверь. Некоторое время я не узнаю его.

«Что это такое? – думаю я. – Вроде бы кто-то стоит… Ах да! Это же мой плащ!

Снова засыпаю. Во сне мой плащ говорит мне:

– Я тебе служу верой и правдой, я спасаю тебя от дождя, а ты даже не узнаешь меня! О себе только и думаешь, эгоист несчастный!

12.7

В «Молодой гвардии» книга Ильи Глазунова «Дорога к тебе». Ужасающее славянофильство.

Владимирская богоматерь – лучше Сикстинской мадонны, Дионисий лучше Джотто, и так далее. Тот же комплекс, что и у вчерашнего нашего гида в Каунасе.

И стиль зело сладостный:

«Фанфарные, сияющие радостью, напевные аккорды цветовых созвучий… поднимаешь с трепетом глаза и замираешь».

13.7

Проблема русского хамства сложна. О ней можно написать тома. И когда-нибудь их напишут.

Есенин был основоположником поэзии русского хамства. К счастью, он сделал и еще кое-что. Но многие его ученики унаследовали именно эту грань многогранного творчества учителя, которая была непосредственно связана с манерой его поведения на людях и с его сугубо личной жизнью.

В Европе человек темный уважает свет. У нас же темные люди склонны думать, что свет – штука лишняя и даже вредная. Они любят свою неотесанность, они обожают свой кулак, свои бицепсы, свои звериные повадки и глубоко уверены в том, что культура – это выдумка ханжей и хлюпиков (ведь без культуры-то хлюпик не проживет, те, кто посильнее, мигом свернут ему шею!). Свои взгляды они выражают со свойственным им прямодушием.

Обладая феноменальным талантом, Есенин доказал недоказуемое. Он доказал, что поэту необязательно быть цивилизованным человеком и тем более интеллектуалом.

И тысячи молодых людей с незаконченным средним образованием, сплевывая сквозь зубы и матерясь, уверенной походкой двинулись на Парнас.

Хоть я и покойник, любопытство меня не покинуло. Одним глазом незаметно слежу я за тем, что делается вокруг. Иногда, когда плохо видно, я даже приподымаю голову и выглядываю из гроба. И надо сказать – интересно. Приятно смотреть на живых людей. Но если заметят – засмеют: «Какой же ты, – скажут, – покойник! Хитришь, брат!»

Улица, на которой стоит наше общежитие, очень гулкая. Когда внизу проезжает машина, моя комната наполняется грохотом.

Ночью у входа под липами подолгу шепчутся парочки. Мне кажется, что шепчут мне в уши. Но я ничего не понимаю – шепчут по-литовски.

Купил «Авиаэтюды» Межелайтиса. Очень красивая, большая книга. Переводы Слуцкого, Корнилова, Сосноры, Окуджавы, Мартынова, Самойлова – прекрасный букет. Очень многозначительная книга.

Читаю я ее и огорчаюсь: все люди, как люди, а я – белая ворона. Не перекраситься ли в обычный, серый вороний цвет?

20.7

Поезд Вильнюс – Ленинград. Сосед по купе спрашивает меня:

– Что вы думаете о бразильцах?

– М-м-м-м, – говорю я, – собственно… мои мысли не оригинальны.

– Ну а все-таки?

– Я думаю, что бразильцы молодцы! – выпаливаю я.

– Вы мне голову не морочьте! – говорит сосед строго. – Скажите прямо: по-вашему, у них есть шансы?

– Не то чтобы шансы, но что-то вроде этого у них, несомненно, имеется.

– А что вы скажете на это? – и сосед протягивает мне газету. В газете написано, что бразильская сборная проиграла венгерским футболистам, что это неслыханно, что последствия этого события трудно даже предугадать.

– Собственно, я так и знал, что они проиграют венграм, – говорю я с апломбом. – Их звезда уже закатилась, это ясно.

– Но ведь Пеле не играл! – кричит мой сосед.

– Ну и что! – кричу я. – Подумаешь, Пеле! Молокосос! Что он может? Рекламный мальчик!

– Это Пеле-то рекламный мальчик? – спрашивает меня сосед со зловещей ухмылкой. – Это Пеле-то молокосос?!

– Конечно! – говорю я не слишком уверенно. – И вообще я считаю, что чемпионами будут португальцы!

– Это португальцы-то будут чемпионами? – говорит сосед и смотрит на меня кровожадным взглядом.

На всякий случай я иду занимать очередь в туалет.

Виктор Шкловский написал бы так:

«В мире существуют закаты. Они бывают великолепны. Их может видеть всякий – они общественная собственность.

Обыватель их не замечает. Обывателю плевать на закаты. Он обожает футбол».

29.7

Вышел новый закон против хулиганов. На основе «ленинского принципа неотвратимости наказания». Оказывается, был и такой принцип.

Выдвинута задача «полного искоренения преступности в стране». «Впервые в истории».

Пен-клуб официально осудил Союз писателей СССР в связи с делом Синявского и Даниэля. Артур Миллер выразил свое сожаление и недоумение.

В Москву за разъяснениями приезжал представитель Пен-клуба Карвер. Ему посоветовали отказаться от предвзятости. Ему разъяснили, что в Советском Союзе с писателями обращаются по-свойски и посторонних это не должно волновать.

Карвер и уехал, несолоно хлебавши.

3.8

Подлетаю к Кенигсбергу. Внизу мелькают черепичные крыши. Зеленые поля перерезаны длинными рядами деревьев. Эти ряды пересекаются, образуя как бы сетку, наложенную на ландшафт. «Странно», – думаю я. Мне кажется, что я прибываю на Марс.

Вот она, Германия – загадочная страна Гете и Гиммлера!

Садимся на военном аэродроме – аэропорта здесь нет.

До города час езды на автобусе. Едем.

Шоссе с двух сторон обсажено деревьями. Шоссе хорошее, но узкое – деревья не позволяют его расширить. Пересекаем другое шоссе – оно тоже обсажено деревьями. Вот откуда те длинные ряды деревьев! Это дороги. Их много. И они сделаны давным-давно – деревья-то старые, вековые. Вот она, Европа, с ее знаменитыми дорогами!

Пейзаж по сторонам напоминает парк: зеленые лужайки, живописные купы развесистых деревьев. Кое-где – каменные домики с красными черепичными крышами. Деревень нет.

Домиков становится больше. Начинаются пригороды. Домики увеличиваются, появляются четырех-пятиэтажные дома, но тоже с острыми черепичными кровлями. Дома стоят среди деревьев.

Автобус останавливается на площади у памятника Ленину.

Сажусь на трамвай и еду дальше.

Вторая площадь. Посередине ее большой пьедестал из красного гранита, но статуи нет. И надпись сбита. Далее – гигантский пустырь. На краю его, на пригорке грандиозная руина крепости – видимо королевского замка (Кенигсберг – королевская гора). Чуть подалее, в низине около канала, развалины готического собора и еще какого-то внушительного сооружения в стиле «ренессанс». Вдали на окраинах пустыря еще несколько руин.

Это все, что осталось от старого Кенигсберга, от самой древней центральной его части. Когда-то она выглядела приблизительно так же, как центр Таллина.

Столица прусского королевства, богатый купеческий город, стоявший века, превратился в пустырь, заросший чертополохом.

«По воле одного маньяка… неизмеримые страдания… груды развалин…»

Ложь. Психоз овладел всей нацией. Кенигсберг держался до последнего и пал незадолго до падения Берлина, когда Германия уже перестала существовать. Исступленная ярость овладела и осаждавшими, и оборонявшимися. Потом, когда все было кончено, среди дымящихся развалин собирали трупы русских и немцев. Русских похоронили в центре города и позже воздвигли над братской могилой большой обелиск. Немцев неизвестно где похоронили.

Королевский замок горел: серый камень, которым облицованы стены, оплавился. Железобетонное перекрытие висит на прутьях арматуры. Тут же, рядом с руиной, стоят танки Т-34, на их башнях белой краской написаны лозунги: «За родину!», «На Берлин!». По танкам ползают ребятишки. Около танков стоят юпитеры. Снимают фильм о войне. Только в Калининграде можно найти теперь такие выразительные развалины.

Подхожу к остаткам собора.

Даже в таком виде готика изумляет и подавляет.

Интерьер грандиозен. Уцелели хоры с красивой винтовой лестницей, выложенной из кирпича, ряды арок центрального нефа, ренессансный алтарь из камня. Своды всех трех нефов рухнули. Пол усыпан обломками. Среди обломков куски статуй.

Снаружи в стены вмурованы каменные надгробные доски с надписями и гербами. Некоторые – прекрасной работы.

В алтарной части к наружной стене пристроен портик с квадратными колоннами. Между колонн – цепи. За колоннами крупные черные буквы: Immanuil Kant. Чуть пониже – маленькая досочка с надписью по-русски: «Могила Канта охраняется государством».

Дорога от собора идет как бы по оврагу. Уровень земли на пустыре значительно выше уровня дороги. Видимо, кирпич разрушенных домов не вывозили, а просто разровняли. Потом сверху выросла трава. Город похоронен там, где он стоял.

4.8

Живем с Майкой в Ниде, в добротном деревянном доме, крытом черепицей.

Ходили к дюнам. Они огромные, желтые. У их подножия рощица карликовых сосен. Сосны чуть выше человеческого роста, но растут так густо, что пройти по такому лесу невозможно. На земле только мох, травы нет.

Взобрались на первую дюну, постояли наверху.

Вокруг один песок – ни одного кустика, ни одной травки. Как в пустыне. Вдали – вода залива. И еще – небо. Первозданный пейзаж. Перед такой природой человек ощущает себя совершенно лишним.

8.8

Мой пессимизм.

Есть ли хоть крупицы утверждения в моем кредо?

Полно!

Утверждаю человеческое в человеке. Утверждаю совесть, добро, красоту и бессмертие через добро и красоту.

Боюсь конца света?

Да, боюсь. Но его должно бояться. Бесстрашие здесь подобно самоубийству. Надо, чтобы была тревога, надо, чтобы кто-то не спал ночью.

Блок был тысячу раз прав: не пессимизм, а трагическое восприятие действительности. Страдать страданиями мира, болеть его болезнями – это ли не высокое призвание?

Пока живу, вопреки разуму верю в торжество добра и стараюсь делать добро, как умею.

9.8

Майка читает воспоминания Шкловского о разных литераторах и удивляется: всех он знал! Со всеми был знаком!

Я сказал:

– У писателей есть странная привычка держаться кучкой. И вечно между ними какие-то интриги, споры, любовь, вражда. Потом, под старость, все пишут друг о друге воспоминания. Смешно! В общей массе человечества писатели составляют ничтожную долю процента, и, однако, они быстро находят себе подобных. Под это даже подводится теоретический базис: общение-де необходимо для взаимного творческого обогащения, для учебы; литератор должен дышать воздухом литературы, должен плавать в литературном аквариуме и питаться литературными червяками.

Сказал и подумал:

«Это я оттого, что у меня нет никаких литературных знакомств, оттого, что я один. И рад бы, да не выходит».

Над Нидой воет ревун.

Утром было солнечно. Потом набежали тучи, залив затянуло туманом, пошел дождь.

И завыл ревун. В его монотонных, равномерно повторяющихся стонах есть что-то жуткое, тоскливое до мурашек на теле. Под такую музыку приятно, наверное, пустить пулю в лоб.

14.8

На заливе соревнования яхтсменов. Яхты одна за другой выходят на рейд. На горизонте множество парусов. Их треугольники все время движутся, сходятся вместе, расходятся, наклоняются, выпрямляются, растут, приближаясь, и снова уменьшаются, почти скрываясь за горизонтом.

Танец парусов. Бесшумный плавный танец. Для себя, для моря, для неба.

15.8

Сижу на берегу и думаю о Пушкине.

Его канонизировали. Его поставили на такой высокий пьедестал, что он стал почти не виден.

Кричат: любите Пушкина! Учитесь у Пушкина! Не уходите от Пушкина! Не троньте Пушкина!

Привлекает его оптимизм.

Глядите, говорят, в мрачные годы царизма поэт был весел и жизнелюбив! Его ссылали, его травили, а он не хныкал, а он не жаловался! Берите пример с Пушкина! Вас будут ссылать (или ссылали), вас будут травить (или травили), а вы не поддавайтесь унынию! Смейтесь, как Пушкин! Любите женщин, как Пушкин! Презирайте рок, как Пушкин!

А Пушкин, конечно, не виноват. Жилось ему неплохо. Век был тихий, уютный.

17.8

Приехали в Ригу, бродим по городу.

Рига застроена удивительно добротными домами. Все улицы выглядят как наш Каменноостровский проспект. Одноэтажных и двухэтажных домишек совсем нет даже в старом городе. Судя по стилю и датам на фасадах, большинство зданий было воздвигнуто за какие-то 20 лет в самом начале нашего века. Мелькают цифры: 1902, 1905, 1909, 1916… В эти же годы интенсивно застраивались Петербург, Москва, Киев. Какой был размах строительства! И какое качество!

Домский собор.

Орган. Витражи. Надгробные плиты на полу. Монастырский двор с галереей. Мрачное величие Средневековья.

Ливонский орден. Битва на Чудском озере. Войны Ивана Грозного. Войны Петра. Борьба за Балтику.

Люди уважают самоубийц. Кем была Мэрилин Монро до того, как наложила на себя руки? А теперь вокруг этого имени трагический ореол.

Смотрели с Майкой американскую кинокомедию «В джазе одни девушки». В главной роли – Монро.

Полтора часа здорового смеха перед сном. Приятно ощущать себя веселым, бодрым, бесстрашно-легкомысленным – этаким праздничным воздушным шариком мутно-розового цвета.

А она отравилась.

22.8

Псков.

Пришли с Майкой в гостиницу. Я спросил у администратора безнадежным голосом:

– Может быть, найдется что-нибудь для двоих?

– Найдется, – ответил администратор.

– Найдется? – переспросил я, не веря своим ушам.

– Да, да, найдется! – повторил администратор. – Вот вам бланки – заполняйте.

«Нет добра без худа, – подумал я, – теперь жди неприятностей».

И верно. Едва вышли мы в город, оставив свои вещички в гостинице, как пошел проливной дождь. И не остановился до вечера.

Весь день мы дремали на своих кроватях в двухместном номере под шум псковского дождя.

23.8

Вдоль стены Окольного города вышли к Великой. На берегу стоит Покровская башня – большая, толстая. Особенно хороша она внутри: огромный пустой круглый зал, в стенах на разной высоте дыры амбразур. Похоже на интерьер церкви в Роншане.

За башней – живописнейшая церковь Покрова. Вернее – две церкви, сросшиеся боками, как сиамские близнецы. Посередке – звонница. Перед церковью врыт в землю старый каменный крест с полустершейся славянской вязью.

По ту сторону реки, прямехонько напротив, белеет Мирожский монастырь. Под берегом множество лодок. На воде – круги от дождя. Он все идет.

Встретили Н. Она очень нам обрадовалась, привела в Реставрационные мастерские. Потом сели на ЗИС-110 и поехали к С. ЗИС-110 когда-то возил обкомовское начальство, но по старости списан и отдан Реставрационным мастерским. Он действительно дряхл и разваливается на ходу.

Проехав метров 10, останавливаемся. Шофер Миша – типичный одесский брюнет с кокетливыми бачками и усиками – обходит машину кругом, нагибается, выпрямляется, постукивает по ней пальцами и говорит небрежно:

– Колесо немного отвинтилось!

Минут 20 привинчиваем колесо. Н. то и дело выскакивает из машины и спрашивает:

– Ну как, Миша? Ну что? Скоро, Миша?

Наконец едем дальше. Переезжаем мост и останавливаемся у церкви Успения «с пароменья».

Мастерская С. находится в звоннице. Над дверью два черепа – лошадиный и коровий, чуть пониже – подкова. На стенах висят толстые ржавые цепи, старинные кованые светильники. Тут же большая, в натуральную величину, копия фрески из Снетогорского монастыря. На столах стоят старые медные самовары и чайники.

Сам С. тоже неплох – бородат, дороден, степенен.