Текст книги "Без семьи (др. перевод)"

Автор книги: Гектор Мало

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Извините, что я побеспокоила вас, – сказала дама. – Мне хотелось поблагодарить вас.

Витали снова молча поклонился.

– Я люблю музыку и понимаю ее, – продолжала дама. – У вас замечательный талант, и я благодарю вас за доставленное удовольствие.

Замечательный талант у Витали! У моего хозяина, который показывает ученых собак! Я был поражен.

– Какой может быть талант у такого старика, как я, – возразил Витали.

– Не подумайте, что я спрашиваю из пустого любопытства… – начала было дама.

– Я охотно объясню то, что могло вам показаться странным, – прервал ее Витали. – Вас, наверное, удивило, что человек, показывающий ученую собаку, поет арии из опер? А между тем тут нет ничего удивительного. Я не всегда занимался тем, чем теперь. В молодости, много лет тому назад, я был… лакеем знаменитого певца и запомнил несколько арий, которые пел мой господин. Вот и все.

Дама пристально посмотрела на Витали, которому, казалось, было неловко.

– До свидания, – сказала она, – и позвольте мне поблагодарить вас еще раз за доставленное удовольствие.

Она нагнулась к Капи и положила в чашку золотую монету.

Я думал, что Витали проводит эту даму, но он посмотрел ей вслед и с досадой пробормотал что-то по-итальянски.

– Она дала Капи золотой, – сказал я.

– Золотой? – машинально повторил он. – Ах да, я и забыл про бедного Проказника! Идем к нему.

Мы собрали наши вещи и ушли на постоялый двор. Я первым вбежал по лестнице и вошел в комнату. Огонь потух, но угли еще тлели. Я зажег свечу, удивляясь, что не слышно Проказника.

Он лежал на одеяле в своем генеральском мундире и, по-видимому, спал. Я нагнулся к нему и осторожно взял его за руку, чтобы разбудить. Рука была холодна, как лед.

В это время Витали вошел в комнату.

– Проказник озяб, – сказал я.

Витали нагнулся над ним.

– Нет, Проказник не озяб, а умер, – грустно проговорил он. – Этого нужно было ожидать… Может быть, было бы лучше, если бы я оставил тебя у госпожи Миллиган, Реми. Как будто судьба наказывает меня за мою ошибку. Сначала Зербино и Дольче, теперь Проказник. А пожалуй, и этим наши неприятности не закончатся.

Глава XV
Париж

До Парижа было еще очень далеко.

Целыми днями шли мы по покрытым снегом дорогам, и холодный ветер дул нам в лицо. Обычно мы шли молча, и это молчание тяготило меня. Иногда я пробовал заговорить с Витали, но он отвечал мне коротко, даже не оборачиваясь.

К счастью, Капи был общительнее, он иногда подбегал и лизал мне руку, будто хотел сказать: «Я твой друг, я здесь».

«Что мы будем делать в Париже без денег, без Зербино, Дольче и Проказника?» – часто с тревогой думал я.

Мне не раз хотелось поговорить об этом с Витали, но он был так мрачен, что я не решался.

Однажды, переночевав на ферме, стоявшей недалеко от большого селения, мы ранним утром подкрепились завтраком, выпили густого овечьего молока и пустились в путь. Пройдя мимо овечьего загона и миновав селение, мы взошли на холм и увидели вдали густые облака дыма над громадным городом. Я пристально смотрел вперед, стараясь разобрать что-нибудь в этом смешении крыш, башен и колоколен, окутанных туманом и дымом.

Шедший впереди Витали остановился и, подозвав меня, пошел рядом со мной.

– Скоро наша жизнь изменится, – сказал он. – Через четыре часа мы будем в Париже.

– Значит, это Париж? – спросил я.

– Да. И там нам придется расстаться.

Я взглянул на Витали. Он тоже посмотрел на меня и по моей бледности и дрожащим губам понял, что происходило в моей душе.

– Ты встревожился. Может быть, тебе жаль расставаться со мной? – спросил он.

– Неужели нам нужно расстаться? – едва мог проговорить я.

– Бедный мальчик! – прошептал Витали.

Эти слова и тон, каким они были сказаны, глубоко тронули меня, и слезы выступили у меня на глазах. Так давно никто не высказывал мне участия.

– Как вы добры! – воскликнул я.

– Это ты добр, мой милый, славный мальчик. И меня глубоко трогает твоя любовь. Когда живется хорошо, часто не ценишь привязанности. Но если приходится туго, да еще в старости, когда и без того нет уверенности в завтрашнем дне, то начинаешь дорожить любовью людей. Я вижу твои слезы, и мне становится легче. Мне и самому очень тяжело расстаться с тобой, Реми.

Только гораздо позднее я понял, как справедливы были его слова.

– И вы все-таки хотите покинуть меня в Париже? – спросил я.

– Покинуть? Конечно, нет. Неужели ты думаешь, что я брошу тебя одного в Париже? Да я и права на это не имею. С того дня, как я не согласился оставить тебя у госпожи Миллиган, я смотрю на тебя как на сына и считаю себя обязанным воспитать тебя, насколько могу лучше. Мы расстанемся только на время, на несколько месяцев, пока немножко не поправятся мои дела. Ведь ты понимаешь, что мы не можем давать представления с одним Капи?

– Да, это правда.

– Даже уличные мальчишки засмеяли бы нас. Мы бы зарабатывали не больше двадцати су в день. А разве можно прожить на такие деньги? Вот что я придумал. Я отдам тебя до весны хозяину, который держит нескольких мальчиков. Ты будешь ходить по улицам вместе с ними и, играя на арфе, заработаешь больше, чем если бы ходил со мной. А я постараюсь найти себе занятие, буду давать уроки игры на арфе, скрипке и мандолине итальянским детям. Меня знают в Париже, я жил здесь какое-то время, поэтому мне нетрудно будет найти учеников. В то же время я займусь дрессировкой двух собак, чтобы они заменили нам Зербино и Дольче. А весной мы снова отправимся в путь, мой маленький Реми, и уже больше не расстанемся. Не всегда же нас будет преследовать несчастье! Я покажу тебе Германию, Англию. Ты увидишь новые страны, я постараюсь дать тебе хорошее образование и сделаю из тебя человека. Я обещал это госпоже Миллиган и исполню свое обещание. Теперь ты уже знаешь немного по-английски и по-итальянски, а это что-нибудь да значит для ребенка твоих лет. Не унывай, все еще пойдет хорошо.

То, что придумал Витали, было, конечно, благоразумно. Теперь я это понимаю, но тогда я не мог рассуждать хладнокровно. Я думал только о том, что мы расстанемся. И будущий хозяин пугал меня. Я слышал, что такие хозяева, набирающие детей, обращаются с ними жестоко. Что если и мой новый хозяин будет такой же?

Мы спустились к реке и перешли через грязный мост. Снег, черный, как уголь, покрывал его, и ноги вязли в этой слякоти.

За мостом начиналась длинная улица, застроенная жалкими домами, которые были несравненно хуже домов в Тулузе, Бордо или Лионе.

Снег местами был сложен в кучи, на которых валялись гнилые овощи, кости и мусор. Воздух был отвратительный; около домов играли бледные дети; по улице каждую минуту проезжали тяжело нагруженные телеги.

– Да где же это мы? – спросил я.

– В Париже, мой мальчик.

Неужели это Париж? Да, это он, и здесь мне придется расстаться с Витали и Капи.

Глава XVI
Гарофоли

Хотя все окружающее казалось мне ужасным, я все-таки осматривался по сторонам, но не видел вокруг ничего хорошего, ничего красивого. Грязь, смешанная со снегом и льдом, становилась все чернее, а там, где она была жидкой, колеса телег разбрызгивали ее, и она густыми комьями прилипала к дверям и окнам жалких лавчонок. Да, Бордо был гораздо, гораздо лучше Парижа!

Некоторое время мы шли вперед, а потом свернули направо. На углу я прочел: «Улица Лурсин».

Высокие мрачные дома стояли совсем близко один около другого, посреди улицы текли потоки мутной, зловонной воды, множество народа двигалось по грязным тротуарам.

– Смотри не потеряйся, – сказал мне Витали.

Но я и без того шел за ним по пятам и даже держался за полу его куртки.

Пройдя через большой двор и узкий проход, мы добрались до закоулка, темного и высокого, как колодец; сюда, наверное, никогда не заглядывало солнце. Это было еще безобразнее и ужаснее всего, что я видел раньше.

– Гарофоли дома? – спросил Витали у тряпичника, разбиравшего при свете фонаря какие-то лохмотья.

– Не знаю, посмотрите сами. Ступайте на самый верх, дверь напротив лестницы.

– Гарофоли – тот хозяин, о котором я тебе говорил, – пояснил Витали, поднимаясь по скользким ступенькам, на которые налипла грязь. – Он живет здесь.

Улица, дом, лестница – все было ужасно. Каков же тогда сам хозяин?

Мы поднялись в четвертый этаж. Витали, не постучав, отворил дверь, и мы очутились в большой, похожей на чердак комнате. По стенам стояло около дюжины кроватей; стены и потолок, когда-то белые, почернели от дыма и копоти.

– Гарофоли, ты здесь? – крикнул Витали. – Куда ты запрятался? Это я, Витали.

На стене висела маленькая лампочка, но она плохо освещала комнату; казалось, здесь нет никого.

– Синьора Гарофоли нет дома, – послышался откуда-то слабый детский голос. – Он вернется через два часа.

Показался мальчик лет десяти. Он, с трудом передвигая ноги, подошел к нам. У него была громадная голова и маленькое худенькое туловище. На кротком и грустном лице выделялись большие нежные глаза, которые невольно вызывали сочувствие.

– Ты точно знаешь, что он вернется через два часа? – спросил Витали.

– Да, синьор. К обеду он всегда приходит.

– Ну, так я зайду через два часа. Если он вернется раньше, скажи ему, что заходил Витали.

– Хорошо, синьор.

Я пошел за Витали, но он остановил меня.

– Побудь здесь до моего прихода и отдохни, – сказал он и, заметив, что я с испугом смотрю на него, прибавил: – Не бойся, я вернусь.

Мне куда больше хотелось уйти с Витали, но я привык слушаться хозяина – и остался.

Когда на лестнице затихли его тяжелые шаги, мальчик обернулся ко мне.

– Ты итальянец? – спросил он по-итальянски.

Я немного знал этот язык, но мне еще трудно было говорить на нем.

– Нет, – ответил я по-французски.

– Ах, как жаль! – воскликнул он, устремив на меня свои кроткие глаза. – Мне так хотелось, чтобы ты был итальянцем. Тогда ты рассказал бы мне о моей родине. Но для тебя лучше, что ты француз.

– Почему же?

– Потому что если бы ты был итальянцем, то наверняка поступил бы к синьору Гарофоли. А жить у него очень плохо.

Эти слова еще больше растревожили меня.

– Он злой? – спросил я.

Мальчик ничего не ответил, но взгляд его был очень красноречив. Не желая, по-видимому, продолжать этот разговор, он повернулся и пошел к громадной печи в дальнем конце комнаты.

Я тоже подошел, чтобы погреться. На огне стоял большой чугун, накрытый крышкой с узкой трубой, из которой вылетал пар. И я с удивлением заметил, что чугун был заперт на замок.

– А почему он заперт? – спросил я.

– Чтобы я не мог отлить бульона. Я должен варить суп, но хозяин не доверяет мне.

Я не мог удержаться от улыбки.

– Ты смеешься, – грустно сказал мальчик, – ты, должно быть, считаешь меня обжорой. На моем месте и ты был бы такой же. Я не обжора, но я ужасно хочу есть, а от запаха супа голод становится еще мучительнее.

– Значит, Гарофоли морит вас голодом?

– Если ты поступишь к нему, то узнаешь, что можно и не умирая с голода мучиться от него. А меня он еще и наказывает этим.

– Наказывает голодом?

– Да. Я тебе все расскажу. Гарофоли мой дядя, он взял меня к себе из милости. Моя мать вдова, и очень бедная. Когда Гарофоли приехал в наши края и стал набирать детей, он предложил моей матери взять и меня. Маме было очень жалко отпускать меня, но она должна была согласиться, потому что в нашей семье шестеро детей, я самый старший. Гарофоли хотелось взять не меня, а моего брата Леонардо, потому что он красив, а я безобразен. А безобразному трудно добывать деньги: ему всегда достаются только брань да колотушки. Но мама не хотела отдать Леонардо. «Маттиа старший, – говорила она, – и уж если кому-нибудь нужно уезжать, пусть едет он. Такова воля Божья, и я не стану противиться ей». Вот так я и уехал с дядей Гарофоли. Ты понимаешь, как трудно мне было расставаться с родными, с мамой, которая плакала надо мной, с маленькой сестренкой Христиной – она самая младшая, и я всегда носил ее на руках, – с братьями, с товарищами и с родной стороной.

О, я-то знал, как тяжела разлука с любимыми людьми! Я не забыл, как сжалось у меня сердце, когда я увидел в последний раз чепчик матушки Барберен.

А Маттиа продолжал свой рассказ:

– Сначала я был один с дядей, но через неделю он набрал уже двенадцать мальчиков и повез нас во Францию. Когда мы приехали в Париж, Гарофоли отдал тех из нас, которые были поздоровее и посильнее, в ученики к печникам и трубочистам, а мальчики послабее должны были ходить по улицам и добывать деньги, кто чем мог. Мне Гарофоли дал двух белых мышек, велел показывать их прохожим на улицах и во дворах и приносить ему по тридцать су в день. «А за каждое недостающее су, – прибавил он, – ты будешь получать удар палкой». Трудно набирать тридцать су в день, но очень тяжело выносить и палочные удары. Я старался изо всех сил, но мне редко удавалось принести нужную сумму. А мои товарищи приносили деньги почти всегда, и потому Гарофоли еще больше сердился на меня. Один мальчик, который тоже показывал белых мышей и должен был приносить хозяину по сорок су в день, всегда приносил их. Однажды я попробовал пойти с ним, чтобы узнать, как он добывает столько денег. И понял, почему он легко зарабатывает сорок су, а мне трудно собрать и тридцать. Когда какие-нибудь господин и дама смотрели на наших мышек, дама всегда говорила: «Дай вон тому, хорошенькому, а не этому уроду». С тех пор я больше не ходил с ним. Очень неприятно, если бьют палкой дома, но еще тяжелее слышать, как тебя называют уродом на улице, при всех. Ты этого не знаешь, тебе никто не скажет, что ты безобразен… Ну, когда Гарофоли увидел, что удары не помогают, он сказал: «За каждое недостающее су у тебя за ужином будет одной картофелиной меньше. Твоя кожа не чувствует ударов; посмотрим, не будет ли почувствительнее к голоду твой желудок». И он стал морить меня голодом.

Мальчик судорожно вздохнул и продолжил свой печальный рассказ:

– Через несколько месяцев я ужасно похудел и так ослабел, что едва держался на ногах. Тогда прохожие стали жалеть меня, несмотря на то, что я урод. Денег я получал мало, но зато мне часто давали то кусок хлеба, то тарелку супа. Это было хорошее время. Гарофоли уж не бил меня палкой, а остаться без ужина мне было не страшно, если перепадало что-нибудь днем. Но как-то дядя увидел, как торговка зеленью кормила меня супом, и понял, почему я не жалуюсь на голод. Тогда он решил не выпускать меня на улицу, велел мне убирать комнату, мыть посуду и варить суп, а чтобы я не мог есть его, придумал запирать чугун на замок. Каждое утро, перед уходом, он кладет в него мясо и коренья и запирает его. Суп варится, я чувствую его запах, но взять не могу, потому что труба очень узенькая. И теперь я опять похудел и ослабел. Запах супа ведь не накормит, от него только еще больше хочется есть. Очень я бледен? Так как теперь я не выхожу, то некому сказать мне это, а зеркала у нас нет.

– По-моему, ты не особенно бледен, – сказал я, думая, что не следует пугать его.

– Мне кажется, ты говоришь это для того, чтобы успокоить меня, – сказал он, – но ты ошибаешься. Мне даже хочется заболеть!

Я с изумлением смотрел на него.

– Ты удивляешься, а это очень просто, – сказал он. – Если я заболею, то или умру, или меня отвезут в больницу. Если я умру, то все кончится сразу, а если попаду в больницу, то буду очень рад.

Сам я ужасно боялся больниц и, если во время пути чувствовал себя не совсем здоровым, мне стоило только вспомнить о больнице и я сейчас же начинал идти бодрее.

– Ах, если бы ты знал, как там хорошо, – продолжал Маттиа, – однажды я уже лежал в больнице. Там был доктор, который всегда носил в кармане леденцы. А сестры милосердия говорят так ласково: «Сделай вот это, мой мальчик. Покажи язык, мой милый». Я люблю, когда со мной говорят ласково! Мама и сестры всегда говорили со мной так. А потом, когда начинаешь выздоравливать, дают вино и вкусный бульон. Когда я почувствовал, что слабею, то подумал: «Теперь я скоро заболею, и Гарофоли отправит меня в больницу». Но он все не отправлял; должно быть, он считал меня еще не очень больным. А неделю тому назад он изо всей силы ударил меня палкой по голове. На этот раз я, наверное, заболею. Голова у меня распухла, а вот тут вскочила огромная шишка – видишь какая? И мне очень больно, голова стала такая тяжелая, как будто налита свинцом. И она все кружится, в глазах мелькают какие-то искры, а по ночам я начинаю стонать и кричу во сне. Теперь, я думаю, Гарофоли отошлет меня в больницу, потому что я своими стонами мешаю ему спать. А он не любит этого. Ну, теперь скажи мне по правде, очень я бледен?

– Да, ты очень бледен, и, мне кажется, тебя следовало бы положить в больницу.

– Слава Богу! – воскликнул он. – Однако довольно болтовни. Скоро придет Гарофоли, а у меня еще ничего не готово.

И он, ковыляя, принес тарелки и стал расставлять на столе приборы. Я сосчитал тарелки – их было двадцать. А между тем кроватей было только двенадцать. Значит, не у каждого мальчика была своя отдельная постель. И какие ужасные постели! Простыней совсем не было, лежали только тоненькие грязные одеяла, похожие скорее на лошадиные попоны.

В это время дверь отворилась, и вошел мальчик. Под мышкой он держал скрипку, а в руке полено.

– Дай мне полено, – сказал ему Маттиа.

– Это с какой стати? – спросил тот.

– Дай. Суп будет вкуснее.

– Как-будто я принес его для супа. Я отдам его Гарофоли, чтобы задобрить его. У меня не хватает четырех су.

– Ну, на это не рассчитывай. Поленом его не задобришь…

Начали собираться мальчики, они приходили один за другим. Каждый нес что-нибудь интересное: арфу, скрипку, флейту, клетку с белыми мышами или морскими свинками.

Наконец на лестнице послышались тяжелые шаги, и я почувствовал, что это идет Гарофоли. Через минуту в комнату нетвердой походкой вошел низенький человек со злым лицом. Он был в сером пальто.

Войдя, он тотчас же взглянул на меня – взглянул так, что я похолодел.

– Это что за мальчик? – спросил он.

Маттиа объяснил ему, что я пришел с Витали, который обещал снова зайти.

– А, значит, Витали в Париже, – сказал Гарофоли. – Что же ему нужно от меня?

– Не знаю, он не сказал, – ответил Маттиа.

– Я говорю не с тобой, а с ним, – сказал Гарофоли, показав на меня.

– Синьор Витали скоро придет и сам объяснит вам, – ответил я, не решаясь сказать правду.

– Ого! А ты умеешь держать язык за зубами, – сказал Гарофоли. – Ты не итальянец?

– Нет, я француз.

Два мальчика приблизились к Гарофоли, как только он вошел в комнату, и остановились около него, дожидаясь, когда он закончит говорить. «Что им нужно от него?» – с удивлением подумал я. Скоро я узнал это.

Когда он замолчал, один мальчик взял у него шляпу и осторожно повесил ее на гвоздь, а другой пододвинул ему стул. Все это они проделали так почтительно, что я тотчас же понял, как они боятся хозяина. Ведь они, конечно, так ухаживают за ним не потому, что любят его.

Как только Гарофоли сел, третий мальчик подал ему набитую трубку, а четвертый – зажженную спичку.

– От нее еще пахнет серой – этакий болван! – крикнул Гарофоли. – Рикардо, дай мне спичку, мой милый! – с милостивой улыбкой сказал он.

И Рикардо поспешил исполнить его приказание.

– Ну-с, а теперь подведем итоги, мои ангелочки, – продолжал Гарофоли, закурив трубку. – Маттиа, счетную книгу!

Маттиа в то же мгновение подал ее.

Гарофоли подозвал знаком мальчика, который подавал ему пахнувшую серой спичку.

– Вчера ты остался мне должен одно су и обещал отдать его сегодня. Сколько ты принес?

Мальчик покраснел до ушей и ответил не сразу.

– У меня опять недостает одного су, – наконец робко проговорил он.

– Значит, теперь не хватает уже двух су? Как же ты посмел не принести всего?

– Я не виноват.

– Ну, ты знаешь правило. Снимай куртку. Два удара за вчерашнее и два за сегодняшнее. Рикардо, мой милый, возьми-ка плеть!

Рикардо взял ременную плетку-двухвостку с узлами на концах, а мальчик, которому предстояло вынести наказание, снял куртку и спустил рубашку до пояса, чтобы обнажить спину.

– Подожди минутку, голубчик Рикардо, – сказал Гарофоли. – Выходите вперед все, у кого не хватает денег. Рикардо расправится с вами за один раз.

Вперед вышел мальчик с поленом.

– Сколько у тебя не хватает? – спросил Гарофоли.

– Четырех су. Но я принес полено – очень толстое полено.

– Так и пообедай им.

Дети, которые принесли все требуемые деньги, засмеялись этой глупой шутке. Мальчики подходили к Гарофоли поочередно и отдавали ему монеты. Оказалось, что еще трое должны были подвергнуться наказанию. Все они сняли куртки, обнажили спины и выстроились в ряд. Рикардо поднял плеть.

– Ты знаешь, Рикардо, – сказал Гарофоли, – что я не люблю смотреть, как ты наказываешь мальчиков. Это мне неприятно, а потому я отвернусь. Но по звуку ударов я узнаю, исполняешь ли ты свое дело как следует. Ну, начинай, мой милый!

Он обернулся лицом к печке, и истязание началось. Я сидел забытый в уголке и дрожал от ужаса и негодования. И этот человек будет моим хозяином! Если мне не удастся набрать тридцать или сорок су в день, Рикардо будет бить меня! Теперь я понял, почему Маттиа не боится умереть.

При первом ударе плети слезы выступили у меня на глазах. Я думал, что никто не заметит этого, но Гарофоли украдкой следил за мной.

– Вот добрый мальчик! – сказал он, показывая на меня. – Не то, что вы, разбойники. Он не смеется над теми, кого наказывают, а плачет. Хорошо, если бы он поступил ко мне и был вашим товарищем. Вы могли бы брать с него пример.

Дрожь пробежала у меня по телу. Поступить к нему!

После второго удара мальчик жалобно застонал, после третьего – пронзительно вскрикнул.

Гарофоли поднял руку и знаком остановил Рикардо.

– Ты знаешь, как мне неприятно слышать крики, – сказал он мальчику, которого наказывали. – Тебе больно от ударов, а у меня болит сердце от твоих криков. За каждый крик ты получишь лишний удар плетью. Это будет уж твоя вина. Если бы ты хоть немного любил меня, то не стал бы кричать… Ну, продолжай, Рикардо!

Рикардо поднял плеть, и снова раздался удар.

– Мама! Мама! – закричал несчастный истязаемый мальчик.

К счастью, в эту минуту дверь отворилась и вошел Витали.

С одного взгляда понял он, что здесь происходило и почему до него доносились отчаянные крики, пока он поднимался по лестнице. Он бросился к Риккардо, вырвал у него из рук плеть, а потом обернулся к Гарофоли.

Все это произошло так быстро, что Гарофоли на минуту растерялся. Но он сейчас же оправился и, кротко улыбнувшись, сказал:

– Этот мальчик ужасно жесток, не правда ли?

– Это низко, это позорно! – воскликнул Витали.

– Вот и я говорю то же самое.

– Обойдемся без кривляний, Гарофоли! Ты знаешь, что я говорю не про мальчика, а про тебя. Низко и позорно истязать детей, которые не могут защищаться!

– С какой стати ты вмешиваешься не в свое дело? – сказал Гарофоли, меняя тон.

– Смотри, как бы не вмешалась полиция!

– Полиция? – воскликнул Гарофоли. – И это ты угрожаешь мне полицией?

– Да, я, – решительно ответил Витали.

– Послушай, любезный друг, – сказал Гарофоли уже не со злобой, а с насмешкой. – Ты напрасно пугаешь меня. Ведь и я со своей стороны могу кое-что порассказать. Конечно, я не пошел бы в полицию, ее это не касается. Но есть люди, которым было бы интересно послушать меня. И если бы я рассказал им все, что знаю, назвал бы только твое имя…

– Пойдем, – прервал его Витали, взяв меня за руку.

И он пошел со мной к двери.

– Ну, полно сердиться! – смеясь, сказал Гарофоли. – Ты хотел о чем-то поговорить со мной?

– Мне не о чем с тобой говорить, – отрезал Витали и, не оборачиваясь, сошел с лестницы, продолжая держать меня за руку.

Я чуть не прыгал от радости. Слава Богу, я не поступлю к Гарофоли! Если бы я осмелился, то поцеловал бы Витали.