355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Газета День Литературы » Газета День Литературы # 131 (2007 7) » Текст книги (страница 7)
Газета День Литературы # 131 (2007 7)
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 01:30

Текст книги "Газета День Литературы # 131 (2007 7)"


Автор книги: Газета День Литературы


Жанр:

   

Публицистика


сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Михаил Крупин РУССКИЕ БЛИКИ или ЖАНР, КОТОРОГО ЖДАЛИ


Сергей Дмитриев. «По русским далям и просторам». Альбом фотостихотворений, изд. «Белый город». Москва, 2006.



– I – Пролистываю, а верней – легко вдыхаю "Альбом фотостихотворений (!) «По русским далям и просторам» Сергея Дмитриева, и ловлю себя на том, что невольно, совершенно естественно уже готов констатировать рождение нового жанра. Констатировать причём, как угодно – аллегорически, критически, наукообразно… Всё тут состыковывается – и в теории, и на практике. Ибо всё очевидно, зримо, ясно в этом «Альбоме фотостихотворений», а значит, и в новорождённом жанре.

Но только решил «пойти, так сказать, с самого начала», адресуя собрату-филологу свои веские формулировки и обоснования, и приступил к неспешному прочтению-просмотру Альбома, как вдруг обнаружил, что у этого новейшего жанра уже есть свой глубокий аналитик. Это сам Сергей Дмитриев. (Такое положение вещей характерно именно для русской культуры. Когда соловей споёт самозабвенно песню… и сразу задумывается – а что же это было?)

И мне теперь не удержаться, чтобы не впасть в цитирование, вместо того чтобы думать самому. Удержаться невозможно, потому что теория С.Дмитриева поэтически ясна и легка, и поэтому я полностью ее разделяю. "Продолжая писать стихи и увлекаясь одновременно фотографией, я вскоре почувствовал неразрывную связь между двумя этими Музами. Только поэзии и фотографии в силу их особой природы дано запечатлевать момент истины, тот самый миг очарования и познания, который подарен человеку Богом. … У них одна и та же задача – минимальными средствами, часто одним снимком или одной строкой, отразить суть реальности и выразить в «отпечатках бытия» красоту, сложность и глубину мира.

Такую аналогию можно продолжить и ещё дальше: если архитектура – застывшая музыка, то фотография и поэзия – это застывшее время, настроение… Фотографию вообще можно назвать застывшей поэзией". Добавлю от себя, что если существует песенная поэзия – то есть поэзия, положенная на ритмическую и частотную основу (иначе говоря, на музыку), то почему бы не существовать фото-поэзии, когда стихи оснащены виртуозным видео-изображением?

Но ведь, вдыхая Альбом Сергея Дмитриева, поверьте, меньше всего хочется теоретизировать. Такая сыновняя любовь дышит из его «Русских далей и просторов», и из снимков, и из стихов, что вопрос о том, нужны ли стихи фотографиям, а фотографии стихам, отпадает сам собой. Когда любишь свою землю, ее солнечные, облачные, чистые, морозные, святые города и веси, не бывает никакой избыточности, и невозможна «умеренность», и все кадры и строфы лишь дополняют друг друга.

Листая «Альбом», так и верится – будь фототехника так же развита на заре ХХ века, как сегодня, – «соглядатай странный» Сергей Есенин блуждал бы по «дорогим просторам и лесам» не иначе как с хорошим «Кодаком» за плечами. А цилиндр бы сразу выбросил – ведь фотоаппарат куда более функционален, а при этом тоже – атрибут «столичности».

Как невозможно рассказать песню, так же невозможно в литературной статье ознакомить читателя с «Альбомом фотостихотворений», его надо видеть самому.

Приведу прекрасное стихотворение Сергея Дмитриева «Русская природа», которое, на мой взгляд, задаёт тональность всей книги.


Природа, русская природа,

Как ты просторна и вольна.

Быть колыбелью русского народа

Ты волшебством наделена.

Без твоего надежного покоя

Не выдержал бы русский человек

Того безжалостного боя,

Что он ведёт который век.

И удаль русская, и вера,

И благодатный русский кров

Давно бы вылились в химеры

Без русских весей и лесов.

Природа, русская природа,

Неоценим твой щедрый дар

Родному русскому народу –

Певцу твоих волшебных чар.

Дальнейший текст настоящей статьи представляет собой размышления о стихах С.Дмитриева, записанные прежде, чем я ознакомился с «Альбомом». Кстати, почти все упомянутые здесь стихотворения и строфы вошли в книгу фото-стихотворений. Пожалуйста, не подумайте, что они приводятся здесь автором из вредности характера – ведь читать эти стихи, знать о сопутствующем им блистательном визуальном ряде и не видеть… немного досадно. Впрочем, всякий русский человек впитал эти поэтические картины с молоком матери и каждый в силу памяти воображения добавит их к прочтённым строфам.

Скажут, может быть, так зачем же фотографии, если воображение у россиян и так работает? Эх, так, да не так. Бережно храня в памяти любимые пейзажи, неужели мы откажемся от новых, вечно неожиданных, невероятно прекрасных картин, которыми столь богата наша огромная земля, наша Россия?


– II – Ягода? – Малина. Поэт? – Пушкин. Ученый? – Эйнштейн. Усложним этот простенький психологический тест.

Народный поэт?..

Здесь наш человек задумается. Потом, видимо, выдавит: Есенин, Некрасов… Едва ли в голову придёт даже былой эстрадник Евтушенко. Задумается даже: поминать ли Пушкина в этом ряду. О Никитине, Рубцове вспомнят лишь «избранные».

Но в первую очередь задумаются даже не о персоналиях… Настолько нелепо для современного уха прозвучит само это – «народный поэт». Да возможен ли сам этот феномен сегодня? Сам феномен поэзии не вымыт ли уже из спектра массового (корпоративное сегодня – суть замена коллективному) сознания настолько, что сакральный ярлычок «народности» к нему уже ни в каких видах не прилепим.

Что ж поделать? Если эпицентр сознания каждого и всех сегодня с невообразимой лёгкостью свершает путь – как на салазках под горку – от духовного к съедобному, от эстетики к конкретике. Но есть тут и вина… самих поэтов.

И именно в том она, что весь двадцатый век шёл процесс вымывания народности (читай, доступности, ясности) из поэтических строф. Словно похваляясь друг перед другом, гении и слабенькие, те – которым явно было что миру сказать, и те – которым на поверку, в общем-то, и нечего, шли по пути капризного, причудливого усложнения (под видом «остранения») своих поэтических текстов , «раскачивали» свои интеллектуально-метафорические мускулы «до безобразия», до каких-то туманных, трудно– различимых глыб, до бронированных стен, сцеплённых особым сплавом аллюзий и смыслов, сквозь которые бочком проникнуть внутрь мог только «свой», посвящённый.

Немудрено, что даже терпеливый наш народ в конце концов отвернулся от такой поэзии, и предпочёл телевизор. Пускай вздорный, но, в самой вздорности своей, ясный да спокойный, тёплый телек.

Где же нынешние-то Никитины, Некрасовы, Есенины, Рубцовы?

Разве сегодня возможно, чтобы поэт не побоялся выразить чувство и мысль искренне и просто, в том первозданном виде, в коем и пришли они к нему? (А это и есть первый признак истинной народности, всеохватности, «массовости» – считаю, что из этого слова пугало сделано намеренно.)

Оказывается, найти можно. Ведь:


Если где-то смолкает стих,

Значит, где-то рождается новый.

Не дано, чтобы голос Слова

На минуту хотя бы затих.

Это отнюдь не праздная цитата – родом из детства «золотого века», хоть и принадлежит русскому поэту Дмитриеву. Только не Ивану Дмитриеву, известному лирику, сатирику и баснописцу, ушедшему в один год с Пушкиным (хоть и родившемуся на сорок лет раньше), а Дмитриеву Сергею, нашему современнику. (Книга стихов «О жизни, смерти и любви…», 2005).

Предельная сказовость, почти разговорность, открытость стихов Сергея Дмитриева столь непривычна, что сперва даже мешает чтению. Серьёзная подверженность поэта семантическому ряду Золотого века («тоска», «блаженство», «путь», «забвение», «раздумья», «страсть», «муки», «цепи», «восторг»… без тени столь привычной нам сегодня «развесистой» иронии!) словно относит нас в «начало всех начал», заново роднит с родной традицией. А откровенная, весёлая ясность и разговорность стиха всё-таки не оставляет сомнений: перед нами поэт современный.

Это та самая стилистически выверенная (нет, скорей угаданная) простота, что приближает предмет поэтического осмысления к самым глазам, – весьма причастная эстетике любезного сердцу Н.Заболоцкого и обэриутов.


Стихи крадутся, словно воры,

Из подсознания на свет…

Или вот:


Мне будет без тебя тоскливо

На рубежах вселенских трасс,

Пока Всевышний сам учтиво

Не свяжет бестелесных нас!

......

Я соберу твое тепло

В копилку собственного тела

И тягостным годам назло

Себя омоложу всецело.

Примечательно, что к нарочитой укороченности строк, почти михалковской «детскости» размера, пришли в конце концов интеллектуальнейшие русские поэты ХХ века – Георгий Иванов, Арсений Тарковский, Юрий Кузнецов и многие другие.

И удивительно, чем «легче душе», чем яснее, доступнее слово поэта, тем шире возможность коснуться серьезнейших, тончайших тем.

Там, где избыточный метафоризм-аллегоризм и центонная ретроспективность обязательно запутают дело и приведут к элементарному диктату поэтического языка, к преобладанию формы над мыслью, скупость и лаконизм вполне справляются с задачей. И не просто справляются: такие стихи не производят столь жестокого «отбора меж людьми» (А.Блок), коему ужаснулся бы и Блок, такие стихи оставляют поэзии шанс на всё же приличную аудиторию.


Я умру, когда живой рассвет

Над Землей расправит крылья

И поддержит все мои усилья

Доказать, что смерти вовсе нет.

Здесь значимость художественно-философской задачи, смелость и тонкость решения, умещённого в столь «малый сосуд», думается, не подлежат сомнению.

Впрочем, Сергей Дмитриев не скрывает, что за этой видимой лёгкостью стоят годы напряженного труда, ночи и дни «поэтической ломки».


Поэту не дано молиться

Капризной Музе лишь слегка…

......

Передумано всё, перемолото,

Как в муку, жерновами стихов,

Но немного намыто золота

Из руды бесконечных слов.

Но, конечно, подобный поэт уделяет несравненно более внимания не природе своего поэтического творчества (что, конечно же, тоже внимания достойно), а тем исканиям, духовным, плотским, даже виртуальным, которые наиболее роднят его с людьми, читай – с читателем. Уж такова природа (и примета) именно «народности» поэтовой.


Я хочу немного: просто жить

Без оглядки на ветра и годы

И на старости внезапно ощутить

Приближенье истинной свободы.

........................................................

Но там, за гранью бытия,

Я вспомню о России,

И вновь споёт душа моя

Напевы дождевые.

Я снова тихо поклонюсь

Горящему рассвету

И унесу родную Русь

На дальние планеты…

В каждом стихотворном цикле Сергея Дмитриева есть удивительные строки, тихо и чисто напетые его радостной, сыновней любовью к России.


Дорога, русская дорога,

Как парус на семи ветрах,

Летит под горочку полого

И исчезает в облаках.

Дорога за собою манит

И сказки сердцу говорит,

В пути далеком не обманет

И вёрст тревогой опьянит,

Подарит веру, но не счастье,

Приблизит цель, но не спеша,

Не отведет совсем ненастье,

Но… не умрет на ней душа.

Эти три «но» (и, в особенности, «но» последнее) подобны духовному манифесту поэта. Гордое «счастье» – не важный, даже избыточный приз, если достигнута «Вера».

Одна из причин этой веры и недостижимости надменного «счастья» – именно та, что цель приближается «не спеша». А, значит, так и надо. Ведь итог пути – бессмертие души, о котором сказано в стихотворении трепетно и убеждающе-тихо.

Поэт не строит иллюзий по поводу будущего своей родины. Но из любящих уст столь безнадёжные прорицания звучат особенно горько.


Побеждает кругом кошелек,

А не честь, доброта и отвага,

И позорный предписан срок

Для российского гордого флага.

Я уйду в такие места,

Где еще различима вечность,

И не так нелепо проста

Жизни горькая скоротечность.

Впрочем, есть проблеск надежды. Но надежда здесь и сейчас (по Дмитриеву) только на одно. На самого себя. Отрадно, что в отличие от сонма отстранённо-ироничных стихотворцев-созерцателей С. Дмитриев пытается мучительно осмыслить собственную ответственность за происходящее с его страной.

Наряду со стихотворениями a la classik , где узнается невозмутимая философическая сдержанность Е.Баратынского:


Одиночество – моё спасенье

И неразрушимая броня.

И его нисколько не браня,

Нахожу в нем только вдохновенье,

Что врачует и хранит меня.

Одиночество одно способно

Подвести к разгадке бытия,

Чем уже воспользовался я…

и вариациями на темы романтически-хмельной цыганщины Аполлона Григорьева:


Ты обними меня, как русскую гитару,

Сыграй на мне мелодию любви,

Я семиструнной песней старой

Зажгу огонь в твоей крови.

…В гитаре русской есть тревога,

Но есть в ней удаль и полет!

Любовь – совсем не недотрога,

Она всегда своё возьмет!..

отдав дань и мистически-ветреным страстям символистов «серебряного века»:


Когда же мы с тобой упьёмся

Ветрами в радужном пылу,

Мы снова на земле сольёмся

В один клубок, крылом к крылу…

переболев соблазнами «бытового» метафоризма:


Листая жизни собственной страницы,

Я опечатки в ней с досадой нахожу.

За них, увы, мне не на кого злиться,

Я сам их сделал, честно доложу.

Такие опечатки не исправишь,

И жизни книгу не переиздашь,

И строки все висячие не втянешь,

И оформления не сменишь антураж.

побаловав музу и «дарами Востока», в коих вещая мудрость Омара Хайяма кажется переведённой неунывающим Хармсом:


Всего лишь три у жизни цели:

Зачать потомство

от любви в постели,

Дать счастье тем,

кто млад и стар,

И накопить в душе страданий дар.

преобразив и «лоскутную» эстетику М.Шагала в слово:


Жизнь, как лоскутное одеяло,

Сшита из разных кусков…

Беспечности время сначала,

Юности пестрый улов…

......

То лоскут счастливого взлета

Сошьётся с горя куском,

То страсти обрывок потом

Урежет шальная работа…

…поэт вновь и вновь окунается в российские просторы, где «мой Суздаль поет псалтирь», где «Святые воды Селигера / Прохладой резкой обожгут», где «Свой духовный свершает дозор / Над Россией Нилова пустынь», а оттуда недалече ему и до иных мировых православных святых мест – до «Золотого Иерусалима» (сей «от времени освобожденный сектор» выписан просто с придыханием), до Синая, Эфеса, Сакре-Кёр…

На мой взгляд, очень хорошо, что поэт не стесняется своей счастливой возможности странствовать с немалой пользой для души и музы. Не стеснялся же этого Пушкин, в конце-то концов, перед своими крепостными. Напротив – будучи «невыездным» – Александр Сергеевич болезненно остро ценил малейшую возможность путешествия в границах Российской империи – «срывался» то в Молдавию, то на Кавказ, то на Урал… «По прихоти своей скитаться здесь и там, / Дивясь божественным природы красотам / … / – Вот счастье! вот права…»

И ещё: уверен, что немалое значение при долгожданном воскрешении русской поэзии, при обретении заново ею публичного, широковещательного статуса, будет иметь то условие, чтобы поэты наши представали впредь перед своим народом не раздавленными комплексами, невостребованностью и нищетой, а победительными, успешными и гордыми. Только такие «художники слова» смогут вновь стать «властителями дум», а может быть и стяжать ещё неслыханную прежде роль (уверен, именно в России она всё же возможна) спасителей и вождей нации.


– III – Порою эта «простота без пестроты» Сергея Дмитриева загадочна и головокружительна, как чистая полоска горизонта при взгляде с горного хребта.


Все начиналось так:

Она была нага, и он был наг.

А жить им выпало в раю,

В древнейшем мире, на краю.

Порой подозрительна – а так ли уж все это просто? Но таков творческий метод поэта. А как заповедал нам тот же Александр Сергеевич: «судить поэта следует лишь по законам, им самим над собою признанным»!


Жизнь понятна и проста

От зачатья до креста…

......

Дальше жизнь в ином пространстве

И иная суета.

Жизнь в любом вселенском царстве

И понятна, и проста!

Вот так вот. Не убавить, ни прибавить. И не получится прибавить, коль скоро речь идёт здесь не о лукаво-интеллектуальном, избыточно-научном познании, но о духовном. И ведь заглянувшему поглубже в эти строки и впрямь верится, что – при достижении некой духовной высоты – действительно «в любом вселенском царстве» будет для тебя все просто!

А этих строк даже строжайший Юрий Поликарпович не «выплеснул бы с водой» из своего семинара ВЛК, уловив нечто очень родное:


Я русский поэт, потому и печален

Стою на дороге один

Над видами русских развалин,

Над бездною русских глубин…

Вообще, поэт на редкость уверенно повествует нам о запредельном, и эта уверенность его и завораживает, и весело поддерживает нашу несовершенную, оступающуюся то и дело веру:


Душе под силу уберечь

Напевы колдовской метели,

Любимой трепетную речь,

Сыновий голос в колыбели…

......

Здесь царит спокойствия порядок,

А не напускная суета.

Во Вселенной высшая награда –

Эта внеземная простота.

И вдруг – совершенно противоположное утверждение:


В этой жизни все непросто

И неведомо сполна.

От рожденья до погоста

Зашифрована она.

Но и в это верим. И вовсе не потому, что начитались Набокова, Борхеса и модернистов-поэтов. Эта жизнь знакома и нам не понаслышке. Но именно сейчас мы отчетливо почуяли страстный конфликт Земного, упёрто-суетного, и Небесного ещё и как непримиримый спор сложности и простоты.

Владимир Гуга ГЛАС ВОПИЮЩЕГО ТРУБОЧИСТА


М. Веллер «Великий последний шанс», М.:АСТ, 2006.


«Я – трубочист. По утрам я облачаюсь в отстиранный комбинезон и приступаю к чистке труб. Это те трубы, которые у вас в головах. И они забиты пылью и копотью масскультурных наслоений, трухой готовых мнений для толпы и сгнившим тленом всегда господствующей демагогии.»

Михаил Веллер.


Уроды! Кретины! Бараны! Дебилы! Идиоты! Посадить! Повесить! Конфисковать! Расстрелять! Михаил Веллер вопит со страниц своей надрывной книги, не ограничивая себя в выражениях. Прозорливый Веллер разносит вдребезги все иллюзии всех народных заступников, как левых, так и правых, как красных, так и белых.

Книга, безусловно, провокационная: читаешь – и чувствуешь, как глаза кровью наливаются, а кулак сжимается в порыве благородной ярости. Собственно, ничего нового – страной сегодня правят негодяи, воры и дураки. Но накал таков, что после чтения хочется плюнуть в телевизор. «Где наши сто миллиардов долларов от дорогой нашей нефти? Более того – где наши двести миллиардов долларов? От нефти? И газа? Про лес и никель мы уже молчим, так, мелочи для своих ребят.» А действительно где? «Увы. Крупные люди почти всегда аморальны.» И то верно. «Воровство и есть основное занятие российских властей.» Трудно не согласиться. «Безнаказанное и гарантированное воровство – и есть идеальный бизнес.» Пять баллов!

С каждой страницей автор заводится все сильнее. «Деточки. Рынок спустил страну в унитаз.» «Равенства народов не существует», «Если я приеду на Кавказ и изнасилую кавказскую девушку – пусть меня повесят, как собаку на первом же дереве. Если ты (кавказец) приехал в Россию и изнасиловал русскую девушку – пусть тебя повесят на первом же дереве». С этими репликами не согласиться нельзя. Действительно, политкорректность – именно та злокачественная клетка, заложившая рак всего государства-организма. Вся страна думает об одном и том же, но сказать и протестовать – ни-ни.

Цинизм номенклатуры главным образом и заключатся в формуле: «воровать современно и престижно, а называть вещи своими именами – неполиткорректно».

Выступление Веллера-трубочиста – не злобное пустозвонство безответственных ура-патриотов, а очень серьёзная заявка. За каждым высказыванием стоит убедительная, если не сказать – железная, логика. Это не либеральная и национал-патриотическая вода, а тягучий концентрат наблюдений, анализа и вывода, доведённый до плотности сургуча. Этим сургучом автор и припечатывает все болячки и гнойники Российского организма, на котором, собственно, не осталось ни одного живого места. Ставит штамп раз и навсегда.

Звонкие безжалостные оплеухи Веллер раздает всем по кругу: президенту-гэбэшнику, ставленнику олигарха Березовского, существу профессионально незаметному и чудовищно власто– любивому; собственно олигархам-"трупоедам", циничным телевизионщикам, ворам-реформаторам, ленивому, невежественному народу-хаму, обворовавшейся армии, писателям всех мастей, гастарабайтерам, противникам свободной продажи оружия, ментам. Он топчет все национальные русские мифы, смешивая с грязью и наивные национальные идеи; закатывает вырождающуюся Европу в помойный контейнер, мордует Америку; даёт прикурить современному православию, исламу, евреям, арабам, неграм. Правда, арабов и китайцев он всё же хвалит, как сильных и хорошо слаженных граждан своих отечеств: мол, «вот какими надо быть, слюнтяи!» Припечатывает. Давит. Раскатывает танковыми гусеницами и асфальтовым катком. Всё, всё, всё! Никакого света в конце туннеля, никаких проектов, никаких перспектив. Всё – ложь и коллективное самоубийство.

«Страна уже погибла, народ уже растворился и вымер – мы переживаем агонию. Еще 70-80 лет – срок жизни родившихся сегодня детей – и они увидят мир без России.» И нет оснований сомневаться. Автор – не автобусный агитатор и не пророчествующий бомж. Учение его складно, как институтская методичка (глава – пункты – подпункты), и искренне, как исповедь. Но самое главное: Веллер – человек немедийный. В учредителях культурных фондов не состоит, в жюри литературных конкурсов не входит, светские рауты не посещает. Сложный человек, одним словом. Ваё Ьоу. И это подкупает. Короче, книга мощная и точная, как попадание крупнокалиберного снаряда в десяточку. Затыка лишь с разрешением проблемы, которое предлагает Веллер.

Единственный выход из кризиса, по мнению автора – установление временной диктатуры. «Диктатура, – сразу же объясняет он, – это воля народа, напрямую сложенная в волю диктатора.» Определение настораживает. Ну, пусть так. Путь в идеале. Но далее: «Заранее обдумывается, обсуждается и законодательно утверждается правовое поле диктатуры. Ибо никакой диктатор не должен быть над Законом и являться самоличным воплощением Закона в любой своей прихоти». То есть некие добропорядочные люди собираются и определяют рамки действия диктатуры. Хорошо. Но кто будет этим заниматься?

Ответа нет: «должны быть созданы как минимум два государственных органа, надзирающих за соблюдением диктатором закона – и одновременно друг за другом, чтоб затруднить возможность сговора диктатора с надзирающим». Вот и приехали... Чтобы избежать появления на вершине власти Гитлера, Муссолини и Пол Пота с Пиночетом, Веллер настаивает на образовании некоего совета, который выдвинет порядочного диктатора и установит над ним строгий контроль. И тогда правитель, безжалостный судия чиновников-взяточников, палач террористов и насильников, будет всегда находиться под бдительным надзором народа.

Но, согласитесь, вероятность, что этот идеалистический комитет сам утонет в коррупции, весьма велика. Что же этот будет за диктатор? Уж не голова ли все той же тухлой общественной рыбы? Тупик утопии.

Впрочем, на некоторые частные вопросы Веллер дает очень чёткий ответ: единственное средство борьбы с терроризмом, по его справедливому мнению, – ответный террор. За одного взятого заложника – сотня родственников захватчика – на мушку! Верное средство, не правда ли? А как же иначе! Ну не выйдет по-другому никак. Почему-то, власть предпочитает ликвидировать бандитов вместе с попавшими в их когти детьми и женщинами, вместо того, чтобы взять на вооружение их же метод. А ведь способ очень эффективный. Но нельзя! Не демократично, не цивилизовано, не политкорректно! Но если не так, то «Чечню – либо отцепить напрочь, либо задавить придётся».

Автор не церемонится. Он мыслит радикально.

Без сожаления интеллектуал Веллер пришпиливает, как реликтовое насекомое, либеральную интеллигенцию – окончательно деградировавшее, совершенно бесполезное полупарализованное сословие. Причём у читателя не остаётся никакого сомнения в ничтожности перестроечных паралитиков и коматозных проповедников реформ, по глупости или из-за плохого образования убедивших пустить могучее государство по ветру, а теперь жалко мямлющих на своих теле– и радио-кухнях.

Итак, книга как жесткий приговор, удалась. Правда, не указывает она толкового способа исцеления от недугов, ибо институт диктаторства по Веллеру – теория невразумительная.

Так кто указывает выход? Томас Мор? Платон? Маркс? Или Егор Гайдар? Сократ с удовольствием называл себя «оводом». Обидно, что таких оводов, жалящих прямо в мозг и прочищающих трубы в головах, почти не видно.

Среди немногих жужжит Веллер. Но его жужжание не проходит даром. Любой мало-мальски уважающий себя и думающий человек, знакомый с понятием «совесть», не пропустит мимо ушей ключевую фразу: «Терроризм сегодня – это звонок, возвещающий: прибыль не главное. Есть вера, желание, честь, справедливость, месть, гордость, патриотизм».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю

    wait_for_cache