Текст книги "Тамерлан. Потрясатель вселенной"

Автор книги: Гарольд Лэмб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Разведчики столкнулись с арьергардом Тохтамыша. Но не с его основными силами. У ордынцев были более свежие лошади, больше продовольствия и последняя хитрость в запасе.

Пока арьергард ежедневно схватывался с разведчиками Тимура, Орда шла на север. Теперь она была не в силах оторваться от тимурова войска, но могла держаться впереди, истребляя всю дичь по мере того, как удалялась от населенных местностей в землю теней. .Буковые и дубовые рощи сменились хвойными лесами.

Воинов Тимура мучил голод и угнетала мысль о трех племенных вождях, изрубленных со множеством людей ордынцами. Они знали, что теперь предстоит сражаться не на жизнь, а на смерть. Однако непоколебимо верили в своего эмира.

Потом пошел снег с дождем – хотя была середина июня. Шесть дней оба войска провели в шатрах. Тимур вышел в поле первым. Два тумена Омар-Шейха шли в авангарде, уничтожая сторожевые отряды Золотой Орды. Тимур двигался ускоренным маршем и к концу седьмого дня впервые увидел украшенные рогами знамена, большие стада, куполообразные юрты и скопления своего противника. Его тумены уже находились в боевых порядках, требовалось только отдать приказ. И эмир приказал спешиться, разбить лагерь и

приготовить из всей оставшейся провизии обильную

еду.

Длившийся восемнадцать недель путь почти в тысячу восемьсот миль был окончен. На расстоянии полумили Орда сосредоточилась перед боем, отведя телеги в тыл. Теперь ни то, ни другое войско не могло оторваться от противника – ни один из двух скрестивших клинки всадников не смог бы повернуть назад. Ордынцы изумились, видя, как воины Тимура преспокойно разбивают лагерь, словно не замечая их; но Тимуру требовалось дать отдых коням и подкрепить людей.

Его сторожевые охранения были бдительны, и он не разрешал зажигать огня после наступления темноты; но совета в последний час не устраивал. Беки из личной свиты спали на коврах вокруг него, гонцы с конями стояли у входа вместе со стражей. Облаченный в доспехи Тимур сидел при свете коптилки, проводя часы с миниатюрными воинами на шахматной доске, изредка погружался в дрему.

Все приготовления были завершены – войско выстроилось семью корпусами, как зачастую в походе. У левого крыла были авангард и основные силы, то же самое в центре; позади центра Тимур стоял с отрядами своих телохранителей и отборных воинов. Занимала центр самая слабая часть войска, зато на правом крыле под номинальным командованием Мираншаха, младшего сына Тимура, были выдающиеся военачальники, предводители тяжелой конницы. Там же находились и берсерки, братство искателей смерти, Шейх-Али-бага-тур и остальные тулу багатуры, «безумно отважные».

И сильному правому крылу Тимур поручил начать на рассвете бой. Седовласый Сайфуддин повел пять тысяч всадников в неудержимую атаку под клич «Дар у гар» – «Тесни и убивай!».

Развернутый строй Тохтамыша изогнулся полумесяцем, его крылья охватили тимуровы фланги. Левое крыло Орды повернуло и устремилось на Сайфуддина. Даже звуки семифутовых труб и больших литавр не могли донестись сквозь шум битвы от шатра Тимура до отстоявших на две мили флангов. Там, где Тимур не мог появиться сам, войсками руководили темники.

На помощь Сайфуддину пришли другие корпуса, и весь правый фланг галопом понесся вперед, осыпая противника стрелами²⁷. Под ударом тяжелой конницы Орда попятилась. Тимур приказал центру двигаться вперед на поддержку Мираншаху.

Что происходило в центре – непонятно. Два сошедшихся войска запрудили всю равнину и бурлили в сумятице битвы, всадники разили друг друга под дождем смертоносных стрел. Раненые упорно держались в седлах; умирающие не выпускали оружия. Пощады никто не ждал – воины сражались, пока не истекали кровью и не падали с седел под копыта коней, где оказывались втоптанными в мягкую землю.

На левом фланге воины Тимура под натиском превосходящих сил отступали; сульдузы были рассеяны и разбиты; Омар-Шейх все еще защищал свое знамя. Тохта-мыш устремился туда и пробился в тыл тимурову центру.

Тимур, следуя за наступающим центром, увидел слева от себя украшенные рогами знамена.

Он повернул со своим резервом обратно и врезался во фланг Тохтамышу. Под этим внезапным ударом, видя над блестящими шлемами стражи Тимура приближающееся знамя с конским хвостом, хан понял, что конец близок. Вместе с находившейся подле него свитой он повернул коня, выбрался из боя и, совершенно не думая о тысячах воинов на поле битвы, поскакал на запад. Наперегонки с призраком смерти.

И после его бегства большое, украшенное рогами знамя пало.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

МОСКВА

Войско Тимура двигалось неторопливо. Оно захватило ордынский лагерь и уже не нуждалось ни в лошадях, ни в продовольствии. Семь туменов из десяти пустились преследовать беглецов – когда знамя пало, военачальники Золотой Орды со своими воинами устремились в бегство. На волжском берегу множество их легло костьми под саблями Тимуровой конницы. Хроника сообщает, что во время битвы и бегства погибло около ста тысяч ордынцев; так это или нет, бойня была громадной.

Снова была устроена облавная охота, но на сей раз для прочесывания местности по обоим берегам Волги в поисках добычи. Войско двигалось к теплому югу, собирая стада коров, овец и верблюдов, умножая конские табуны. Воины собирали с полей созревшую пшеницу, искали в каждой деревне красивых девушек и мальчиков. Проходя по Руси, они обнаружили богатства, повергшие их в изумление – слитки золота и серебра, шкурки белых горностаев и черных соболей – больше, чем было необходимо каждому воину и его детям до конца жизни²⁸.

Теперь у воинов были тюки тонких тканей, шкур черно-бурых лисиц и горностаев, гурты некованых жеребят. Все награбили даже больше, чем могли увезти, и многое пришлось бросить. Тумены опять объединились в южных степях, и Тимур разрешил устроить недельное празднество.

Место очень понравилось воинам – высокая трава, в которой шелестел теплый ветер, плеск громадной реки. Туманы кончились, под сияющей луной была видна каждая травинка, тучи, проплывавшие над этим морем трав, отбрасывали тени.

Гудение ночных насекомых, мягкий шелест крыльев пролетающих птиц, теплый запах земли превращали праздность в отраду, и Тимур не тревожил воинов. Он сидел с военачальниками в отбитом у Тохтамыша павильоне, шелковом, с позолоченными столбами. Шелковый пол был обрызган розовой водой, пленники подавали туда полководцам явства.

Тимур и его гости позвали в павильон музыкантов с двухструнными дутарами и лютнями, слушали песню о своих подвигах – она называлась «Сказание о покорении пустыни». Но когда убрали еду, и настал черед вина, музыка изменилась. Она стала тише, состояла из негромкого бренчания дутара и переливов флейт.

Победителям подавали в золотых чашах мед, вино из сока финиковой пальмы и арак. Чаши приносили плен-ницы-ордынки, выбранные за красивые лица и стройные фигуры. Как велось, их заставили раздеться, распустить по плечам черные волосы. И они пели свои любовные песни, потом военачальники вывели пленниц и овладели ими, не спрашивал их согласия.

Когда празднества у Волги кончились, Тимур приказал войску следовать за ним под командованием Сей-фуддина, а сам спешно вернулся в Самарканд. Жители, не имевшие о нем вестей много месяцев, ликующе высыпали приветствовать его. Угроза нашествия миновала, и с того года Самарканд стали называть «Защищенным».

Памятник Тамерлану в Ташкенте

Тимур предоставил Тохтамыша его судьбе, а северную часть владений Золотой Орды – милости Аллаха. Правда, он выбрал знатного монгола в ханы покоренных земель. Но это было просто-напросто пустым жестом правителя. И в результате Тохтамыш возвратился.

Мы находим его три года спустя совершающим набеги на тимуровы границы, проходившие теперь к северу от Каспия. Тимур в раздражении написал ему:

«Какой демон вселился в тебя, что ты не можешь оставаться в своих пределах? Забыл нашу последнюю войну? Ты знаешь историю моих побед, знаешь, что мир или война для меня все едино. Ты испытал и мою дружбу, и мою вражду. Выбери между ними и сообщи мне о своем выборе».

Непреклонный Тохтамыш снова попытал счастья в битве, и Тимур никогда не был так близок к поражению. Мы видим его мельком отрезанным с несколькими людьми от войска, со сломанной саблей, теснимым так сильно, что воины спешились и окружили кольцом своего эмира, затем один из воинов по имени Нураддин подогнал три неприятельские телеги, сделал из них барьер, и Тимур защищался, пока не подоспела подмога. Его сын Мираншах и замечательный темник Сейфуддин в этой битве были ранены.

Но окончилась битва разгромом Золотой Орды. Тохтамыш бежал в северные леса; его отряды рассеялись – ушли целиком в Крым, в Адрианополь, даже в Венгрию. Многие присоединились к войску Тимура.

Страшной была судьба огромного Сарая на Волге. На сей раз Тимур не щадил городов. Он вернулся по собственным следам, выгнал жителей погибать на январском холоде и превратил деревянные постройки в пылающий факел. Взял штурмом Астрахань в устье Волги – по преданию, она была защищена поверх каменных ледяными стенами. Напомнив защитникам, что они должны поплатиться жизнью за сожжение бухарского дворца, он предал их всех мечу, а правителя города сунул под волжский лед.

У Москвы были основания встревожиться, когда знамена Тимура двинулись вверх по Дону. Русский великий князь выступил навстречу ему с войском, мало надеясь на успех. И отправил митрополита во Владимир за древней иконой Пресвятой Девы. Когда торжественное шествие с образом приблизилось к Москве, люди встретили его, стоя по обе стороны дороги на коленях и взывая:

– Матерь Божия, спаси землю Русскую!

И этой иконе русские приписывают свое избавление. Потому что Тимур повернул обратно на Дон²⁹. Истинной причины этого никто не знает. К выгоде Москвы он уничтожил европейские поселения на Азовском море. Воины венецианцев, генуэзцев, каталонцев, басков пали под татарской саблей, и над портами, где сажали на суда невольников, над торговыми пунктами взвился красный петух – огонь.

Под серым небом, под зимним солнцем Тимур шествовал по руинам монгольской империи. Это были сумерки Золотой Орды, которой правили потомки Лжу-чи – конец ясы Чингисхана. Монголы оставались властителями только в пустыне Гоби и в северных лесах.

Покидая север в последний раз, Тимур решил совершить обход Каспия, открыть путь через Кавказские горы.

С новым прибавлением к своему войску – кипчаками, людьми пустыни, и карлуками, обитателями снегов – он пошел ущельями и поросшими лесом кручами, оказавшимися непреодолимыми для всех других войск. По ходу движения приходилось прокладывать дорогу и штурмовать горные гнезда воинственных грузин, которые противились его прохождению с присущим им мужеством.

Путь занял целое лето, так как Тимур призвал своих людей совершить то, что казалось свыше человеческих сил. В одном месте лес – громадные ели, высившиеся над более низкой порослью, стволы упавших великанов среди сплетений лиан и папоротника – был до того густым, что не пропускал ветер, и лучи солнца редко где достигали земли. В нем нужно было прокладывать просеку.

Поблизости горцы укрепились в месте, казавшемся неприступным. Это была скала, со всех сторон обрывистая и такая высокая, что при взгляде на ее вершину у татар кружились головы и стрелы до нее не долетали. Но Тимур отказался обходить ее – оставлять крепость на своей новой дороге.

Он приказал бадахшанцам посмотреть, нельзя ли туда как-то вскарабкаться. Бадахшанцы родились в горах и охотились на архаров в таких же утесах. Они пошли по расщелине и вернулись к Тимуру с неудачей. Но эмир не хотел уходить. Он осмотрел это место с другой скалы и приказал делать лестницы.

Лестницы приставили к трехсотфутовому утесу при помощи веревок, опущенных с самых высоких деревьев. Верхушки лестниц достигли промежуточного уступа, оттуда татары подняли их к следующему. Они помогали веревками подниматься друг другу – но кое-кого защитники сбивали камнями.

Несколько татар поднялось на выступ, откуда они могли обстреливать вершину из луков, и когда другие тоже нашли опору на утесе, грузины сдались.

Таким образом войско пробиралось к протяженным долинам, ведущим к морю. На его пути встал Эльбрус, хребет, представляющий собой границу Северной Персии, с такими же крепостями, как в Грузии. Одну за другой Тимур призывал их сдаться и щадил сдавшихся.

В предании сохранилась осада двух крепостей – Ка-лат и Такрит. Первая находилась на плоской вершине с родниками и пастбищами. Гора вздымалась из ущелий, поэтому разместить под ней войско было невозможно. Ущелья оказались непроходимыми, утесы неприступными, вершина недосягаемой. Впоследствии Надир-шах хранил там сокровища.

После неудачного штурма Тимур разместил отряды своих воинов во всех ущельях и продолжал попытки. В конце концов спуститься защитников вынудила эпидемия, крепость была занята, ее ворота и ходы восстановили для будущего.

Другая крепость, Такрит, стояла на сплошной скале фасадом к реке Тигр. Она принадлежала независимому племени, безнаказанно грабившему на дорогах. Взять ее штурмом никому не удавалось.

Когда подошел Тимур, вожди племени решили не сдавать ему крепости. Все ведущие вверх дороги были завалены камнями, переслоенными быстро сохнущей известью.

Барабаны татар немедленно пробили атаку. Внешние сооружения у подножия скалы были взяты довольно быстро, и защитники скрылись в крепости. Инженеры Тимура принялись строить камнеметы. Их установили на высоких сваях. Эти баллисты были способны метать камни через стену, и одна за другой крыши построек были разрушены.

Но этот обстрел не особенно беспокоил защитников. На той высоте камни не могли разрушить толстой стены. На третью ночь отряд под командованием некоего Саида-Хожи поднялся к башне одного из наружных бастионов и захватил ее, но подступиться к стене не смог.

Под прикрытием временного навеса из бревен татарские инженеры и камнебои принялись возводить прикрытия, и в конце концов воины смогли стоять во весь рост у основания стены.

Участки ее были распределены между туменами, и семьдесят две тысячи человек принялись долбить скалу ломами и кувалдами.

Воины работали посменно, круглые сутки. Каждый тумен пробил двадцатифутовый туннель, подпирая своды по мере продвижения деревянными опорами.

Осажденных встревожили эти работы, и они послали дары татарскому эмиру. Но Тимур сказал, что их вождь, Гассан Такритский, должен выйти и сдаться. Гассан счел это для себя неподобающим.

Поэтому большие литавры пробили штурм, опоры в одном туннеле облили маслом, обложили хворостом и подожгли. Толстые бревна сгорели, и часть стены обрушилась, увлекая с собой вниз многих защитников. Татары бросились вперед по ее обломкам, но встретили отчаянное сопротивление. Тимур приказал поджечь опоры в других туннелях, и вокруг обреченной крепости заклубился черный дым.

Когда появились новые проломы, воины в крепких доспехах ринулись сквозь них в атаку, и такритцы бросились бежать вверх по склону из полуразрушенной крепости. За ними устремились в погоню, связанного по рукам и ногам Гассана сволокли вниз. Обывателей отделили от бойцов и помиловали, но защитников Такрита разделили между татарами и предали смерти.

Их всех обезглавили, из голов возвели, скрепляя их речной глиной, две пирамидальные башни³⁰. На их каменном основании написали: «Вот судьба беззаконни-ков и злодеев». Хотя можно было бы написать и правду: «Вот судьба тех, кто противится воле Тимура». Развалины стены были оставлены, днем люди приезжали глазеть на дело рук эмира и свидетельство его могущества. Однако ночью там никто не появлялся, ходили слухи, что на вершинах башен из черепов загораются призрачные огни, и с наступлением темноты в окрестностях Такрита появлялись только дикие свиньи.

Тимур взял неприступный Такрит за семнадцать дней.

Он был властелином севера, Аральского и Каспийского морей, горного района Персии и Кавказа, по его землям проходило две тысячи двести миль большой хорасанской дороги. Четырнадцать городов – от Ниша-пура до Алмалыка – платило ему дань.

Но за это было положено немало жизней. Совет эмиров поредел: братство багатуров уменьшилось. Хитаи-багатур пал в снегах на реке Сыр. Шейх-Али-багатура, запустившего своим шлемом в Золотую Орду, предательски заколол ножом туркменский лазутчик. И Омар-Шейх, второй сын Тимура, был сражен стрелой на Кавказе. Смерть, чудесным образом щадившая победоносного эмира, лишила его еще одного отпрыска.

Узнав о судьбе Омар-Шейха, Тимур не выказал никаких чувств.

– Аллах дал, Аллах взял, – сказал он и отдал приказ возвращаться в Самарканд.

По пути эмир остановился в Ак-Сарае, уже полностью отделанном белом дворце на лугу возле Зеленого Города. Здесь какое-то время он отдыхал в тишине, не желая видеть никого из придворных.

Он осмотрел мавзолей, построенный для Джеханга-ра, своего первенца, и велел расширить его для тела Омар-Шейха. В последние года Тимур стал более молчаливым, более склонным к размышлениям над шахматной доской, и проводил в Самарканде меньше времени, чем прежде. О своих планах эмир не говорил никому, но вскоре после гибели Омар-Шейха отправился совершать первое из своих обширных завоеваний.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

СОУЧАСТНИКИ КУТЕЖЕЙ

Победоносный татарский эмир до сих пор не обращал взора на юг. Лежащая за Гиндукушем Индия интересовала его только в торговом отношении. И ряд соленых пустынь отделял его земли от Ирана.

Иран представлял собой арену почти рухнувшего величия. На мраморных тронах покойников, в свое время столпов ислама, сидели коварные, пристрастившиеся к вину правители – шакалы в логове львов.

Нагие паломники, иссушающие себя под солнцем, – дервиши, кружащиеся под бой бубнов, но не забывающие о монетах, бросаемых в чашу для подаяний, знать, разъезжающая на мулах под пологом, который держат рабы. Очень часто шелковые молитвенные коврики бывали пропитаны вином, а седые бороды покрывали пятна от сока конопли и белены³¹.

Это была рыхлая, покрытая пылью земля, земля несравненной красоты, когда полная луна всходила над огражденными садами, и мерзости, когда горячий ветер из пустыни сотрясал кроны тенистых деревьев. На ней торчало в небо множество колонн, оставшихся от Пер-сеполиса³², лежали полы из желтого мрамора, на которых плясали невольницы Семирамиды.

Хафиз, поэт из Шираза, говорил, что в этой стране живут несравненные музыканты, так как лишь несравненный музыкант может исполнять мелодию, под которую пляшут и пьяные, и трезвые.

Иран (Персия) слишком долго коснел в благополучии. Богачи были подозрительными, бедняки – заносчивыми. Шах выкалывал сыновьям глаза и, улыбаясь при вести о смерти брата, говорил, что наконец они действительно разделили землю – он наверху, брат под ней. Здесь, писал один сатирик, глупец – баловень судьбы, а ученому не хватает ума заработать на пропитание, достойной женщиной считается та, у которой много любовников, а нестоящей, у которой мало.

Здесь суфии во власяницах вели разговоры о мистицизме с поэтами. И здесь мы находим саки, соучастников кутежей.

Шуты, краснобаи, жонглеры словами и фразами, нищие в шелках – такие вот люди участвовали в кутежах правителей. Правда, в их числе были и вдохновенные поэты. Эти любящие наслаждения персы воздавали должное запретной дочери Гроздьев и больше любили петь о подвигах, чем надевать доспехи.

В руках у нас то чаша, то Коран,

То проповедь нам ближе, то обман,

Так и живем в подлунном нашем мире Полугяуров, полумусульман³³.

Они могли побить камнями насмешника над их религией и, тем не менее, вести за чашей разговоры с бессмысленности веры. Они были греками Азии, сибаритами, но могли вдруг превратиться в фанатиков. Татар ненавидели и называли их нечестивыми.

Покровитель Хафиза, покойный шах, был слишком пристрастен к ширазским винам, развлечениям, красавицам и празднествам. Незадолго до смерти он вспомнил, что клялся заключить с Тимуром союз. Устроил торжественные приготовления к собственным похоронам, – наблюдал за шитьем савана и строительством гробницы. А для Тимура, которого не видел в глаза, диктовал в промежутках письмо, впечатляюще разглагольствуя о своей близкой смерти:

«Великим людям ведомо, что этот мир не что иное, как театр непостоянства. Ученые не предаются пустякам – а также преходящим удовольствиям и соблазнам – так как знают о недолговечности всего сущего...

Что касается договора между нами* никогда не помышляя нарушить его, я смотрю на обретение этой Царственной Дружбы как на великое завоевание и больше всего хочу – позволю себе сказать – держать в руке этот договор с тобой в Судный день, чтобы ты не упрекнул меня в нарушении слова...

Ныне я призываюсь на суд Верховного Повелителя Вселенной и благодарю Великого Создателя, что не совершил ничего, вызывающего угрызения совести – несмотря на проступки и грехи, неотделимые от жизни и порочной природы человека, – и вкусил всех удовольствий, каких только мог ожидать за пятьдесят три года пребывания на земле...

Словом, я умираю, как жил, и отрекся от всей суеты этого миря. Молю Аллаха ниспослать свое благословение этому властелину (Тимуру), мудрому, как Соломон, и великому, как Александр. Хотя нет никакой необходимости расхваливать тебе моего любимого отпрыска Зайн-аль-Абайдина – Аллах даст ему долгую жизнь под сенью твоего покровительства – я оставляю его на попечение Аллаха и твоего Величества. Могу ли я сомневаться, что ты будешь соблюдать этот договор?

Еще прошу тебя прочесть последнюю молитву по своему верному другу, который счастлив уйти из этой жизни в дружбе с тобой, может, по молитве такого великого и удачливого правителя Аллах смилуется надо мной и даст мне место среди святых. Прошу твое Величество исполнить это как мою последнюю волю, за что ты дашь ответ, представ перед Всевышним».

Кажется, такое же письмо с такими же подарками было отправлено багдадскому султану. Персидский шах, когда настал его час, умер, и десять наследников начали драться за части его владений. Один захватил Исфаган, другой Фарс, третий Шираз, и так далее. Они вели себя как монархи; некоторые чеканили свою монету, но все повысили налоги и цапались за то, чего еще не захватили. Наследники происходили из рода Музаффаров и придали новый смысл поговорке: ненавидеть, как родственники.

Потом в тысяча триста восемьдесят шестом году, когда подвинутое зимней дымкой солнце приглушало блеск пустынной равнины, с севера появился Тимур. Его сопровождали семь испытанных, ехавших как на прогулке туменов. Воинов поразило великолепие первого города, Исфагана – его куполов, затененных сводами улиц, базаров на мостах. Побывавший там до них Ибн Баттута писал об этом величественном городе: «Мы ехали среди садов, ручьев и красивых деревень с тянущимися вдоль дороги голубятнями. Это очень большой, радующий глаз город, правда, страдающий от войн между религиозными сектами. Мы нашли там великолепные абрикосы, дыни и айву, из которой варят варенье, как у нас в Африке из фиг. Жители Исфагана статные; кожа у них светлая, и они пользуются румянами. Они дружелюбные и стараются превзойти один другого в задаваемых пирах. Надо сказать, приглашают вас исфаганцы

отведать молока и хлеба, однако на их покрытых шелком блюдах вы найдете замечательные сладости».

Тимур подошел к Исфагану готовым к войне, но без желания начинать ее. Эмир помнил просьбу покойного шаха, но был возмущен, что Музаффары безо всякой причины содержали под стражей его посла. Он несколько лет следил за их раздорами и решил отправиться туда, пополнить свою казну.

Его вышли приветствовать исфаганскпе вельможи во главе с дядей Зайн-аль-Абайдина. Получив подарки, они сели на ковер эмира, и началось обсуждение судьбы Исфагана.

– Если будет уплачен выкуп, – сказал Тимур, отметя завесу учтивости, – людям будет дарована жизнь, а город избавлен от разграбления.

Соглашение о выкупе было достигнуто – Музаффары прекрасно отдавали себе отчет, что войско такой численности не отправится за тысячу миль, дабы возвращаться с пустыми руками. Они попросили прислать для получения денег уполномоченных, и от каждой тысячи в каждый квартал города отправились беки. Во главе их был темник одного из туменов.

На другой день Тимур совершил торжественный въезд в город, проехал с пышностью по главной улице и вернулся в свой лагерь, поставив стражу у городских ворот.

Все шло благополучно до злосчастного вечера. Семьдесят тысяч воинов около двух месяцев шли, не видя никаких развлечений, и теперь жадно поглядывали на огни Исфагана. Те, кто был расквартирован в городе, слонялись по базарам, и многие их товарищи в лагере выдумывали причины отправиться туда. Все больше и больше татарских воинов просачивалось в город, в духаны.

О том, что последовало за этим, повествуется по-разному. Похоже, самые буйные персы объединились под предводительством кузнеца. Ударил барабан, и послышался крик – призывный возглас ислама:

– Эй, мусульмане!

Люди вышли из домов, на улицах образовались толпы. Между ними и до сих пор мирными татарскими воинами сразу же началось сражение. В одних кварталах уполномоченных Тимура защитили более здравомыслящие жители, в других они были перебиты.

Начав кровопролитие, толпа не могла остановиться. Очистив от татар улицы, она набросилась на стражников у ворот, изрубила их в куски и заперла ворота.

Узнав об этом наутро, Тимур пришел в лютое бешенство. Погибло около трех тысяч татар, в том числе один любимый военачальник и сын Шейх-Али-багату-ра. Он приказал немедленно идти приступом на стены. Персидские вельможи в его лагере пытались выступить посредниками, но остались неуслышанными. Поигравшей в войну толпе теперь предстояло обороняться.

Однако татары взяли ворота штурмом, и Тимур устроил резню, велев каждому из своих воинов принести голову перса. Те кварталы города, которые не присоединились к мятежу, оставили в покое, были предприняты попытки защитить почтенных людей, духовных и светских. Горожан выискивали повсюду. Бойня длилась целый день, а тех несчастных, что бежали в темноте через стены, наутро преследовали по следам на снегу и рубили.

Многие воины, не желавшие принимать участие в этой резне, покупали головы у других. Хроника сооб-6 – 8240 Гарольл

щает, что вначале за голову просили двадцать динаров, затем, когда они появились почти у всех, голова стала стоить полдинара, а дотом вообще ничего. Эти зловещие трофеи сперва разложили на городских стенах, потом из них построили башни на главных улицах.

Таким образом погибло семьдесят тысяч исфаганцев, если не больше. Заранее это побоище не планировалось. Тимур был вынужден отомстить за смерть своих людей; но столь жестокой мести никто не мог предвидеть. Испуганные музаффарские правители притихли и сдались – все, кроме скрывшегося в горах Мансура.

Шираз и остальные провинции уплатили выкуп беспрекословно; имя Тимура упоминали в кутбе, или публичной молитве, за правителя, и он дал каждому музаф-фариду властные полномочия, скрепленные тамгой, или красным отпечатком ладони. Теперь они были его управителями, он их владыкой. В сущности, иранские земли принадлежали им, но по его милости. Он знал, что иранцы обложены слишком тяжелым налогом, и снизил его.

А в Ширазе, гласит предание, эмир велел привести к себе Хафиза, прославленного поэта, персидский лирик предстал перед завоевателем в рубище, символизирующем нищету.

– Ты написал стихи, – сурово спросил Тимур, – звучащие так:

«Дам тюрчанке из Шираза Самарканд,

а если надо – Бухару!

А в благодарность жажду родинки и взгляда?»³⁴

– О повелитель царей, – ответил поэт, – это мои стихи.

– Самарканд я взял саблей, – неторопливо заговорил Тимур, – после долгих лет борьбы; теперь свожу туда великолепные украшения из других городов. Как же ты отдашь его какой-то ширазской девке?

Хафиз заколебался, потом улыбнулся.

– О эмир, смотри, в какое жалкое состояние я впал из-за этого мотовства.

Находчивый ответ понравился Тимуру, и он отпустил от себя Хафиза более богатым.

В Самарканд с Тимуром отправился не один из иранских поэтов. Но южные саки досадили ему. Мираншах, его третий сын, был всегда своевольником, пьяницей и маловером – в минуту опасности довольно храбрым, но чрезмерно жестоким. Лишь в войске, под началом Тимура, он держал себя в рамках.

Со временем Тимур отдал в управление Мираншаху прикаспийские земли, однако через год, возвратясь из похода в Индию, узнал, что его сын почти безумен. Татарские беки доложили о его сумасшедших выходках в больших городах – разбрасывании сокровищ из окон толпе, попойках в мечетях. Объяснили, что Мираншах перенес падение с лошади и вскоре после этого начал говорить: «Я сын повелителя мира. Неужели мне нечем тоже оставить по себе память?»

И стал отдавать приказы сносить дворцы и приюты в Тебризе и Султанин. Слово Тимурова сына являлось для татар непреложным законом, и начались разрушения, за ними последовали еще более дикие капризы. По его распоряжению останки знаменитого персидского философа вырыли из могилы и перезахоронили на еврейском кладбище. Разум Мираншаха был помрачен огнем вина и ядом наркотиков.

– Нет, – сказали беки, – его поразил Аллах – ведь он при падении с коня ударился головой о землю.

Когда они ушли, к воротам тимурова дворца подошла женщина. Без сопровождающих, под вуалью, в темной одежде. Но одно лишь произнесенное шепотом слово открыло ей двери, заставило стражников почтительно склониться, а смотрителя дворца поспешить к Тимуру.

– Тебя хочет видеть ханская дочь, – сказал смотритель, – с глазу на глаз.

В таком виде к Тимуру явилась Хан-Заде – вдова его первенца, Джехангира. Она поспешила в его покои и с нетерпением ждала, когда все уйдут. Черные траурные одежды подчеркивали красоту ее лица, когда, отбросив вуаль, она бросилась ему в ноги.

– О эмир эмиров, – воскликнула она, – я приехала из города твоего сына, Мираншаха.

Она, хитростью спасавшая родственников, которых давно уже разметала татарская буря, дерзко говорила с завоевателем. В голосе ее звучало торжество, которого она не осмеливалась выражать в словах. Со своими приближенными и собственным двором она поселилась в одном из городов Мираншаха. Увещевала Тимурова сына, когда его безумный нрав стал пагубным. Несмотря на сопротивление ее приближенных, Мираншах взял Хан-Заде в свой дом. Насытил ее красотой свою безумную страсть. А потом стал осыпать вдову брата незаслуженными упреками.

– Эмир Тимур, – воскликнула она, – у тебя я ищу защиты и царского правосудия!

Мужа Хан-Заде не было в живых – Тимур любил его и видел в нем своего преемника. По закону татар трон теперь должен был перейти Мираншаху, старшему из оставшихся в живых сыновей. Со времен степных ханов было заведено, что первые четыре сына правителя должны стать его наследниками. Джехангир и Омар-Шейх лежали в могиле, оставались Мираншах и самый младший, Шахрух, сын Сарай-Мульк-ханым. Но Шахрух был немногим старше детей Хан-Заде – рожденных от Джехангира. И не походил на своих братьев, был кротким и любил книги больше борьбы за власть.