Текст книги "Ричард Длинные Руки – рауграф"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 6

Грамотность изобрели мужчины. Они же писали первые хроники, а потом составляли свод законов Ветхого Завета. Думаю, если бы в этом участвовали женщины, во всем был бы виноват мужчина, и обвинен был бы в куда больших грехах, чем кража яблока. Но не дал Бог… поросенку рог, не знаю ни одного анекдота про свекровь, а вот про тещ – миллиарды. Яснее ясного, у кого лучше работает фантазия. Вернее, у кого вообще в наличии.

В мужских монастырях, которым вторую жизнь дал отец Дитрих, полным ходом идет печатание листов с вырезанных на дереве буковок и даже с простенькими гравюрами. Гости из Ватикана проявили великий интерес, даже сквозь зубы выразили сдержанное одобрение, но кардинал пророчески заметил, что этот пресс может точно так же служить и дьяволу, угадал, гад. В основном дьяволу потом и будет служить, это точно, я выразил горячий протест, как можно, мы же Библию печатаем!

Только отец Раймон бросил на меня быстрый взгляд, что-то уловил в моем тоне, среди этих искренних людей начинаю расслабляться и теряю вечную готовность к подвоху, о которой раньше и не подозревал, так как жил в очень неискреннем мире, где все шли по трупам друг друга и называли это искренними отношениями.

А мы вот живем в неискреннем, ибо что может быть дальше от искренних животных чувств, как мораль, честь, верность, достоинство?

Кардинал и отец Габриэль удалились с отцом Дитрихом инспектировать другие объекты, а другой прелат, отец Раймон, подозвал сразу поникшего Максимилиана фон Брандесгерта, что-то выспрашивал. При кардинале он выглядит священником, а сейчас издали видно, что идет прелат, великий прелат, важный и облеченный чрезвычайными полномочиями. А наш замечательный и общий любимец Максимилиан выглядит рядом с ним не просто Максом, а Максиком или даже Максишкой.

У моего военачальника, на мой взгляд, такое лицо, словно болят все зубы, но выдрали только один, а остальные разболелись еще сильнее.

Увидев меня, он посмотрел страдальчески и с собачьей мольбой в честных глазах. Прелат тоже обрадовался, поспешил ко мне навстречу, удерживая в то же время Макса за рукав.

– Сэр Ричард, – сказал он деловито, – я тут прослышал про вашу дикую идею насчет крещения… нечеловеков!

Я стиснул зубы, беззвучно выругался, но сделал приятное лицо и поинтересовался:

– Это утверждение, а не вопрос. Если у вас вопросов нет, то позвольте, я продолжу путь… И сэра Максимилиана захвачу, он мне крайне нужен.

Макс встрепенулся, во взгляде зажглась надежда на спасение, но отец Раймон тут же сказал:

– Да, я неверно сформулировал, но странно, что вы это заметили…

– Вы хотите сказать, – поинтересовался я, – что я дурак?

Он чуть опешил, давно не встречал отпора от таких простых, как я, продолжил уже не так агрессивно:

– Вы как-то странно переворачиваете мои четкие слова. У меня именно вопрос, сэр Ричард.

Я спросил нетерпеливо:

– Что вас интересует конкретно?

– Тролли, гномы, кентавры, – сказал он, – и прочие, прочие… Вы что, в самом деле верите, что примут христианскую веру?

Я вздохнул:

– Нет.

– Тогда почему же…

– А вы как думаете?

– Теряюсь в догадках.

– Святой отец, – сказал я невесело, – а что нам еще остается, чтобы и с дороги не сворачивать, и в то же время поступать правильно? Это не всегда сходится. Но мы должны, просто обязаны, чтобы оставаться честными людьми или просто людьми, поступать по-человечески.

Он внимательно всматривался в меня серыми глазищами прирожденного убийцы.

– То есть по совести, – сказал он наконец, – как велит Господь.

– «По совести», – повторил я. – Мы и поступаем так. Тролли… не люди, я даже не представляю, как бы мы уживались в одном обществе, однако мы обязаны использовать шанс! Если тролли примут веру Христа, то примут и все морально-этические законы, из которых вытекают и все остальные: уголовные, политические, имущественные, нравственные…

Он кивнул, лицо стало суровым:

– Если же не примут…

– …то наша совесть чиста, – закончил я так же подчеркнуто бесстрастно. – Мы им давали шанс влиться в наше общество и стать в нем равными.

Он задумался, а Макс сказал с подъемом, счастливый, что его перестали допрашивать:

– Надо будет заранее укрепить наши позиции на ключевых высотах вблизи компактных поселений троллей.

– Только сделайте это незаметно, – предупредил я.

– Как?

– Ну, не слишком привлекая внимание. Или пустите ложный слух насчет скорой высадки пиратов, появления великанов, драконов, гарпий…

Он снова кивнул, лицо посветлело:

– Хитрый же вы жук, сэр Ричард! Нет, с вами играть не сяду. Вы такой, что и коня в рукав спрятать сумеете.

– Идите, – разрешил я. – Разрабатывайте стратегию строительства.

Макс откозырял и поспешно удалился, почти побежал. Даже спина у него выглядела счастливой настолько, что из-под лопаток могли прорасти крылышки.

Отец Раймон кисло посмотрел ему вслед.

– Вообще-то у меня были к нему вопросы, – проговорил он недовольно, – но ладно, я обращу их вам.

«Вот так и делай добро», – мелькнула у меня мысль. Спасенный Макс смылся, а я вынужден принять запасенные для него удары. Впрочем, я же майордом, я и должен спасать своих людей. Они мои, а я – отец народа…

– А что он должен был ответить?

Отец Раймон отмахнулся:

– Да по мелочи. Скажите лучше, в каких вы отношениях с императором Германом?

Я ответил уклончиво, но твердо:

– Я, как благородный рыцарь, прежде всего подданный Господа Бога, а уж потом – императора.

Он поморщился, демагогии никто не любит, посмотрел на меня пытливо.

– Королевство содрогнулось в ужасе, когда по нему всюду запылали костры. Вам не кажется, что вы взялись за упрочение веры слишком… резко? Народ привык к прежней жизни.

Я сочувствующе улыбнулся, как бы давая понять, что сам считаю вольную и бесцерковную жизнь более приемлемой для людей, но сказал с должною твердостью в голосе:

– Когда наводишь порядок, не стоит ждать, когда мусора станет больше. Странно, что это говорю вам я, а не вы мне.

Он огляделся украдкой по сторонам, сказал тише:

– Сэр Ричард, в Ватикане тоже не все… одинаково думают. Есть ригористы, есть более свободномыслящие. Это в основном более грамотные и просвещенные люди. Я хочу сказать, что лично мне импонирует ваша смелость и свободомыслие… С другой стороны, некоторые ваши шаги обрадовали бы самых твердолобых в Ватикане…

Он смотрел с вымученной улыбкой, в глазах то и дело мелькало беспокойство, время от времени пугливо поглядывал по сторонам и болезненно улыбался.

– Я не твердолобый, – объяснил я. – Я свободомыслящий. И даже свободно мыслящий. Данные нам основы должны развиваться и усложняться, чтобы не отставать от времени.

Он торопливо кивнул:

– Что и делают свободомыслящие священники. Не все новое – ересь!

– Не все, – согласился я и тоже понизил голос. – Из иной ереси вырастают свежие здоровые ветви.

Он прошептал горячо:

– Вот-вот!.. Вы глубоко правы. Именно так!.. Потому вы мне глубоко симпатичны…

– По вас не скажешь, – обронил я осторожно.

Он поморщился, помотал головой.

– Вас не любят, – сказал он горячим шепотом. – И я вынужден смотреть на вас так, чтобы не заподозрил кардинал. Так что при нем я буду к вам придираться, сэр Ричард, но, уверяю вас, ничего серьезного!.. Только умоляю, не отстаивайте перед ним никаких взглядов! Он сотрет вас в порошок. Лучше сохраните себя для серьезных дел.

Я замедленно кивнул:

– Спасибо на добром слове, падре. У меня камень с груди, такая поддержка стоит дорого.

Он смущенно улыбнулся:

– Вы без всякой поддержки выдержите любые бури… ну, я пойду, не стоит, чтобы нас видели вместе.

Я проводил его долгим взглядом, отец Раймон снова согнулся и всячески изображает церковную крышу высшего ранга, мелкого начетчика и трудоголика. Таких никто не воспринимает как серьезных противников…

По дороге во дворец рядом крупно зашагал граф Альвар, с каждым днем он все элегантнее и ярче, молодость первой перенимает зарубежные моды, одежду на него шьют едва ли не чаще, чем королю.

Я заметил, что одежда стражей изменилась, но не понял в чем. Мы такие внимательные к мелочам, только слона в коридоре, да и то в тесном, и заметим. Это женщины сразу схватывают взглядом все новые рюшечки, но граф довольно хмыкнул.

– Куно, – сказал он с одобрением, – не забывает и мелочи…

– Какие? – спросил я.

Он кивнул на застывших у двери стражей в красной с золотом одежде. В головных уборах, кирасах, но с пышными рукавами из пурпурного шелка и дублетах до середины бедра, они выглядели такими же, как и всегда, за исключением…

– Заметили? – спросил он.

– Гербы, – пробормотал я. – Старые спорол?

– Он хотел вообще новую пошить, – сообщил он, – но граф Ришар запретил. Наш сюзерен, сказал он, не обращает внимания на мелочи. А деньги тратить нужно с умом!

– Верно сказал, – одобрил я.

Он хмыкнул:

– Только все это понимают по-своему.

– Средства, – сказал я строго, – нужно бросить на скорейшее строительство охранных башен и порта в Тарасконе. Если замечу, что стройка идет не ударными темпами, – полетят головы!

– Всем сообщу, ваша светлость, – сказал он почтительно и на всякий случай отстал в первом же зале, затесавшись в толпу придворных. – Да-да, обязательно…

Я едва успел сесть за свой стол, как вошел сэр Жерар, посмотрел на меня хмуро:

– Новости, сэр…

Я отмахнулся:

– Давай.

Вместо того чтобы сразу сообщить, он вышел, я чуть не выкипел до дна в нетерпении, наконец вернулся с церемониймейстером и провозгласил громовым голосом, словно сообщал о дате начала Страшного суда:

– Сэр Ричард, прибыли герцог Боэмунд Фонтенийский и герцог Алан де Сен-Валери!

– Ого, – сказал я, – сразу два герцога? Что-то небывалое. Напомните, кто они и откуда.

Он поклонился со всей церемонной почтительностью.

– Герцог Боэмунд Фонтенийский и герцог Алан де Сен-Валери – ближайшие советники Его Величества короля Кейдана.

Сэр Жерар и глазом не моргнул, дескать, это не новость, а я уставился, как на привидение.

– Кейдана?

– Да, ваша светлость.

– Ты не ослышался?

– Как можно! За это легко головы лишиться. Государственные дела, ошибки недопустимы…

– Все бы так считали, – проворчал я, – а то все такие умные, все за других знают. И что они хотят?

– Наверное, скажут во время назначенной им аудиенции. Но если я могу осмелиться…

Он умолк, глядя вопросительно. Я нетерпеливо махнул рукой:

– Да-да, можешь. Осмеливайся!

Он поклонился снова.

– Возможно, – заговорил он осторожно и старательно давая мне время успевать осмысливать, на случай если я вдруг тугодум, – речь пойдет о подготовке возвращения Его Величества в столицу. И в королевский дворец. Если у вас есть какие-то свои соображения… гм… отличающиеся от взглядов Его Величества, вам стоит взять время, чтобы подготовиться.

Выпрямившись, он стоял ровный и неподвижный, словно массивный столб, покрытый толстой золотой корой и роскошным лишайником из дорогого бархата. На лице полная бесстрастность, он лишь подает факты, а решения принимаю я и только я.

Я подумал, в самом деле подумал, а не только сделал вид, как водится для многозначительности, посмотрел на упрямо помалкивающего личного секретаря, но сэр Жерар сделал непроницаемое лицо, я сказал так же размеренно:

– Спасибо. Вопрос в самом деле непростой. Назначь им аудиенцию на вечер.

Он сказал со всей почтительностью:

– Осмелюсь ли…

– Осмеливайся, – прервал я.

Он развел руками:

– Это будет расценено как знак вашей крайней заинтересованности, что позволит им потребовать больше, чем они рассчитывают получить.

– И что надо делать?

– Назначить им через неделю, – сказал он. – Так было бы правильнее. Но учитывая ваш юный возраст и буквально молниеносные ваши решения, это будет расценено как нарочитое затягивание. Как посланниками, так и здешним окружением.

– И что надо? – повторил я нетерпеливее.

– Соотнося ваш возраст, – ответил он бесстрастно, – ваши быстрые перемещения, вашу реакцию на события, ваши неординарные решения… встречу нужно назначить на завтра. Или послезавтра. Это покажет, что вы не очень заинтересованы их визитом, но и не пренебрегаете.

Я кивнул:

– Спасибо. Вижу, именно так и надо. Еще раз спасибо! И… вот что, в следующий раз подсказывай не колеблясь. В конце концов, все твои мудрые мысли могу присвоить и тем самым выглядеть умнее, чем я есть. Так что добро пожаловать в тайные советники!

Он чуть-чуть склонил голову, лицо оставалось бесстрастным, как у вырезанной из дерева статуи. Сэр Жерар впервые чуть-чуть улыбнулся, словно и этот человек подобран им лично, сделал шаг к двери. Я взглянул на него внимательнее, что-то еще есть?

Он потупился:

– Из особо серьезного ничего. Только вот жалоба сэра Кудлинга на священника… Отец Бонифаций вроде бы совратил его дочь…

Я поморщился, прервал:

– Это не наше дело.

– Но народ уже возмутился… Дочь сэра Кудлинга еще несовершеннолетняя!

Я помотал головой:

– Я соблюдаю неприкосновенность Церкви от мирской власти. Это же распространяется и на священнослужителей.

Он спросил осторожно:

– Даже на преступивших закон?

Я отрезал:

– У Церкви свой суд. Церковный! Он не мягче нашего. И если выносит смертный приговор, то передает в руки светской власти. Но судить своих должны сами! И судят… Это народ всегда уверен, что ворон ворону глаз не выклюнет! Но Церковь на самом деле еще как чистит свои ряды.

Он поклонился:

– Простите, сэр Ричард. Я полагал, что захотите, пользуясь случаем, укрепить свою власть и над местной Церковью.

Я сказал твердо:

– Если ослабеет Церковь, мы утонем в похоти, непрерывных войнах, преступлениях, и дьявол будет торжествовать победу над человеком! Такое уже бывало, Куно, я сам видел… Что там у нас еще накопилось за неделю?

Сэр Жерар поклонился:

– Ничего, что могло бы заслуживать вашего внимания.

Он отступил к двери.

Слуга открыл перед ним створку, а я в открытую щель увидел, как через зал с грохотом топают в мою сторону, пугая нежных придворных, две башни из железа: сэр Растер и подражающий всему в нем сэр Макс.

Церемониймейстер видел, что не успеет объявить о таких гостях, поспешно распахнул перед ними дверь пошире, северные рыцари пока пользуются привилегией являться к своему вождю без просьб об аудиенции.

Я устало повел рукой в сторону свободных кресел:

– Хоть у вас что-то хорошее?

Сэр Растер с грохотом и лязгом всадил себя в кресло, сэр Макс опустился чуть позже, отвесив мне полурыцарский-полуорифламский поклон, оба положили руки, закованные по самые кисти в блестящую сталь, на стол.

– Очень, – буркнул сэр Растер. – Лучше не бывает!

– Выкладывайте, – сказал я.

– Эти гости из Ватикана, – сказал сэр Растер хмуро. – Какого… ангела их принесло? Лезут, как тараканы во все щели, разговаривают со всеми, даже со слугами, спрашивают всякое дурацкое… Что пытаются узнать? Кто-то из очень могущественных нажаловался на вас в Ватикан?

Я пожал плечами:

– Знаю не больше вас.

– Мы все равно знаем меньше, – сказал сэр Макс.

Сэр Растер проревел уже с быстро разгорающейся злобой:

– Когда со мной разговаривал этот… который с рыбьими глазами…

– Брат Габриэль, – подсказал сэр Макс.

Сэр Растер прогудел раздраженно:

– Он самому черту брат! Такие вопросы задает… Я уже с самого начала начал чувствовать себя вором, клятвопреступником и предателем. А потом дальше и дальше!

Сэр Макс посмотрел на меня за поддержкой и пообещал:

– Я им ничего не скажу!

– Эх, – сказал сэр Растер люто, – если бы это помогло… Если молчать, они скажут, что скрываем что-то преступное. Или, хуже того, покрываем преступления нашего майордома. Нет, сэр Ричард прав, как-то надо с ними сотрудничать…

– Я их ненавижу, – пожаловался Макс.

– А я? Но смотри на сэра Ричарда. У него власти побольше, а терпит. Сопит, а терпит.

Я молчал, пока они не выдохлись и уставились на меня, щас решу все и всех осчастливлю.

– Мне они тоже не нравятся, – сказал я с неохотой. – Но что делать, мы все можем не любить один другого, важно то, что идем в одном направлении и делаем общее дело. И враг у нас один.

Сэр Растер сердито засопел, но смолчал, Макс только вздохнул. Вошел сэр Жерар, молча положил на стол бумаги на подпись, сказал с легким поклоном:

– В городе объявились двое прорицателей…

Я прервал:

– Повесить!

Он перепросил:

– Обоих?

– Не обоих, – сказал я резко, – а всех! До единого. Вешать немедленно и без всякого суда. Это вредное и пагубное язычество! Господь дал человеку свободу воли, так что отныне все с нами, не поймешь что и как, или, говоря по-ученому, непредсказуемо. И кто пытается предрекать конец света или прочие глупости – вешать, даже не удостаивая чести быть подвергнутым пытке.

Сэр Растер и Макс помалкивали, а сэр Жерар сказал осторожно:

– В город пришел еще один… конец света не предрекает, но говорит, что уже родился Избранный. Вернет принадлежащий ему древний трон королей, восстановит королевство, будет новая династия…

Я отмахнулся:

– Вешать! Без разговоров. Господь всех сделал равными, хотя стартовые возможности у нас и разные, так что никому не уготована на блюдечке никакая избранность.

– Народ его слушает… – обронил он деликатно. – Кстати, он намекает, а иногда и говорит прямо, что Избранный – это вы, сэр Ричард.

Я запнулся на миг, быстро-быстро прогоняя в мозгу все варианты, плюсы и минусы, чем грозит и что могу поиметь, наконец сказал твердо:

– Повесить.

– Но, сэр Ричард…

– Что?

– А вдруг вы и есть Избранный?

Я сказал еще резче:

– Этот гад добивается, чтобы меня самого сожгли на костре!.. Не могут в просвещенном мире быть Избранные!.. Вообще их не бывает, но дикари слишком тупые, чтобы понимать, верят даже в гороскопы, но мы не они? То-то. Повесить! Иначе Церковь объявит меня Антихристом, и тогда мне самому мало не покажется. И все крестоносное войско не спасет. Напротив…

Он кивнул, раздавленный железными доводами, сути которых, судя по его виду, совсем не уловил, повторил тупо:

– Значит, схватить и повесить?

Я сказал резко:

– Повесить, громко и внятно объясняя, что любое пророчество унижает человека, связывая ему руки и превращая в бессловесного скота. Повесить за оскорбление народа Сен-Мари! Хотя…

Я запнулся, Растер и Макс не отрывают от меня взглядов, а сэр Жерар взглянул с вопросом в темных глазах:

– Что?.. Вешать не надо?

– Да, – сказал я. – Всех вешать – нехорошо. А то еще Вешателем обзовут!.. Лучше сожги. Это, правда, обходится дороже, но запоминается лучше.

– На пять повешенных одно сожжение? – уточнил он деловито.

– Сперва проверь, – посоветовал я, – как там с дровами. Если запас маловат, то на семь повешенных одно, а то и на восемь… Так, что там еще по списку?

– Танцы, – сказал он, – после повешения танцы.

– После повешения танцы, – повторил я с удовольствием. – Хорошая у нас жизнь! Без лишних затей.

Сэр Растер поднялся, за ним вскочил и Макс.

– Хорошая у нас жизнь, – прогудел Растер. – Если бы еще не люди из Ватикана…

Глава 7

Настроение у меня сразу испортилось, даже просмотрел бумаги на случай, если еще кого повесить или утопить, но, увы, это оказались скучнейшие сметы на строительство дороги к Тоннелю, однако просмотреть нужно внимательно, воровать здесь умеют лучше, чем в Армландии…

В коридоре, к моему удивлению, отец Габриэль беседовал с Максом. Тот морщился, кривился, но терпел, помня мое требование сотрудничать с прибывшими из Ватикана, но лоб покрыт испариной, а по красному как у вареного рака лицу я понял, что приходится очень несладко.

Увидев меня, прелат с удовольствием сказал с видом могучего кота, перед которым дрожит хилая мышь:

– Сэр Ричард, у меня к вам несколько вопросов…

– В другой раз, – отрезал я.

Он так изумился, что даже не догадался рассердиться.

– Но вы обещали помощь в расследовании!

Сэр Макс метнул на меня страдальческий взгляд, я мановением длани велел ему встать и бросил резко:

– Сэр Макс, в город прибыли послы от Кейдана. Срочно понадобилось ваше присутствие.

Сэр Макс обрадованно рявкнул в духе сэра Растера:

– Слушаюсь, сэр!.. Готов до последней капли крови…

Я поморщился:

– Надеюсь, обойдемся без крови. А вы, отец Габриэль, пока передохните. Наши люди уже стонут от вашей… въедливости.

– Вы сказали «въедливости»?

– Настырности, – сказал я зло.

– Это не настырность, – сказал он строго.

– А что?

– Это расследование.

Я видел, каким ненавидящим взглядом он провожал нас, не двигаясь с места, пока прошли весь коридор и свернули на лестницу.

На ступеньках Макс сказал с благодарностью:

– Спасибо, сэр Ричард! Спасибо!

– Не стоит благодарности, – буркнул я. – Мы еще не знаем, что это за послы и какую гадость от них ожидать.

Он воскликнул с жаром:

– Да что угодно, только не эти из Ватикана!

– Согласен, – сказал я. – А еще мне совсем не нравится, что они что-то вынюхивают совсем близко от моих покоев.

Макс воскликнул:

– Вот они!..

Я бросился к окну, Макс указывал вниз пальцем. В распахнутые ворота вливается, как живая радуга, отряд в ярких цветных одеждах. Оба герцога во главе группы наиболее пышно одетых всадников. На их счастье, погода на редкость прохладная, небо в тучах, и все смогли показать себя во всей пышности, а от обилия красок, цветов, блеска золота и драгоценных камней в глазах наступило мельтешение.

Мы видели, как к ним вышел сам сэр Жерар, мой личный секретарь, и от лица майордома вызвался показать им апартаменты, где и подождут аудиенции.

Я напряг слух, герцоги благодарили и спрашивали, когда она состоится. Сэр Жерар объяснил, что завтра во второй половине дня майордом и примет их.

Я пробормотал:

– Судя по их лицам, церемониймейстер подсказал самый лучший вариант. Важно опираться на простой народ, – поделился я с Максом опытом правителя. – В нем мудрость. Очень глубоко.

На другой день я сам с нетерпением дождался второй половины дня, да и весь двор гудит в предвкушении необычного зрелища. Сэр Эйц доложил, что принял дополнительные меры безопасности, а сэр Жерар деловито обрисовал обстановку в зале для приемов, где послы от Кейдана ждут среди других придворных, но вокруг них пустое пространство, местные опасаются моего гнева и, кроме дружеского кивка, ничего себе не позволяют.

– Трусы, – сказал я с презрением. – С другой стороны, хорошо. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.

Он оглядел меня с головы до ног:

– Можно начинать. Смотритесь хорошо. Лицо решительное, в глазах стальной блеск, челюсти стиснуты, нижняя чуть вперед… В таком виде и топайте через зал. Первое впечатление о вас останется, даже если на троне иногда позволите себе улыбку. Но не слишком, а так… вельможно-снисходительную.

– Ладно, – сказал я кисло, – постараюсь не выходить из образа. При импровизации это необходимо. Я же не знаю, что привезли эти высокородные. Ишь, герцоги… А у нас ни одного, верно?

– Будут, – заверил он.

– Жаль, – сказал я, – мой ранг не позволяет возводить в герцоги.

– Графа Ришара? – спросил он.

– Его первым, – ответил я. – А там посмотрел бы… Ладно, пошли. Потопали, как вы изволи заметить. Вы кавалерией командовали?

– Еще минутку внимания, – попросил он.

В кабинет вошел скромно, но со вкусом одетый человек, местный ювелир, это видно по одежде, никто в королевстве не смеет носить покровы, несвойственные рангу и профессии, в руках большой продолговатый ларец.

Опустившись на одно колено, он склонил голову и вытянул в мою сторону руки с этим разукрашенным богато и вычурно золотом и драгоценностями ящичком. Подозрительный сэр Эйц откинул крышку, всмотрелся, но поклонился и отступил на шаг.

Приблизился церемонный сэр Жерар, я наблюдал с неподвижным лицом, как он бережно и почтительно вынимает обеими руками украшенную камешками золотую корону.

Я протянул к ней руку, он сказал строго, но со всей почтительностью:

– Ваша светлость… возможно, вы предпочтете другую?

Ларец потому и широк, в нем еще три короны. Я пошевелил в затруднении пальцами, считая зубчики и листочки, только по ним и определяю, какая корона что означает.

Сэр Эйц подсказал почтительно:

– Лучше вот эту. Герцожью.

– Я не герцог, – возразил я.

– Королевскую успели увезти при бегстве, – сообщил сэр Жерар. – А эти в спешке оставили.

Мои мысли уже о приеме, я безропотно позволил напялить себе на голову герцожью, сэр Эйц собственноручно распахнул передо мной дверь из кабинета.

В зал для приемов я вышел быстрой и решительной походкой, не слишком споро, чтобы не походило на суетливость, но и не царственно медленно, это для потомственных королей и лордов, а я – завоеватель, главарь, вожак, узурпатор – словом, бойтесь и трепещите, но кто со мной – тот в большом выигрыше.

Они все склоняли головы, чуть-чуть, больше и не надо, они лорды, а не сенмаринцы, я шел через зал и сканировал все вокруг, а особенно те два ряда наиболее знатных, между которыми иду.

Кто-то вздыхает и кривится, вон один сразу воспылал гневом и начал щупать рукоять меча, другие смотрят мне в глаза истово и преданно, еще один чуть склонил голову и поглядывает несколько исподлобья, и только барон Альбрехт, зачем-то затесавшийся в первый ряд сен-маринских вельмож, повернул голову направо, потом налево, зачем-то запоминая, кто как реагирует на мое появление, а сам словно и не замечает своего сюзерена. Во всяком случае, на его лице ничего не отразилось.

«Что он замышляет, – мелькнула мысль, – свою игру, что ли? Или самостоятельно ведет внутреннее расследование, кто насколько предан сюзерену?.. Эх, насколько было проще в походе: враг впереди, друзья справа, слева и за спиной, Бог сверху…»

Все низко склоняют головы, только двое сенмаринцев, одетые как никто пышно, стоят как столбы, а когда я с сопровождением к ним приблизился, оба лишь чуть склонили голову, не беспокоя позвоночник. Брови мои грозно сдвинулись сами по себе, но я вовремя вспомнил их на конях, въезжающих во главе посольства во двор. Это же послы, а раз так, то низко кланяются только своему королю, и мои губы точно так же сами по себе растянулись в приветливой, но весьма сдержанной улыбке.

– Сэр Куно, – сказал я, – мой советник стоит в опасной близости от послов Кейдана.

– Ваша светлость, – ответил он с почтением.

С той же улыбкой я миновал его, а потом на четверть дюйма сдвинул губы и дальше прошел с более сдержанной улыбкой.

После моего победного возвращения из Ганнерсгейма вокруг каждого из моих знатных лордов началась среди местных тайная драка за место поближе. У старой знати все забито, там идет борьба путем подсиживания, вытеснения, порочащих слухов, а здесь еще не занято, нужно только успеть понравиться, выказать себя полезным и, желательно, незаменимым.

Первым оброс своим двором граф Ришар, затем и другие мои полководцы начали появляться в сопровождении целой свиты из вельмож, что шествуют позади с самым гордым и неприступным видом, богатством одежды и регалиями подчеркивая величие господина, которому служат.

Но Куно то ли держится особняком, то ли полагает, что и так незримо присутствует в свите самого главного человека…

Я сидел на тронном кресле, они подходили один за другим, опускались на колено и, поцеловав кольцо с перстнем на моей руке, громко и торжественно произносили присягу верности. Я слушал внимательно только первых, затем пошло по накатанной, напрягся, только когда увидел среди лордов герцога Чарльза Фуланда, отца Арчибальда Вьеннуанского, наиболее влиятельного из вельмож короля Кейдана.

Первый раз, когда мы встретились, он милостиво принимал нас, как брабандцев, явившихся помочь бороться с варварами из Гандерсгейма, но сейчас я уже не тот, кем он видел меня прежде…

Высокий и худой, в роскошном, но старомодном камзоле, но каждой деталью костюма подчеркивает, что все еще воин, на длинных красных сапогах поблескивают золотые шпоры, признак рыцарского братства, а еще смотрит гордо и непреклонно, таких согнуть невозможно, разве что сломать…

Сердце мое стиснула тревога, я видел, как напрягся и побледнел Арчибальд, но лорд Фуланд, даже верховный лорд, как его называют, неспешно и с достоинством преклонил колено и, легонько коснувшись губами кольца, произнес:

– Сим заверяю вас в преданности вам и клянусь служить вам, насколько позволят мне силы.

Я смотрел в его глаза, стараясь понять, где в этих словах несколько измененной клятвы ловушка или повод для ее неисполнения.

– Благодарю вас, – сказал я церемонным голосом. – Придет час, и ваша преданность пройдет испытание. И будет вознаграждена, как и принято в нашем мире.

Он посмотрел на меня внимательно, ощутив некий намек, но смолчал, поднялся и отступил в группу уже принявших присягу.

Из-за моей спины вышел граф Ришар, как самый влиятельный и могущественный из моих лордов. Красивый и величественный, он окинул замерший зал строгим взглядом и сказал громко, соревнуясь с церемониймейстером мощью голоса:

– Лорд Жерардин из Регенсбурга!

Из толпы вышел и преклонил колено немолодой рыцарь, чем-то похож на герцога Фуланда, одет так же старомодно, но с достоинством, лицо честное, строгое, взгляд прям.

Граф Ришар собственноручно набросил ему на плечи короткую мантию красного цвета, подбитую горностаем, признак принадлежности к высшему сословию лордов, а сэр Эйц водрузил на чело сэра Жерардина корону с мелкими зубчиками.

Граф Ришар впервые улыбнулся, ему подали свернутую в трубочку бумагу, он сломал печать и развернул свиток. Для меня привычен жест, когда разворачивают в стороны и держат руками края справа и слева, но здесь всегда пишут, с моей точки зрения, поперек, потому приходится лист переворачивать. Когда развертывают трубочку, одна рука всегда вверху, другая внизу. И чем больше написано, тем выше вскидывают левую, а правую опускают ниже. Впрочем, писать умеют немногие, да и для них это дело нелегкое, потому все так кратко, лапидарно, сжато.

В торжественной тишине граф Ришар громко прочел:

– Сэр Жерардин из Регенсбурга! По приказу и с соизволения его светлости майордома Ричарда за ваши заслуги вам даруется звание лорда Кентбрукского.

Я сказал величественно:

– Поднимитесь, милорд.

Он торопливо встал, в глазах преданность и опасение сделать что-то не так, кто знает этих армландских зверей, я подал обеими руками меч в дорогих ножнах, украшенных золотыми накладками и мелкими драгоценными камешками.

Он принял почтительно, коснулся губами рукояти и прошептал:

– Ваша светлость…

Я наблюдал, как он отступил в строй лордов, тут же пропели трубы, из толпы придворных степенно вышли послы короля. Вообще-то должны по протоколу ждать в соседнем зале, а сюда явиться по сигналу труб, но оба то ли сделали вид, что не знают дипломатического этикета, то ли решили, что не знаю я, но предпочли побыть среди орифламцев, наверняка успели с кем-то перемолвиться и здесь в зале.

Оба вышли и поклонились настолько сдержанно, словно король Кейдан наблюдает за их каждым жестом.

– Ваша светлость, – произнес герцог Боэмунд, – шлем вам сердечный привет от далеких Ундерлендов!..