Текст книги "Неизвестный Алексеев. Неизданные произведения культового автора середины XX века (сборник)"

Автор книги: Геннадий Алексеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

15.3

Воспоминания Анастасии Цветаевой.

Взахлеб. Навзрыд.

Русь та, прежняя. Жизнь – та, прежняя. Интеллигенция та, прежняя – совестливые, благородные, образованные, утонченные люди – языки, литература, музыка, чувство природы, чувство отечества…

16.3

Выставка Серебряковой в Русском. Вроде бы иллюстрации к мемуарам Цветаевой.

Женщины с тонкими, продолговатыми, одухотворенными лицами. Овальные подбородки. Нежные розовые губы. Глаза как спелые вишни после дождя. Ниспадающие пряди длинных прямых волос. Белые алебастровые локти.

Вокруг этих женщин чистый, прозрачный утренний воздух. За их спинами в открытых окнах – светлые дали с полями и деревьями. Перед ними флаконы с духами, черепаховые гребни, какие-то трогательные женские безделушки, цветы в вазах…

Жизнь вечна, прекрасна, непобедима…

Бедная русская интеллигенция.

Нестеров – великий пейзажист.

Тоненькие эти березки, маленькие сосенки и осинки, на которых каждая иголочка, каждый листик виден, всю эту беспомощность и застенчивость детей-деревьев, все это тихое умиление растений перед солнцем, перед жизнью никто так по-русски не понял, как он.

Есть здесь что-то от Достоевского. Все детское, беззащитное и наивное – символ изначальной святости жизни, безгрешности ее. Это добро «без кулаков», но добро могучее.

17.3

Лицо нестеровского Сергия стоит перед глазами.

Приступ отчаянной нежности к России.

Место дуэли Пушкина. Обелиск из розового гранита среди прозрачных зимних деревьев. Рядом железная дорога. Чуть подальше – новый жилой район, девятиэтажные башенные дома. Над ними торчит шпиль телевизионной мачты.

Трудно представить, что когда-то это было укромное безлюдное место, где можно было спокойно стреляться в свое удовольствие.

22.3

Комендант Освенцима Рудольф Гесс был повешен в Освенциме.

Он учил своих детей честности и трудолюбию. Он любил свою семью, любил животных. В глубине души он сомневался: разве есть необходимость в уничтожении сотен тысяч женщин и детей?

И все спрашивают: откуда это взялось? Как могло это случиться? Как могли мы это допустить? Где мы были тогда?

Где я был тогда? Что делал?

Я был мальчишкой и занимался своими мальчишечьими делами.

Но в 49-м и в 53-м я уже не был мальчишкой. Когда началось «Дело врачей», у меня не было сомнений – да, враги, да, замышляли, да, готовы были на все. Когда умер Сталин, я плакал. Да, плакал.

23.3

Учредили государственные премии РСФСР за шедевры в области литературы и искусства.

«К рассмотрению принимаются произведения… содействующие коммунистическому воспитанию трудящихся, отвечающие принципам социалистического реализма».

Напечатали мой автореферат. Пришел за ним в редакцию – не дают. Главлит, говорят, должен разрешить выпуск в свет.

Взял три книжечки, пришел в Дом книги, поднялся на третий этаж. Нигде нет надписи «Главлит», зато на каждой двери табличка: «Посторонним вход строго запрещен».

В одной из комнат за стеклянной перегородкой сидят женщина и мужчина. Женщина так себе, а мужчина красивый, холеный, бородатый. К ним-то мне и надо. Но они заняты, они разговаривают со стариком. Старик кричит:

– Формалисты! Бездушные формалисты! Меня, старого человека, заставляете по десять раз бегать туда и обратно!

А они ему отвечают (и как отвечают! С какими царственными интонациями!):

– Все равно вы будете делать то, что мы потребуем! Мы не шутим! Если мы требуем, значит, так надо! И вы нам свои законы не устанавливайте! Ясно? Вот так!

Старик умолкает, вытирает плешь платком и уходит.

Две книжицы у меня забирают, а третью возвращают, поставив на обложке печать с номером.

Возвращаюсь в типографию, и мне вручают 125 экземпляров моего творения. Тираж – 175, но 50 экземпляров типография сама рассылает в разные инстанции – в Книжную палату, в Обком, в Комитет по печати, и еще в какой-то комитет, и еще в какой-то, и еще…

Десятки номенклатурных граждан прочтут по обязанности мой опус, внесут его в картотеки, в каталоги, поставив на нем сложные шифры и номера. А спустя несколько лет эти же или другие граждане по обязанности же перечитают его и поставят штамп «проверено». Спустя же еще несколько лет опять перечитают и опять поставят штамп «проверено».

И много лет мой автореферат будет жить своей собственной жизнью, без меня – я ничем уже не смогу ему помочь.

1.4

В речи на съезде партии писатель Шолохов выразил сожаление, что писателей Даниэля и Синявского судили по закону, а не попросту «руководствуясь революционным правосознанием». «Гуманизм – это отнюдь не слюнтяйство», – сказал он.

9.4

В этом году все христиане празднуют Пасху в одно время.

Был ли Христос еще жив, когда солдат проткнул его копьем?

Народ кричал: «Варавву! Варавву!»

Народ, как всегда, был непрозорлив. Впрочем, кричали подкупленные первосвященниками. Кричали громко. И народу казалось, что это кричит он сам.

27.4

Сегодня я защитил свою диссертацию.

Народу было много. Сзади стояли и сидели на столах. Выступление мое, против ожидания, оказалось сносным. Оппоненты как-то скромно, будто бы с сожалением, прочли свои не слишком восторженные отзывы. Я столь же скромно ответил на их замечания. Из 14 бюллетеней 13 были «за» и один – недействителен.

Потом были поздравления, объятия, цветы. Студенты первого курса подарили мне книгу. Очень был тронут.

1.5

Сижу у телевизора. Показывают военный парад на Красной площади. Ракеты, ракеты, ракеты… Генералы в чешуе орденов и снова – ракеты, ракеты, ракеты… С каждым годом они становятся все толще, все длиннее, все ужаснее.

На каждого смертного из живущих на этой планете уже припасено 80 тонн тринитротолуола. Но этого мало. Надо, чтобы на каждого было по одной ракете. А лучше, если по две. Тогда уже нечего будет бояться.

Пошел в магазин. У прилавка винного отдела кто-то жалкий, дурно одетый, униженно просит продавщицу продать ему «маленькую».

– Никаких маленьких! – говорит продавщица строгим голосом. – Сказано же: до двух часов водку не продаем! Такое постановление. Пока не кончится демонстрация, никакой водки тебе не будет! Потерпи!

Человечек заискивающе улыбается, хихикает, но от прилавка не отходит.

– Иди, иди! – говорит продавщица. – Не мешай работать! Сказано тебе – такое постановление!

Сюжет.

В старой заброшенной церкви скульптор лепит гигантскую статую. Статуя так велика, что ее голова упирается в купол, а протянутая рука внутри не помещается и торчит из окна. Люди смотрят на церковь с торчащей рукой и удивляются. Старушки крестятся.

Наконец статуя готова. Чтобы ее освободить, церковь начинают разбирать. Статуя вылупляется из церкви, как цыпленок из яйца. Старушки крестятся.

Церковь исчезла. Вместо нее стоит статуя, возникшая в ее чреве. Старушки приходят к ней молиться.

Милиция разгоняет их. «Это же не церковь! – говорят старушкам. – Церкви больше нет! Это статуя великого человека!»

Но старушки упорны. Тайно по ночам они приходят к статуе и страстно молятся.

И происходит чудо – статуя постепенно превращается в церковь. Голова делается куполом, внутри туловища возникает большой зал со сводами, на сводах появляются старые фрески.

Только рука все еще торчит вбок, напоминая о таинственном превращении.

Городские власти дают указание – церковь взорвать!

Солдаты со взрывчаткой подходят к церкви и вдруг видят, что рука грозит им гигантским пальцем. Они бросают свои ящики и в ужасе разбегаются.

12.5

Вчера в Ташкенте опять было землетрясение. Есть разрушения.

Сегодня вечером начинается мое новое путешествие в Среднюю Азию. В Ташкенте я буду завтра в 6 утра.

13.5

В самолете все спят. Только стюардесса-бедняжка сидит на скамеечке в хвосте у гардероба и не спит. Не читает, просто сидит и смотрит в одну точку. Стандартная блондинка в синем костюме. Но лицо у нее хорошее.

Самолет летит вглубь Азии. Я дремлю. Мне что-то снится. Просыпаюсь и забываю, что снилось, За окнами брезжит рассвет. Небо быстро светлеет. Появляется солнце. Внутренность самолета освещается фантастическим красным светом. Я протягиваю руку к окну, и она становится кроваво-красной.

Солнце подымается. Оно освещает огромную пустыню плотных серых облаков под нами. Облака постепенно тают, под ними открывается другая пустыня – коричневая, холмистая; нигде не видно ни зелени, ни домов, ни дорог.

Подлетаем к Ташкенту. Самолет снижается. Хорошо видны кварталы города с новыми домами, машины на дорогах. Разрушений не видно.

В аэропорту – никаких следов бедствия. Народу немного, паники нет. Все постройки целы.

На площади перед аэропортом узбеки продают цветы – огромные букеты роз, красных, розовых, чайных. Продают дешево, почти даром отдают.

Глядим, нюхаем, ахаем. Хочется купить, но что мы будем с ними делать? Кому их подарим?

Садимся в автобус и едем в город. По мере приближения к центру следы землетрясения становятся заметными. Появляются дома со зловещими трещинами по всему фасаду. У некоторых часть наружных стен вывалилась на тротуар, и видны комнаты с люстрами, с кроватями и шкафами. Около домов стоят палатки. Но народ на улицах выглядит как обычно – никакого трагизма на лицах, никакого беспорядка в одежде. Городской транспорт работает нормально. В открытых кафе красивые девушки-узбечки едят мороженое. В чайханах и шашлычных сидят старые узбеки в чалмах. И всюду продают розы. Никогда в жизни не видел столько роз! На рынке они лежат гигантскими грудами, горами! Всех сортов, всех оттенков! Нежнейшие, только что срезанные, с каплями росы на лепестках, с тончайшим сказочным ароматом!

Я покупаю одну большую, чайную, и ежеминутно подношу ее к лицу, любуюсь ею, нюхаю ее, пробую на вкус ее лепестки. С ума сойти – какая красавица!

Подземные толчки были самыми сильными в районе центрального сквера, но Оперный театр пострадал мало, а гостиница и новый универмаг вовсе не пострадали. Зато рядом целый квартал одноэтажных глинобитных домов разрушился почти полностью. Бульдозеры сносят остатки строений и расчищают завалы.

Учреждения переселились в большие военные палатки с окнами. Магазины торгуют с лотков прямо на тротуаре. Торговля идет бойко.

В аэропорт возвращаемся в полдень.

Под озверевшим солнцем тащим свои пакеты по асфальтированному полю к самолету. Усаживаемся, и я мгновенно проваливаюсь в небытие.

Просыпаюсь, смотрю в окно и вижу под собой мутно-желтую реку, текущую по коричневой земле. Это Зеравшан.

Земля летит на нас. Она конопатая. Она все ближе и ближе. Уже видно, что конопатины – это кустики колючки. В последний миг колючка исчезает, и мы садимся на полосу голой желтой земли.

Подруливаем к знакомому белому сарайчику и останавливаемся.

Выходим.

Жара. Тишина. Пустыня. На горизонте невысокие синие горы.

14.5

Мечеть в старом городе. Большие серые ящерицы ползают по стенам. Внутри полумрак. На полу толстый слой чистой серой пыли.

У стен мечети старое кладбище. Оно все заросло большими кустами колючки – надгробий почти не видно.

Мальчик на облезлом большеголовом ишаке.

15.5

Ночь. Вокзал города Навои. На скамейках спят люди. Густой мужской храп. Между скамейками прохаживается милиционер.

В скверике под деревьями расположилось узбекское семейство: отец с черным закоптелым лицом, в залатанном пиджаке и в сапогах с галошами, мать в длинном грязно-красном платье, из-под которого торчат шальвары, шестеро ребятишек разного роста. Все сидят тихо, почти не двигаясь. Над ними, среди листвы акаций, – узкий кривой месяц.

Утро. На троллейбусе подъезжаем к самаркандскому базару. Я жадно смотрю в окно. Мелькнул какой-то синий купол, потом стрельчатая арка…

Входим в ворота базара и останавливаемся, разинув рты.

Узбеки в разноцветных халатах, в чалмах и тюбетейках. Узбечки в ярких платках и платьях. Ишаки, лошади, грузовики. Горы всякой снеди на лотках – лук, редиска, морковь, огурцы, клубника, черешня. Тут же жарят шашлыки. Тут же, сидя на коврах, пьют чай. И все это на фоне грандиозных развалин мечети Биби-Ханым, у стен которой и расположился рынок.

Зеленные ряды, фруктовые ряды, овощные ряды, мясные ряды, лепешечные ряды (лепешки со сложным узором из теста, в середине обязательно цифры – 1966). Отдельно продают живность – кур, гусей, индеек, кроликов, птиц в клетках.

Гуси сидят спокойно, глядят на народ и не гогочут.

Огромный красный с золотом петух привязан веревкой за ногу. Он стоит, гордо выпятив грудь, полный презрения к людям и животным.

Парень в тюбетейке купил двух куриц и привязал их за ноги к седлу велосипеда. Куры висят вниз головой и не шевелятся, будто мертвые.

Шум, гам. Из репродукторов узбекская музыка. Жара.

Идем осматривать Биби-Ханым. Вместе с нами во двор мечети входит группа немцев-туристов. Озираются, щелкают фотоаппаратами.

Развалины величественны.

Задрав головы, смотрим на разорванную арку гигантского портала. В проломе купола летают стрижи. Майолика ослепительно сверкает на солнце.

Регистан.

Даже слишком красиво.

Раньше – книги, кино, живопись, музыка. И вот – своими глазами. Синяя глазурь на синем небе. Очень синяя глазурь на не очень синем небе. Небо явно проигрывает.

Три медресе на одной площади. Площадь выложена камнем. Посередине несколько небольших пирамидальных деревьев (туя). Три гигантских стрельчатых арки смотрят друг на друга и на эти деревья.

Шах-и-Зинда.

Вовсе сказка. Мавзолеи взбираются на холм. Между ними узкая улица.

Идем по улице. Синие глазурованные порталы. За ними прохладный полумрак, сталактитовые своды, изысканный орнамент росписей, надгробия из резного камня.

Перелезаем кирпичный забор, выходим на кладбище, заросшее неизменной колючкой, и смотрим на мавзолеи издали: куча куполов на рыжем, выжженном солнцем холме. Вдали синим силуэтом руины Биби-Ханым и минареты Регистана.

Снова рынок. Мастерские ремесленников. Кузнецы, плотники, жестянщики, медники, гончары. Работают медленно, но красиво.

Полчаса смотрели, как кузнец выковывал лезвие топора. Он делал это так же, как его предки лет 300 тому назад. Он делал это долго. Такой топор, наверное, дорого стоит. В магазине неподалеку навалена гора дешевых топоров заводского изготовления. И однако же он ковал, ковал, не торопясь, уверенный в том, что его работа кому-то нужна. Мы глядели, как работает кузнец, и нам хотелось купить этот топор. Он казался нам произведением высокого искусства, он был дьявольски красив, этот обыкновенный в общем-то топор, чуть более узкий, чем обычно, с неровной кованой поверхностью, но острый, как нож. Ж. подержал его в руке и, вздохнув, положил на прилавок.

– Купил бы, – сказал он, – да тяжелый, лень везти пять тысяч верст.

Мы пошли и всё оглядывались. Издалека топор казался невыносимо красивым, от него нельзя было оторвать глаз.

Медники делали кувшины с длинными горлами – кумганы.

Плотники делали детские люльки особой конструкции, приспособленные для подвешивания к потолку.

В ларьках продавали восточные сласти – халву разных сортов, какое-то неведомое нам печенье, вареный сахар.

Пришли в чайхану. Я заказал чайник зеленого чая.

Чайханщик взял пустой чайник, бросил туда щепоть сухого чая, налил кипятку и поставил чайник на горячую плиту. Через минуту чай был готов.

Чайханщик взял со стола три грязные пиалы, поболтал ими в тазу с водой и протянул их мне. Грязная вода ручейками стекала по стенкам на донышки пиал и собиралась там в серые лужицы. Не моргнув, я забрал пиалы, забрал чайник и пошел к нашему столу.

Мы ели только что купленную на базаре крупную редиску, откусывая и выплевывая хвостики. Мы пили мутно-зеленый чай. Кругом кипел самаркандский базар. Оглушительно играла азиатская музыка.

Чай попахивал рыбой и был похож на суп. Но нам нравилось.

Потом – старый город. Идем к Гур-Эмиру. Купол его то появляется впереди, то ныряет за глинобитные стены. Он все ближе и ближе. Вот наконец последний поворот, и это чудо зодчества предстало перед нами, освещенное низким вечерним солнцем.

Перед мавзолеем высокий стройный портал с узкой аркой. Он ведет во двор, в глубине которого второй портал, и над ним – он, этот синий, гофрированный, знаменитый, тысячекратно описанный и воспетый, лучший купол мусульманского мира – жемчужина Азии, ослепляющая своей красотой всех неверных и правоверных, единственный в своем роде купол, на который небо старается не глядеть вот уже 500 лет, потому что, взглянув на него, оно тут же треснет от зависти, – ни с чем не сравнимый божественный купол, под которым покоится прах кровожаднейшего из азиатских владык.

Заплатили по гривеннику и вошли в святилище.

Пусто, сумрачно, прохладно. В центре зала несколько надгробий из мрамора и нефрита. Одно из них – Тамерлана.

По лестнице спустились в подвал. Здесь в том же порядке стоят другие надгробия. Под ними-то и лежат останки самаркандских властителей. Верхние надгробия лишь обозначают места, под которыми находятся нижние – настоящие.

Постояли. Помолчали.

Откуда-то подуло легким ветерком, и опять воздух стал недвижим.

Битвы, походы, казни, грабежи, пожары, величие, власть, могущество, кровь, пепел, вероломство, жестокость, жадность – пять столетий, как легкий сквозняк. Остались лишь кости под глыбами мрамора.

Нет, неправда. Остался Регистан. Остались Биби-Ханым и Шах-и-Зинда. Остался Самарканд. Осталось искусство. Только оно.

Поезд идет на запад. Мы сидим в вагоне-ресторане и пьем теплую, противную минеральную воду. Поезд идет резво. Через два часа – Навои.

16.5

О Нурате нам говорили все.

– Съездите в Нурату! Обязательно надо съездить! Не пожалеете!

– Как! Вы еще не были в Нурате? Просто смешно!

– Нурата – это вещь! Вот увидите!

Что мы знали о Нурате сегодня утром, когда брали билеты на автобус?

Мы знали, что Нурата – маленький, но очень старинный узбекский город, расположенный за горной цепью, в двух часах езды от Навои-Кермине. Городок этот сохранился в первозданном виде со времен Средневековья. Он знаменит своим святилищем – местом паломничества мусульман всей Средней Азии (возможно – гипербола). В святилище есть бассейн, в котором плавают священные черные рыбы, которых нельзя есть.

Нурата был последним оплотом басмачества на территории бывшего Бухарского эмирата. Он держался до середины 30-х годов. Отсюда басмачи делали набеги на соседние районы.

О Нурате ходят легенды.

Одна из них.

Отряд буденновцев, первый ворвавшийся в непокорный город, изрубил в капусту всех, кто попался на глаза. Потом конники выловили священную рыбу из священного бассейна, зажарили ее и устроили пиршество. К утру почти все победители были мертвы. Они не знали, что священная рыба несъедобна. Там же, на городском кладбище, их и похоронили.

И вот мы влезаем в маленький запыленный автобус, битком набитый аборигенами в роскошных национальных костюмах. На наших местах (места нумерованные) сидят узбечки с многочисленными сумками и мешками. Мы показываем билеты шоферу. Шофер – он тоже узбек, но в европейской одежде – что-то говорит женщинам по-узбекски, мы поняли только слово «закон», произнесенное по-русски. Узбечки встали, забрали свои мешки и сели на другие места. В последнюю минуту перед отъездом в автобус полезли безбилетники. Они просительно смотрели на шофера, и тот великодушно кивал им, разрешая. Безбилетники расположились в проходе, они сели на свои мешки и прямо на пол.

– Вы в Нурату? – спросил нас шофер. – А чего вам там надо?

– Интересуемся местными достопримечательностями, – ответили, – хотим взглянуть на святые места.

– О, – сказал шофер, – это хорошо! В Нурате есть что посмотреть, Нурата – интересный город!

Автобус тронулся.

Долго ехали по зеравшанскому оазису. На хлопковых полях, как причудливые абстрактные скульптуры, стояли наголо остриженные тутовые деревья (каждую весну их так остригают). Этот довольно мрачный пейзаж оживляли яркие платья работавших на полях женщин (мужчины на полях работают только трактористами или поливальщиками). Проехали мост через Зеравшан. Оазис кончился. Началась сухая, поросшая колючкой степь, сначала ровная, потом холмистая. Холмы становились все выше и выше.

Автобус ехал медленно. Дорога шла на подъем. Пласты каменной породы, стоявшие вертикально, вылезали из холмов ровными параллельными грядами, Холмы напоминали гигантских доисторических чудовищ с зубчатыми черными гребнями на хребтах (каменная порода была черная, блестящая, похожая на руду какого-то металла). Миновали перевал и покатились вниз. Шофер все время тормозил и давал длинные гудки на поворотах. Дорога была никудышная. Машину трясло, как в лихорадке. У меня клацали зубы, я даже прикусил кончик языка.

Спустились в долину. До горизонта зеленели посевы.

– Как поливают все эти поля? – спросил я у шофера.

– Никак! – ответил он. – Вырастет так вырастет, а не вырастет – пустят скот, он все сожрет. Но иногда вырастает кое-что.

Автобус остановился у преграждавшего дорогу шлагбаума. Из стоявшей на обочине деревянной будки появился милиционер. Шофер сказал, что всем надо выйти и обязательно пройти по опилкам, насыпанным у шлагбаума, – это дезинфекция от эпидемии ящура. Мы вышли и прошли, тщательно топая, по опилкам. Они были бурые от дезинфицирующего раствора. Автобус тоже проехал по опилкам. Мы заняли свои места и поехали дальше.

Дорога пересекала долину по прямой. В конце этой линейки виднелось нечто похожее на кишлак.

Кишлак приближался, стали видны развалины какой-то большой постройки, видимо, крепости.

Въехали в кишлак и остановились.

– Стоим пять минут! – объявил водитель по-русски и по-узбекски. Потом, обращаясь к нам: – Пойдемте, я покажу вам, тут рыба есть!

– Уже рыба! – удивились мы

Рядом с чайханой в тени деревьев мы увидели бетонный бассейн с чистой зеленой водой. Вода вытекала в узкий арык. В бассейне и в арыке плавали довольно большие рыбы с черными спинами.

– Это хорошая вода, помогает от многих болезней! – сказал шофер.

Мы купили лепешку, раскрошили ее и стали кормить рыб. Они с жадностью набрасывались на крошки, выпрыгивали из воды, норовя схватить их на лету. Они столпились под нами в воде, толкались боками, пихались плавниками и, наверное, ругались между собой, ссорясь из-за крошек, но ругани мы не слышали.

Ко мне подошел пожилой узбек в халате, подпоясанный ярким платком.

– Эту рыбу нельзя трогать, это святая рыба. И есть ее нельзя: кто съест, тот умрет! Эту рыбу нельзя трогать!

– Ага, – сказал я, – все ясно – святая рыба!

– Эту рыбу нельзя трогать! – сказал узбек еще раз, почему-то раздражаясь.

– Понимаю – нельзя, – сказал я. – Действительно, раз она святая, так зачем ее трогать? Мы вот покормим ее и уйдем. А вы не знаете, как называется эта рыба?

– Никак не называется! Просто рыба, и все! Святая рыба!

– Ага, понятно! Просто рыба! Это даже хорошо. Это звучит гордо, так же как «человек»!

– Это не человек, это рыба! – возмутился узбек. – Ты что, не видишь? Это святая рыба, и человек ее есть не может!

– Да, конечно, – согласился я, – это рыба, а не человек, я и сам это вижу. Хотя чем-то эта рыба напоминает человека, наверное, жадностью и нахальством.

– Зачем ты так плохо говоришь о святой рыбе?! – вскричал узбек. – Это нехорошо! Святая рыба не нахальная! Ты сам нахальный – приехал к святой рыбе и говоришь такое!

– Да, конечно, – вздохнул я, – святой рыбе можно простить нахальство.

Едем дальше. Снова поля, неизвестно как орошаемые, потому что арыков не видно. Снова невысокая гряда холмов с выходами скальной породы. Но здесь скалы не острые, а как бы оплавленные, с мягкими округлыми вмятинами. Эти скалы похожи на огромные черепа. Наверное, это черепа тех самых чудовищ, которых мы видели перед этим.

Пейзаж становился все таинственнее. Когда скалы раздвигались, справа виднелась большая гора со зловещими острыми зубцами. Мы приближались к Нурате.

Холмы кончились, и мы сразу оказались в большом кишлаке, на первый взгляд ничем не примечательном.

– Нурата! – объявил шофер.

Долго едем мимо кладбища. Никаких надгробий, никаких памятников не видно. Просто холмики. На некоторых лежат два-три небольших камушка. Такой маленький городок – и такое большое кладбище! «Интересно, где похоронены те буденновцы, которые отравились рыбой? – думаю я. – Уж не под этими ли камушками они, сердешные, и лежат?»

Потом едем по чистой глиняной улице: глинистая земля, глиняные глухие заборы, глиняные стены низких домов без окон. Ишак, привязанный к столбу, тоже явно глиняный, он неподвижен, и шерсть у него цвета глины.

Останавливаемся около чайханы. Вылезаем. Наш гид-шофер ведет нас к святилищу. Оно тут же, рядом, у подножия высокого холма с остатками древней крепости.

Два мавзолея. Один небольшой, с деревянным айваном, второй побольше – с несколькими куполами. Рядом с ними бассейн, выложенный рваным камнем. Вода в нем совершенно прозрачная. В воде рыбы с черными спинами. Их множество – тысячи, быть может, десятки тысяч. «Странно, – думаю я, – как они все могут жить в этом небольшом бассейне? Чем они питаются? Или их кормят? Сколько же надо корма, чтобы прокормить стольких рыб?»

Из бассейна вытекает широкий арык, в самом же бассейне вода берется «из земли», как объяснил наш гид. Это и есть святое место – ни с того ни с сего из земли вытекает речка с чистейшей холодной водой. Такое встретишь не часто. Кругом сухая степь, пустыня, голые бесплодные, раскаленные солнцем скалы, и вдруг – вода! И разве сама вода не свята в этих местах? Не бесценна? А тут она течет и течет, не иссякая, даже в самые жаркие месяцы ее не становится меньше. Ясное дело – святой источник.

В арыке рыба тоже кишит. В одном месте над ним растет тутовое дерево. Под деревом рыба стоит стеной, сплошной черной массой.

– Чего это они? – спросил я у шофера.

– А вот потряси дерево – увидишь! – ответил тот.

Мы с Ж. потрясли – спелые ягоды полетели в воду. Вода вскипела. Рыбины кинулись на ягоды. Воды просто не стало видно – была бурлящая черная с золотыми проблесками живая рыбья масса. Ягоды были мгновенно проглочены, и рыбы успокоились, застыв на одном месте в тени тутовника. Только приглядевшись, можно было заметить, что это не черное дно арыка, а плотная масса рыбьих спин с шевелящимися плавниками.

Все это производило странное, жутковатое впечатление. «Похоже на сон, – подумал я, – даже очень».

К бассейну пришла экскурсия школьников. Все дети в красивых национальных костюмах. Учитель в брюках и пиджаке, но с традиционной узбекской тюбетейкой на затылке. Он что-то долго рассказывал. Дети смирно слушали.

К нам подошли два мальчика.

– Эту рыбу действительно нельзя есть? – спросил у них Ж.

– Да не, можно, только не разрешают, – ответил один из мальчиков на чистейшем русском языке.

Насмотревшись на рыб, мы с О. полезли на холм к крепости. Ж. пошел в чайхану заказывать обед.

Взобравшись на вершину, я опять увидел ту зловещую зубчатую гору. Она была близко. Она возвышалась над крепостью и над городом, грандиозная, подавляющая своим мрачным величием и неприступностью.

У развалин крепостных стен нашли много черепков, глиняных и фарфоровых. Тут же валялись куски белого мрамора.

– Дело пахнет археологией! – сказала О. И исчезла.

Я крикнул, она не отозвалась. «Что за чертовщина!» – подумал я и стал заглядывать за каждый выступ, в каждую ямку. Но О. нигде не было.

Я стал орать истошным голосом, сложив ладони рупором. Жители ближних домов выходили во дворы и смотрели на меня – сверху мне все было видно. Я бегал по холму среди руин на виду у всего города и орал, как полоумный. Пот резал мне глаза, затекал в открытый рот. Но О. не отзывалась, она пропала бесследно. «Да, конечно, это сон, – думал я, – теперь одна задача – проснуться!»

И тут я увидел О. Она спокойно стояла внизу у подножия холма и смотрела на меня из-под руки.

– Неужели вы не слышали, как я кричал? – спросил я ее, запыхавшись. – Весь город слышал!

– Нет, ничего не слышала! – ответила О.

– А вообще-то вы хорошо слышите? Уши у вас в порядке?

– Да, вполне в порядке.

– Очень странно!

– Да, действительно странно! – сказала О., и мы пошли обедать.

В чайхане-столовой была идеальная чистота. У входа висел рукомойник. Рядом на гвоздике – белоснежное полотенце. На столиках вазочки с бумажными салфетками, и ни одной мухи. «Странно, – подумал я опять, – Азия – и ни одной мухи!»

Шофер уже давно ждал нас – мы были его главные пассажиры и на обратный маршрут, главные и единственные. Из Нураты никто не хотел уезжать.

Около автобуса вертелся грязно одетый хромой узбек неопределенного возраста.

– Ах, хороший девушка! – сказал он, глядя на О., и чмокнул губами. – Слушай, давай меняться, – это уже обращаясь ко мне, – я тебе один святой рыба, а ты мне – один девушка!

Глаза его были вытаращены. Один глаз слегка подмигнул.

«Шутник или сумасшедший?» – подумал я с беспокойством.

– Давай, а? Один маленький рыба на один девушка!

– На маленькую рыбу я не согласен, – сказал я, – давай большую!

– Большой нельзя! И мне, и тебе будет нехорошо! А маленький аллах не заметит! – Ты будешь много кормить маленький рыба, и он станет большой, как твой девушка!

– Долго кормить надо! – сказал я. – Нет, я не согласен.

– Жалко! Ай, жалко! Такой хороший девушка! Красивый! Давай на два маленький рыба! Аллах простит!

Мы сели в автобус. Хромой еще что-то говорил, делал руками знаки.

Тронулись.

Опять кладбище. Потом холмы с черепами. Потом поля, которые никак не орошаются, и холмы-чудовища. И все время слева (теперь уже слева) неподвижно, не удаляясь и не приближаясь, стояла таинственная зубчатая гора. Она была грозна и неотступна, как рок. Казалось, она молча следила за нами сквозь прикрытые каменные веки.

17.5

Вечером в гостях у Н.

У него ежик. Серенький, большеухий и длинноногий. Бегает вдоль стен. Его черный нос нервно подергивается.

Пришел знакомый Н. – прораб. Стал рассказывать о заключенных.

Им платят половину заработка, но выдают лишь по 5 рублей в месяц на мелкие расходы. Остальные деньги они получают после освобождения.

Некоторые работают хорошо, с удовольствием, некоторые же (уголовники-рецидивисты) не работают совсем. Деньги выписывают на бригаду. Те, кто работают, обеспечивают себя и бездельников.

В Навои все лагеря строгого режима. Зона огорожена высоким сплошным дощатым забором с колючей проволокой по верху. На углах вышки, в них солдаты с автоматами. За забором полоса распаханной земли, потом еще ограда с колючей проволокой. И, однако, побеги случаются. И не всех беглецов вылавливают.

Незадолго до нашего приезда бежало человек десять – сделали подкоп под ограждением. Троих не поймали. Говорят, что им удалось пробраться за границу.

Был случай – двое заключенных замуровались в подвале строящегося дома. Заранее запаслись водой и пищей и замуровались. Охрана сбилась с ног, но найти их не смогла. Тогда зону закрыли – все зеки оставались на стройке несколько дней. Замуровавшиеся не выдержали и размуровались, – у них кончилась вода.