Текст книги "Ричард Длинные Руки – рауграф"

Автор книги: Гай Юлий Орловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 4

Сэр Растер завалился в мой кабинет еще бесцеремоннее, для него я все еще тот странствующий рыцарь, что скрестил с ним копье за даму, имя которой он бессовестно перевирал.

– Сэр Ричард, – сказал он покровительственно, – рыцари беспокоятся, не случилось ли с вами чего?

– Сэр Растер, – сказал я затравленно, – и вы о бабах?

Он удивился:

– Я что, совсем дурак? Там пир по случаю возвращения отряда из Турнедо, вот уже который день празднуем красивую победу! А вас все не видно.

– Положение обязывает, – согласился я. – Да и жрать что-то хочется…

Он довольно улыбнулся, сам распахнул передо мной дверь, в рыцарской среде не должны считаться с такой ерундой, мы спустились на первый этаж, откуда идут мощные ароматы жареного мяса, вина, пряностей, а также доносятся удалые песни, заглушающие музыку.

За пиршественными столами одни мужчины, но чую, этой монополии скоро конец. А жаль…

Граф Ришар приблизился с холодной учтивостью аристократа, осанка безупречна, словно выступает перед войском, но он всегда таков, только глаза при всем деланом безразличии выдают тревогу.

– Сэр Ричард, – произнес он негромко, – что-то случилось?

– Вроде бы нет, – пробормотал я. – А что?

– У вас лицо такое…

– А вы какое хотели? – огрызнулся я. – Мне вечером к гостям из Ватикана идти! На допрос.

– Примите мои соболезнования, – сказал он участливо. – Если присудят к сожжению на костре, лично прослежу, чтобы сырые дрова заменили на сухие.

– Вы сама любезность, граф, – сказал я. – И вещи приятные говорите. А то сейчас у меня был сэр Клавдий, предлагал побольше красивых баб при дворце завести. А то вроде бы и воевали непонятно за что…

Он криво усмехнулся:

– Да, конечно.

А сэр Растер, по случаю огрузения очень задумчивый и степенный, разжевал короткую реплику доблестного графа до предельной пресности:

– Какая сладость от грабежа, если в добыче нет баб?

Я отмахнулся:

– Да они есть, только оглядись. Но нашим героям надо устроить заповедник прямо в дворце, чтобы руку протянуть, и все… Лодыри. С другой стороны, когда в доме эти беспечно щебечущие… гм… это благополучие, верно?

Ришар наклонил голову, вроде бы соглашаясь, но смотрел исподлобья, и взгляд не казался мне спокойным.

– Как вам легат из Ватикана? – спросил он внезапно.

– Пока никак, – со сдержанной злостью ответил я. – Конечно, я польщен таким высоким вниманием, но у семи козлят волк без глазу.

Он бросил короткий взгляд по сторонам:

– Эти два священника… которые с кардиналом…

– Да, сэр Ришар, – сказал я настороженно.

Он чуть понизил голос:

– Оба очень уж интенсивно расспрашивают наших рыцарей. И простых ратников.

– Это естественно, – ответил я. – Для них все ново.

Он покачал головой.

– Расспрашивают, – произнес он с расстановкой, – о вас.

– Надеюсь, – спросил я, чувствуя нехороший холодок, – не только?

Он посмотрел на меня очень внимательно:

– Практически только о вас. Создается впечатление, что все остальное их совершенно не интересует. Даже приобщение такого громадного королевства к христианскому миру, странно, не особенно их удивило. Даже выход к океану… Даже Тоннель!

Я не мог смотреть в его требующие ответа глаза, в полной беспомощности развел руками.

– Сэр Ришар… если бы я знал что-то, я сказал бы! Нам ли таить что-то друг от друга?.. Но для меня самого тайна, что они копают.

– Копают?

– Роют, – сказал я, – ищут! Что ищут, не знаю! Я не считаю себя святым, но я не посланец же ада!.. А они будто в чем-то подозревают… Нет, даже уверены в моей вине, осталось только факты найти… или подтасовать…

Граф Ришар с сочувствием поиграл бровями, иссиня-черными при такой белой гриве. Даже щетина седая, но брови черные, удивительно.

Барон Теодорих, красивый, крупный, в дорогих доспехах, но с бледным лицом и запавшими глазами.

Я сказал весело:

– Приветствую вас, барон! Вы всегда будете для меня самым близким другом. Я прекрасно помню, что вы были первым рыцарем, кто пришел под мое знамя. И первым поступил ко мне на службу в крохотном замке Амальфи!.. Почему у вас грустный вид? Вина недолили?

Он грустно улыбнулся вельможной шутке:

– Сэр Ричард, после окончания вашей победоносной войны меня просто преследуют неудачи… Во всем.

Я не стал напоминать, что я его недавно из виконтов возвел в бароны и дал большое поместье и настоящий замок, покачал головой.

– Сэр Теодорих, неудачи преследуют всех. Но догоняют только слабых и ленивых.

Он запнулся, я видел, как проглотил уже готовые сорваться с языка слова, явно новые жалобы, исподлобья взглянул на меня, на рыцарей.

– Сэр Ричард, мне бы вашу… твердость.

Он не сказал «твердолобость», но явно это слово вертелось у него на языке. Сэр Растер на правах старого знакомого подхватил его под локоть и увел, а дальше я видел, как сидели рядом, и Растер усердно поил юного барона, твердо уверенный, что вино смывает любые печали..

– Что у него за проблемы? – спросил я Альбрехта. – Вы, дорогой друг, как барон барона понимаете лучше. Он же был безземельным рыцарем, а здесь получил и титул, и земли…

Барон Альбрехт смотрел в сторону печального Теодориха с затаенной грустью, лицо помрачнело, а между бровями пролегла тяжелая складка.

– Что титул, – произнес он, – что земли… особенно когда так молод…

– Любовь? – спросил я.

– Ну конечно.

Я вздохнул с облегчением:

– Ну, это пройдет. Либо женится, либо не женится, но пройдет все равно. Кто она? Мы можем посодействовать сватовству.

Он покачал головой:

– Увы, сэр Ричард. На их род наложено семейное проклятие. Все женщины умирают, достигнув семнадцати лет. Выживают только мальчики. Говорят, королева чем-то оскорбила могущественную волшебницу, и та наложила такое вот…

– Может быть, – предположил я, – арестовать ту колдунью и заставить отменить проклятие? А потом вздернуть?

– Увы, – сказал он.

– А что не так?

– Было это лет триста тому, – пояснил он. – Хотя, говорят, волшебница все еще жива. Но никто не знает, где она. А вот дети в роду Колчестеров живут под страхом смерти.

Я поморщился, покачал головой:

– Вот почему и тащим всех колдунов и ведьм на костры. Сволочи!

Видя, как мы беседуем, забыв о налитых чашах, к нам подошел пышущий весельем сэр Клавдий, поклонился учтиво и едва не упал.

– Что, – спросил я едко, – снова о бабах?

– Ни в коем случае, – ответил он и рыгнул, вежливо прикрыв рот ладонью, – если ваша светлость желает без всякого боя уступить по блеску двору Его Величества.

Я спросил хмуро:

– А бабы при чем?

– Лучшее украшение любого дворца, – сказал он, – женщины. Они подобны драгоценным камням на одежде… а тех никогда не бывает слишком много. Как не бывают слишком красивыми.

– При моем дворе занимаются делом, – возразил я.

– А между делами, – заметил он вкрадчиво, – так хочется бросить усталый взор на что-нибудь красивое, чтобы глаза отдохнули после всматривания в карты и документы. Как уже немолодой человек, ваша светлость, скажу со всей точностью, что в домах, где есть красивые женщины, мы отдыхаем быстрее! А значит, и работаем лучше.

Я поморщился:

– Хочешь сказать, при дворе Кейдана работают лучше?

– При его дворе самые красивые женщины, – уточнил он. – Правда, в Ундерленды за ним последовали немногие…

Я рассматривал его исподлобья, чувствуя, что его доводы не такие уж и пустые.

– И что они будут делать? Обычно самые красивые и знатные служат у королевы фрейлинами. У нее свой двор, свои правила…

Он вздохнул.

– Не понимаю, чем вам так претит идея фаворитки. Это же не наложница! Мы у вас все – фавориты, потому что пользуемся вашим доверием. Одни бóльшие фавориты, другие – меньшие. Так и женщины. Одни больше нравятся, другие чуть меньше, но все равно они все фаворитки, раз в фаворе и допущены ко двору. И если вы так уж против кого-то одной, то предоставьте их самим себе! Увидите, скорее какая-нибудь станет управлять всеми…

Я сказал с интересом:

– Это идея. В самом деле любопытно. Хорошо! Я в этом не участвую, а вам даю добро.

Убив двух зайцев: отметившись на пиру и сытно пообедав, я решительно направился к гостевому домику. Если буду оттягивать до вечера, весь день сумею испортить…

Приставленный к гостям из Ватикана слуга отворил жутко скрипнувшую дверь. Навстречу пахнуло сыростью и затхлостью, из стен торчат рога подсвечников, красноватое пламя освещает каменную стены из грубых блоков, в дальнем конце подвального помещения на стене распятие в рост человека. Фигура Иисуса, ряд свечей перед ним у самых ног.

Все трое из Ватикана сидят за одним столом, рассматривая и передавая друг другу листки бумаги. Я сказал вежливо:

– Святые отцы, мне передали, что вы хотите меня видеть.

Кардинал поднял голову и посмотрел на меня, как офицер на призывном пункте смотрит на новобранца.

– И видеть, – подтвердил он, – и задать ряд вопросов.

Голос его прозвучал суховато, я решил не обращать внимание, кардинал, естественно, опасается попыток сблизиться с ним, а то и набиться в друзья ради каких-то выгод, по себе знаю, как это бывает.

Отец Габриэль указал на единственный стул по ту сторону стола. Он находился в двух шагах, я взял его за спинку и, поставив у стола, сел. По лицу отца Габриэля пробежала гримаса недовольства. Там, в отдалении, не в состоянии положить руки на стол, я был бы на обозрении, экспонированный и в какой-то мере не защищенный от взглядов удобно и надежно устроившихся за столом.

– Какие новости, святые отцы? – спросил я.

Кардинал ответил нехотя:

– Пока знакомимся с происходящим. Сравниваем с тем, что было. Проверяем работу священников под управлением отца Дитриха. Хотя и к вам появляются первые вопросы…

– Первые уже были, – напомнил я, не утерпев.

– То были еще не вопросы, – сказал он сухо.

– А что, осмелюсь спросить?

– Так, знакомство. А сейчас вот уже действительно вопросы…

– Например? – спросил я.

Нехорошее предчувствие кольнуло грудь, кардинал переложил с места на место бумаги, как мне показалось, совершенно бесцельно, словно давая самому себе время то ли собраться с мыслями, то ли поточнее сформулировать то неприятное, что решил сказать вслух.

– Пока выяснилось, – проговорил он, взгляд его из тусклого стал пронизывающим, – что вы, сэр Ричард, очень редко обращаетесь к Господу с молитвами.

Отец Габриэль уточнил:

– Ваше высокопреосвященство, вы очень смягчаете формулировки. На самом деле сэр Ричард вообще не был замечен за вознесением молитвы Господу.

Кардинал кивнул:

– Поправку принимаю. Что скажете на это обвинение, сэр Ричард?

Во мне начало ощетиниваться где-то глубоко внутри, но я чувствовал, как острые иглы начинают медленно пробиваться наружу.

– Это в самом деле обвинение? – осведомился я как можно сдержаннее.

– Скажем, – уточнил кардинал, – пока только выяснение обстоятельств. Может быть, предпочитаете молиться только наедине?

Я ощутил подвох, помощь со стороны этого человека больше похожа на ловушку.

– Молитва, – проговорил я, тщательно подбирая слова, – это просьба об аннулировании законов Вселенной, установленных Творцом, от лица единственного просителя, по его собственному признанию в той же молитве, недостойного. К сожалению, в нашем мире многие смотрят на Господа Бога как на слугу, который должен сделать за них всю грязную работу. И еще я одну истину понял за свою недолгую жизнь: чем ленивее и глупее человек, тем чаще он беспокоит Бога.

Они переглянулись, на лицах прелатов я видел откровенное недовольство и недоброжелательство. В глазах Габриэля я вообще прочел крупными буквами: сперва человек начинает молиться все меньше и меньше, а потом и Церковь ему не понадобится!

– А не гордыня ли вещает в вас, сэр Ричард? – спросил кардинал. – Как насчет левой щеки? Если вас ударят по правой, вы ее подставите?

Я хотел было сказать, что да, подставлю, а как же, кто же спорит с Евангелиями, но посмотрел на победоносное выражение на лицах всех троих, ответил зло:

– Если подставить вторую щеку, понадобится и третья.

Кардинал некоторое время сверлил меня взглядом, я чувствовал его режущую кромку, в самом деле чувствуется боль, сцепил зубы и терпел, уверяя себя, что мне только кажется, святые отцы тоже уставились в меня нехорошо, даже перестали двигаться, забыв про бумаги в руках.

Взгляд кардинала потерял остроту, словно его хозяину пришла другая мысль, я не успел перевести дыхание, как отец Габриэль произнес жутковато спокойно:

– Вы как-то заявили по прибытии, что вам явился светлый ангел.

– Да, – ответил я. – Он мне действительно явился.

Отец Габриэль с торжеством перевел взгляд с меня на кардинала:

– Ваше высокопреосвященство, какие еще могут быть доказательства непомерной гордыни этого человека?

Отец Раймон взглянул на меня с сочувствием, но промолчал, а кардинал проговорил снисходительно:

– В появление ангела я могу еще поверить… Но никто не может точно сказать, на чьей он стороне. Простой народ в своей дикости полагает, что свергнутые ангелы сразу потемнели, но это не так, как вы понимаете. Они потемнели в душах своих, еще когда задумали восстать против Господа, но с виду оставались все такими же светлыми, сияющими и сверкающими. Как остаются и сейчас.

Отец Габриэль сказал, разжевывая мне умности кардинала:

– Потому вы не в состоянии сказать точно, от Господа был тот ангел или от Сатаны.

– Могу, – возразил я. – Ангел Тьмы не станет славить имя Иисуса и не скажет, что Господь был прав.

Кардинал заметил:

– Тогда какой смысл в явлениях таких ангелов, если не скажут ничего нового?

Я покачал головой:

– Простите, ваше высокопреосвященство, но человек слаб, все мы нуждаемся в поощрениях. Пусть ангел просто похвалит, это уже немало. У человека из ничего прибывает сил и рвения.

Он поморщился:

– Однако я посоветовал бы вам впредь не… видеть во сне ангелов с посланиями. Лучше спите спокойно и крепко. Такие спорные видения оставьте духовным лицам.

– Хорошо, – ответил я покорно. – Не осмелюсь даже напоминать вашему преосвященству, что я, будучи паладином, тоже в какой-то мере духовное лицо. Однако вам виднее. Слушаю и повинуюсь святой Церкви. Что-то еще?

– Только один вопрос, – сказал кардинал. – Вы направляете войска в Брабант…

– …чтобы вторгнуться в Гандерсгейм, – добавил я. – И привести ту страну, погрязшую в грехах, в лоно святой, а местами и святейшей Церкви!

– Но есть ли в ваших войсках священники? – спросил он. – Что-то я о них не слышал. Кто вашим воинам разъясняет, за что они, возможно, отдадут вскоре жизни?

Я вздохнул, вот оно, начинается, сказал как можно более убедительно:

– Человек готов умереть за идею… но только при условии, что видит ее не слишком ясно!

Кардинал нахмурился:

– Что-то вы не то говорите.

– Идея не должна быть слишком конкретной, – сказал я убежденно. – В ней должна оставаться недоговоренность, расплывчатость! Она должна быть парящей высоко против солнца дивной синей птицей, иначе потеряется все очарование!

Он надолго задумался, но на лице осталось все то же неприязненное выражение.

– Хорошо, – сказал он, – на сегодня все. Идите, сэр Ричард.

Я поклонился со всем смирением:

– Счастливых снов, ваше высокопреосвященство.

Отец Габриэль не преминул сказать мне в спину со скрытым вызовом:

– Но завтра вызовем снова.

Глава 5

Я вышел в ночь из их домика злой и униженный. Эта сволочь последними словами ухитрилась еще больше испортить настроение. Сперва я даже обрадовался, разговор на этот раз получился совсем даже спокойный, без обвинений, в прошлый раз было куда хуже, а этот гад: ишь, вызовут! И кого? Меня, всесильного майордома, который самого короля загнал в чертову нору и заставил там трястись за свою шкуру!

Над головой темное небо с яркими звездами, но воздух чересчур переполнен вязкими и приторно-сладкими ароматами, душно и противно, на верхних веточках застыли сказочно яркие бабочки, по-южному огромные, непристойно цветные, цветы закрыли чашечки и свесили головки в ожидании утра. Некоторые выглядят настолько тяжелыми, что там внутри наверняка уснул толстый шмель или бронированный, как сэр Растер, майский жук.

Телохранители, намерившиеся было следовать за мной в мои покои, переглянулись и двинулись следом, когда я миновал парадный вход и вышел из сада.

Отец Дитрих все еще в соборе, кроме спевки набранного хора там идут отделочные работы, не останавливаясь и ночью, лучшие художники рисуют на своде и стенах сцены из Библии, ангелов и святых. В прошлый раз некто из местных гениев пытался изобразить и самого Господа в виде могучего величественного старца с седой бородой и мудрым взором, но отец Дитрих вовремя пресек, резко объяснив, что Господь везде и всюду, у него нет образа, и потому изображать его запрещено.

Я вовремя прикусил язык, что Микеланджело, или как его там, изображал, но то было время ересей, а здесь, слава Господу, все еще чисто и серьезно.

– Отец Дитрих, – сказал я, – не знаю, в самом ли деле вы рады гостям из Ватикана, хотя, на мой взгляд, проверкам никто не бывает рад? Меня они уже достают! Или им послали кляузу, где меня изобразили чертом?

Он посмотрел настолько чистыми и почти детскими глазами, что я подумал невольно: а ведь именно дети легче всего отправят другого на костер, взрослый же всегда найдет оправдание, ведь сам грешен…

– Сын мой, конечно же, кляузы отправляют! Для тебя это новость?

Я вздохнул:

– Да понимаю, только верить не хочется. Мне кажется, они все меня просто ненавидят. А это скажется на их объективности. Как вы сами их оцениваете?

Он подумал, ответил осторожно:

– Кардинал Эрнесто Мадзини обладает необыкновенными познаниями и умением их применить. У него живой, деятельный и ясный ум, он хитер, как сто тысяч лис, гибок во мнениях, обладает необыкновенной трудоспособностью, редким даром приспособления и неутомимой энергией.

Я пробормотал озадаченно:

– Ого, это немало…

– А еще, – добавил он со вздохом, – он обладает помимо всего необыкновенным властолюбием.

Я покачал головой:

– Может быть, такого не стоило допускать до кардинальской мантии?

– Почему?

– До папской слишком близко, – пояснил я. – Рукой подать.

Он пожал плечами:

– Не знаю. Плохо, когда властолюбием обладает человек грубый или тщеславный. Но кардинал Мадзини – преданный воин Церкви.

– Хорошо, – сказал я, – а прелат Габриэль?

Он ответил немедленно и без колебаний:

– Работник.

Я удивился:

– И все?

Он кивнул:

– Практически. Он обожает работу, он рожден и создан для нее. Он сам не знает пределов своего трудолюбия, потому что может заниматься чем-то сутками, забывая о еде, но его работоспособность не падает, а ум остается таким же свежим и ясным. Словом, звезд с неба не хватает, на самостоятельную работу неспособен, но как исполнитель… ему нет равных.

Я вздохнул:

– Завидую. Мне бы таких. Ну а третий, отец Раймон, – схоласт и начетчик, это я сам понял. Помнит наизусть не только всю Библию, но и все постановления Ватикана с момента основания святым Петром Церкви. И никогда ни на шаг не отходит от писаных правил. А кого заподозрит в вольном толковании, того сам потащит на костер.

Он усмехнулся:

– Резко, но отчасти справедливо. Отец Раймон очень строг, никакого отступничества не терпит. Он полагает, что все уже есть в Библии, ничего менять и добавлять не нужно, это могут делать только еретики.

От отца Дитриха вернулся еще больше угнетенный, а в залах дворца, несмотря на ночь, к удивлению, многолюдно, народ по-дикарски веселый. Я не сразу сообразил, что сегодня молодых красивых девушек стало вроде бы еще больше, чем вчера.

Вообще-то они начали появляться во дворце уже со второго дня, как я дал это самое добро. Я только удивлялся, как все споро, слаженно и с таким воодушевлением делается, столицу мои рыцари брали штурмом с меньшим азартом, чем проводят в жизнь не такое уж и обязательное начинание.

К концу недели этих красоток стало вдесятеро больше, держатся робко, приседают в поклонах так низко, что я не мог разглядеть их лиц, только нежные белые груди в низких вырезах платьев, нещадно сдавленные корсетами и так отчаянно пытающиеся спастись бегством только в одном разрешенном направлении, что хотелось этим штукам благородно помочь.

Мои лорды заметно повеселели, вот свиньи, а я-то думал, что только о Боге и цивилизации, хотя и сам, конечно, поневоле напрягал живот и выпрямлял спину, когда проходил мимо группы низко кланяющихся красоток. И, конечно, делал значительным лицо, не позволяя глазам поворачиваться в орбитах, цепляясь взглядом за особенно пышные, как сдобные булочки, формы.

Постепенно красавицы смелели, быстро уловили, или кто-то подсказал, что в Армландии женщины не склоняются в поклонах, а только почтительно приседают, и теперь я видел над привычными грудями милые мордочки, полные робости и любопытства, блестящие от возбуждения глаза.

Сейчас, проходя через тронный зал, с недоумением увидел, что рядом с моим креслом появилось почти такое же, тоже с высокой спинкой, гербовым зверем наверху, на сиденье небрежно брошена леопардовая шкура.

– Это что? – потребовал я.

Сэр Торрекс появился словно из ниоткуда, отрапортовал четко:

– Спите спокойно, сэр Ричард. Это только для особо торжественных случаев!

Я поинтересовался раздраженно:

– Каких?

– Некоторые гости, – пояснил он, – прибывают с женами. Пока вы заняты деловыми переговорами с мужчинами, кто-то же должен занять их жен? Пусть это делает кто-то достаточно высокого положения! А оно подчеркнуто тем, что кресло этой женщины рядом с вашим.

Я спросил с угрюмой подозрительностью:

– И что за женщина?

Он поклонился, пряча ехидную ухмылку:

– Вы же сказали, вам все равно. Уверяю, она наверняка будет лучшей.

– Нет уж, – сказал я решительно, – мало ли кого мне подсунете! Хоть здесь я выберу сам.

Он снова почтительно поклонился, уже совсем по-орифламски: низко, с приседом и с движениями ладонями, словно подбрасывает справа и слева воздушные шарики..

– Как скажете, ваша светлость…. Только, гм…

– Что? – прорычал я свирепо.

– Избавляться от такой, – сказал он, – вдруг вам разонравится, с вашим мягким рыцарским характером будет потруднее. А ту, которую мы навязали, мы и уберем.

Я подумал, сказал устало:

– Ладно, действуйте сами. Только не употребляйте этого ужасного слова.

– Какого, ваша светлость?

– Уберем, избавимся, замочим, зачистим…

Он вздрогнул:

– Мне страшно представить, ваша светлость, из каких вы жутких просто земель! Если даже такие простые и милые почти слова у вас означают… я даже представить не могу, что значат!

Я отмахнулся:

– Только держите ее от меня подальше. Я намерен и дальше блюсти свою чистоту и невинность как можно чаще. Так что двери моей спальни должны быть закрыты для бабс. Кроме тех, разумеется, кого приведу сам.

Он ушел, я запоздало подумал, что меня, такого хитрого и прожженного, каким считаю себя сам, переиграли снова. Красотку выберут, да, я в этом не совсем чистом деле вроде бы не испачкан так уж сильно, однако мне могут подсунуть такую, что уже дала согласие работать на некую вражескую державу или какой-то оппозиционный лагерь в королевстве.

Подробная карта Орифламме совсем не подробная, просто не понимаю, как они с такими вообще находят дорогу. А рудники вообще не обозначены, зато королевские дворцы занимают пятую часть всего пространства: летние, зимние, в горах… Только на берегу моря, что напрашивалось бы в первую очередь, нет.

– Ничего, – прорычал я, – собьем рога и пиратам. Черт, да тут и дороги нет… или вот эти прямые линии и есть они самые? Но таких нигде не бывает…

Снова заснул под утро, уже и сам ощутил себя крупным государственным деятелем, что в самом деле проводит вечера и ночи у карты, а не только прикидывается отцом народов.

Постель слишком огромна и роскошна, чтобы вот так одному, в голову полезли всякие мысли, а когда засыпал и контроль ослабел, они вообще разыгрались, разыгрались… Слуги, убирая постель, точно разнесут слушок, что их повелителю просто срочно нужна женщина.

Поспать удалось пару часов, разбудил гомон, крики ослов и рев верблюдов, звон посуды и вопли водоносов. Пора бы уже и привыкнуть, но то ли я слишком нежный, в поэты податься, что ли, то ли чересчур нервный… или же просто мне хватает этих часов, а дальше только лежать и тупо смотреть в потолок?

Моя кровать отделена от огромного мира спальни всего лишь шелковым пологом, а от высокого свода – роскошным балдахином. Даже не склонные к боязни открытого пространства люди чувствуют себя неуютно, если кровать стоит посреди большого зала, всем для сна нужна норка, вот и отгораживаем хотя бы шторами, а по ту сторону уже сопят, пришли пораньше, чертовы туалетные помощники.

Слышно, как тихонько чешут языками, но если прислушаться, то не о великих стройках, гады, а все о бабах и о том, кого из знатных дам выберут для сидения рядом с майордомом. Нет уж, нет уж. От двух принцесс ушел я, третья ушла от меня. Пора кончать принцесничать тому, у кого лучше получается с прачками, служанками да деревенскими ведьмами. Даже с троллихой было, стыдно и приятно вспомнить о своей крутости.

Я шумно потянулся, за шелковыми занавесями сразу началось бурное шевеление, сморкание, задвигались стулья, зашаркали подошвы.

Я откинул занавеску, в большой зале спальни все чинно поклонились. Никого не коробит ситуация, когда стою без штанов перед тщательно одетыми и нафранченными важными вельможами, только я один дурью и комплексами маюсь…

– Доброе утро, – сказал я как можно более твердым и уверенным голосом. Как хорошо, что еще царствует маскулизм, а то перед одетыми женщинами как-то не того бы. – Надеюсь, и день будет добрым!

Сэр Жерар Макдугал вежливо поклонился:

– Под вашим руководством, сэр Ричард.

– Я вам наруковожу, – пригрозил я. – Что, опять умываться?.. Я ж вчера мылся! Ладно-ладно, это во сне приснилось, что в славное время Средневековья мылись редко…

Потом меня расчесывали, одевали, расправляли складочки и чуть ли не под руки повели из спальни. Я недовольно повел плечами, тут же вокруг меня образовалось пространство, и дальше я шел как бы в пузыре, когда за его невидимыми стенками толчея, а я вот один, словно гриппозный.

Завтрак я велел подать в кабинет, где с головой погрузился в текучку, ел, что подают, только кофе наливал почаще, через пару часов уже перестал соображать, что делаю, какой-то вообще фигней занимаюсь, со злостью отодвинул кресло и покинул кабинет властной походкой, чтобы сэр Жерар не решился напомнить о неотложных и еще о неотлагательных делах, а также о работе чрезвычайной важности и необыкновенной срочности.