Текст книги "Тюльпан"

Автор книги: Гари Ромен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

VII
История Сэмми Подметки

Многочисленные ганди продолжали являться всюду, особенно в бедных кварталах города. Но серьезно конкурировать с Тюльпаном они не могли, будучи, по большей части, лишь жалкими самозванцами без широты жеста и дерзости воображения. Они приходили и уходили быстро, словно земные ночи, и не оставляли следа, рассеиваясь так же печально, как и рождались: без выгоды для себя, без пользы для человечества. Впрочем, один из них какое-то время, казалось, сиял в небе Гарлема как постоянное светило. Но и он в свой черед канул в небытие. Звали его Бабочкин, Хаим Бабочкин, и он во всеуслышание объявил себя последователем гарлемского Ганди. Однако у него сразу обнаружилась стойкая тяга к отклонениям от доктрины, выдававшая сильную путаницу в идеях, которая и вылилась незамедлительно в прямое отрицание слов Учителя. Сознавая опасность, Тюльпан тут же состряпал заявление для прессы и другое – для радио, в которых резко изобличил Бабочкина в спекуляции и отказал ему в праве произносить свое имя. Официальное отречение было вызвано тем тревожным обстоятельством, что новый Ганди, в отличие от своих эфемерных предшественников, имел большой успех и, помимо прочего, перетягивал на свою сторону многочисленных последователей Тюльпана. Не порывая открыто с движением «Молитва за Победителей», Бабочкин объявил о создании новой, «сионистской», ветви движения. Его программа была проста, даже элементарна. Он заявил, что склоняется к полному отделению от белой расы и открытию, немедленному и без всяких условий, африканской земли – «священной родины», как он выражался, – для эмиграции ее черных сынов. Бабочкин провозгласил свой пост жестким протестом против любых новых попыток погубить черную расу путем прогрессирующей ассимиляции; в нескольких простых, но, нужно признать, весьма трогательных словах он заявил, что поддерживает Африку – «сильную, черную, единую», – и громко потребовал создания новой африканской армии, каждый офицер которой должен был бы сначала доказать, что у него нет ни капли арийской крови.

– Не изводите себя, патрон, – умолял дядя Нат после пресс-конференции, во время которой Тюльпан разнес, как ему казалось, позицию Бабочкина, окрестив того «уклонистом». – Не волнуйтесь и постарайтесь не делать трагедии. Помните, что случилось с Сэмми Подметкой.

– И что же случилось с Сэмми Подметкой, дядя Нат?

– Однажды утром, патрон, он проснулся с хорошеньким нимбом над головой. Не с какой-то дешевой штуковиной, учтите, а с настоящим первоклассным нимбом, от которого глаза слепли. Так вот, можете мне верить, патрон, можете не верить, но это принесло ему одни неприятности. Для начала он потерял всех клиентов: он же был чистильщиком обуви, знатным чистильщиком, но люди, даром что закоснели в грехах, все равно смущались, когда их ботинки натирал негр с настоящим нимбом. И они шли к другим чистильщикам. Заметьте, люди сразу стали ужасно добры с Сэмми Подметкой, в высшей степени обходительны. Но все его избегали. Например, когда он заходил пропустить стаканчик к Безумному Гарри, всем становилось неловко, и все молча тянули спиртное, и Безумный Гарри был недоволен, потому что, натурально, он не был настолько безумен, чтобы выставить за дверь негра с нимбом. Это могло далеко завести, такое дело, вы понимаете.

– Отлично понимаю, дядя Нат.

– И еще, у Сэмми Подметки была подружка, с которой он жил во грехе, Матильда Большой Вальс, как ее прозвали. Так вот, для нее это был жуткий шок, для Матильды-то. Она сразу бросила Сэмми Подметку. Сказала напоследок, чтоб он ее простил, что все кончено, и приняла постриг. Таковы женщины, патрон.

– Да, дядя Нат. Женщины таковы.

– Все это несчастье кончилось тем, что Сэмми Подметка стал жутко обидчивым, а если на него хоть чуть-чуть заглядывались, очень сердился и бросался с кулаками. Хорошо еще, что здесь все шпики – ирландцы: они не смели тронуть и волоса на его голове, а когда встречались с ним на улице, просили благословения, и Сэмми с большим удовольствием благословлял их пачкой «Честерфилда». При таком житье-бытье, как вы понимаете, он кончил тем, что заделался настоящим хулиганом, таскал свой прекрасный нимб по всем злачным местам Гарлема, и видеть это было больно. И он пил, и никогда не платил за выпивку. Это не слишком вежливо было, патрон. Это бросало тень на всю корпорацию.

– А лечиться он не пробовал, дядя Нат?

– Пробовал, патрон, он все перепробовал. Сначала он пошел к самому лучшему нью-йоркскому специалисту по волосяному покрову. Но тот был иудей и отказался даже пальцем пошевелить, сказав, что это может далеко завести, такое дело, и что с ними уже была история вроде этой, примерно две тысячи лет назад. В конце концов он даже дал Сэмми Подметке денег, чтобы тот ушел и никогда больше не приходил. Потом кто-то сказал Сэмми, что это, возможно, от нервов, и он пошел к психиатру, но это тоже не помогло, патрон, это было не от нервов. Потом он поехал в Голливуд и немного поработал статистом у Сесила Б. де Миля [16]16
  Сесил Блаунт де Миль (1881–1959) – американский режиссер, известный прежде всего фильмами на библейские сюжеты.


[Закрыть]. Наконец он сделался настоящим бандитом, убил человека или даже двух, скрывался от полиции в Гарлеме, и никто не смел на него донести из-за этой истории в Библии, вы помните. Ведь никогда же не знаешь заранее, правда?

– Помню. Заранее никогда не знаешь.

– И потом, в прошлом году, нимб одним махом погас, и бедный Сэмми Подметка так и умер сразу.

– Как, дядя Нат, прямо сразу?

– Да, это было ночью, он спускался по лестнице при свете своего нимба, ни о чем таком не думал, и тут нимб погас, и Сэмми в темноте оступился и свернул себе шею.

– Это очень грустная история, дядя Нат.

– Ах, патрон, грустных историй нам хватает. Надеюсь, это будет вам уроком.

VIII
Ко всем голодным

Тюльпану платили пять тысяч долларов в неделю за то, что каждое воскресенье он обращался по радио к своим последователям, число которых в мире ежедневно увеличивалось. Исследование, проведенное солидным институтом статистики, подтвердило, что только в одном Китае это число превысило пятьдесят миллионов, из которых, к несчастью, каждый год более пяти миллионов умирали от избытка фанатизма. В Европе количество его приверженцев достигло значительных размеров, особенно среди малолетних детей. В Южной Америке, Греции и Калькутте пример Голодающего встретили с таким энтузиазмом, что полиции неоднократно приходилось выстрелами разгонять толпу его учеников. Во всех независимых государствах были немедленно приняты экстренные меры: возрастные рамки занятия проституцией снизили до тринадцати лет для девочек и четырнадцати для мальчиков; немедленно были созданы исследовательские учреждения с целью тщательно изучить растущую кривую детской смертности; наконец, была введена обязательная дезинфекция, чтобы предотвратить эпидемии в оккупационных войсках и среди туристов, приезжавших поглазеть на руины, – в общем, было сделано все, чтобы дать свободным людям мир по образу и подобию их свободы…

Итак, несколько недель подряд каждое воскресенье Тюльпан мог обращаться с братским посланием к ученикам. Но вдруг газеты объявили, что во многих странах речи Постящегося Европейца подвергают цензуре, что некоторые европейские правительства выказывают «озабоченность» и скромно выражают Госдепартаменту США протест против этих «едва прикрытых» призывов к расхищению, резне, насилию – одним словом, к социализму. В ближайшее воскресенье вся Америка услышала следующее:

– Ко всем голодающим мира, – начал Тюльпан, – я обращаюсь от всего сердца с моим братским посланием. Сегодня, как всегда по воскресеньям, я буду читать вам главу из Книги и прошу вас поразмышлять над ней вместе со мной. Страница 241, строфа четырнадцатая: «Нашпигуйте салом большой кусок не слишком жирной вырезки, положите в кастрюлю свиных шкварок, половину говяжьей ноги, лук, морковь, тмин, гвоздику, перец и соль, чеснок. Залейте стаканом воды, половиной стакана белого вина и варите на медленном огне, пока мясо не станет совершенно мягким…»

На следующее утро разразилась буря. Под заголовком: «Сталин высунул кончик волчьего уха» «Wall Street First» на первой полосе писала о попытке европейской пятой колонны, «направляемой профессиональным наемным агитатором из Москвы», претворить наконец в жизнь план мировой революции, «чему долго препятствовали бдительные поборники порядка». Под недвусмысленным заголовком «Электрический стул» печатный орган ассоциации «Америка прежде всего» требовал радикальных мер против подрывных элементов в Гарлеме и вне его, «какого бы цвета ни была их кожа», и призывал всех белых, достойных этого имени, с полицейскими дубинками в руках выйти на защиту суверенитета своей расы. Даже всегда умеренный «Прогресс» не замедлил поднять тревогу. «Для всех, кто умеет читать между строк, – писал этот почтенный орган, – еженедельные послания Голодающего являются не чем иным, как ловкой социалистической пропагандой. Мы являемся свидетелями дерзкой попытки подорвать самые основы нашего общества. Предоставляем читателю самому вообразить, что будет с этим миром, если все люди без различия классов, рас и состояний – народы-освободители и народы-освобожденные – попробуют применить директивы Махатмы. Не останется ни одного правительства. Никакая частная собственность не будет застрахована от расхищения. Цивилизация Запада, веками возводимая ценой таких страданий и такой крови, немедленно погрузится в хаос. Мы не одобряем экстренных мер, предложенных безответственной прессой, однако все же необходимо потребовать максимально серьезного изучения этой странной ассоциации „Молитва за Победителей“, о которой в последнее время столько говорят и одно название которой, как нам кажется, является посягательством на доброе имя и престиж нашей страны».

Эта кампания в прессе незамедлительно принесла плоды. Тысяча экземпляров «Кулинарной книги тетушки Розы», включенной Тюльпаном в его еженедельные беседы, была торжественно сожжена в Бостоне, а само это подрывное творение было запрещено во всех развивающихся странах, чтение его, публичное или тайное, каралось смертью.

Но благое слово было сильнее темных сил.

Ночной порой в подвалах и катакомбах, в непроходимых чащах отважные объединялись и читали шепотом пассажи из Книги. В городишках, в полях и под землей, в шахтах, нетленное Слово пробивало себе дорогу, ослабевшие мужчины и женщины со впалыми щеками впервые зрели занимавшуюся средь мрака зарю новой жизни…

– Гринберг, – сказал Флапс, покидая номер гостиницы после пресс-конференции, на которой Тюльпан объявил, что дни его сочтены и цель его достигнута, так что крики из враждебного мира ему безразличны. – Говорю тебе, Гринберг, этот тип мне кого-то напоминает. Только не помню, кого именно.

– Та-а-кси! – вопил Гринберг. – Та-а-кси! Ты меня огорчаешь, Флапс. Это ж бросается в глаза. Напрягись. Подумай немного.

– Я думал.

– Такси, такси! Прекрасный легендарный образ. Единственный сияющий духовный образ в истории. Сын Ч…

– Чарли Чаплина, – сказал Флапс. – Нет, Чан Кайши. Нет.

– Та-а-кси!

– Черчилля, – сказал Флапс. – Чедвика [17]17
  Джеймс Чедвик (1891–1974) – английский физик, удостоенный Нобелевской премии за открытие нейтрона.


[Закрыть], Чапека, Челлини.

– Я сказал: величайшая гуманистическая фигура. Духовный светоч. Такси!

– Чемберлен, – сказал Флапс. – Ты прекратишь орать?

– Я должен орать. Должен орать, чтоб не лопнуть. Я просто стараюсь орать что-нибудь вразумительное. Такси!

– Чезаре Борджиа, – сказал Флапс. – Мир полон благонамеренных персонажей, которые всю жизнь зовут такси, но оно никогда не приезжает. – Чивер [18]18
  Джон Чивер (1912–1982) – американский писатель.


[Закрыть], Честерфилд.

– Это не мешает людям пытаться, – сказал Гринберг. – Это не мешает людям миллионы лет орать. Великая, и прекрасная, и чистая гуманистическая личность. Сын Человеческий. Начинается на «X». Семь букв. Второй такой не было!

– Первой тоже, – сказал Флапс.

IX
Вековое «и-а!»

Тюльпан вставал рано и час уделял молитве и медитации. Затем он с дядей Натом читал газеты, дабы каждое утро точно определять, что еще оставалось свершить ему в этом мире. Сразу после завтрака принимали посетителей. Обычно они начинали собираться с рассвета, но были среди них и такие, кто приходил издалека и проводил на лестнице всю ночь. Газеты долго говорили о чернокожем, босиком совершившем паломничество из Вирджинии. Он пришел, сопровождаемый одной лишь овечкой, которую и преподнес Махатме после трогательной церемонии. Кинохроники той эпохи, чудесным образом сохранившиеся в Музее человека, еще сегодня показывают нам Тюльпана, собственноручно стригущего овечку на улице Гарлема в толпе энтузиастов. Все это может показаться странным негру нашего времени, бросившему взгляд в ту далекую эпоху, когда наши предки жили еще в бедности и рабстве, сравнимыми лишь с теми, в которые впали сейчас несколько выживших представителей белой расы. Мы видим предков танцующими вокруг Махатмы, лицо которого бесконечно печально. Верной рукой он вершит символическое действо стрижки руна, истинное значение которого кажется утраченным для его современников. Лишь позже, во втором веке после Тюльпана, его последователи оценили надлежащим образом этот жест и вычленили его глубокий смысл: самая обездоленная из тварей земных – и та приносит свой смиренный дар Учителю. Некоторые комментаторы считали, что этот жест выражает высший протест против дискриминации рас и даже видов; по их мнению, жест провозглашает абсолютное равенство всех созданий как в страдании, так и в жертве; они заключили, что он выражает абсолютную, не делающую никаких исключений солидарность всех страдающих и смертных. Они утверждали, что подобно тому, как кроткая овечка отдает свою шерсть своим братьям человеческим, так и мы, другие, цветные, должны сейчас заботиться о праве на хлеб и свет наших белых братьев. Одно то, что слова «наши белые братья» могли появиться в писаниях этих заблудших, достаточно ясно демонстрирует нам предельную дерзость их взглядов и определенную опасность, которую они представляли для современного им общества, для эпохи, когда превосходство цветных рас только-только и с таким трудом было установлено. Нужно сказать к тому же, что такое толкование, хотя и принятое некоторыми индуистскими сектами, было торжественно заклеймено ex cathedra [19]19
  Ex cathedra (лат.) – с кафедры, т. е. публично, официально.


[Закрыть]жившими тогда махатмами, и синод объявил его ересью, а главного защитника этой интерпретации, негра по имени Раппопорт, сожгли на костре. Жестокость наказания отчасти объясняется тяготами того времени. В те годы новый принцип интегрального расизма триумфально шествовал по всей земле, за исключением нескольких затерянных уголков, куда никогда не добиралась цивилизация. Упоенные победой цветные расы долго терроризировали белое меньшинство, предаваясь неописуемым зверствам. Тем не менее в третьем и четвертом веке после Тюльпана бесспорно были махатмы, которые не одобряли таких эксцессов, – формальные доказательства этого мы находим в их знаменитых «Протоколах», найденных недавно во время раскопок в древнем Вашингтоне. Однако неоспорим и тот факт, что они не осмеливались открыто восстать против существующего порядка вещей. Еще сложнее было им истолковать стрижку руна как символ равенства и братства рас, которые проповедовал анархист Раппопорт. Нелегко сегодня представить себе силу и неистовство примитивных страстей в первые века нашей эры. Нужно помнить, что ненависть к белым впитывали тогда с молоком матери, что народные сказания и легенды передавали ее от отца к сыну, из поколения в поколение, и что даже школьные учебники истории услужливо описывали неисчислимые бесчинства, которые в минувшие века белое общество открыто учиняло над другими расам. Первым черным ганди было нелегко подняться над этим вековым вредительством. Безусловно, можно упрекнуть их в том, что они даже и не пытались, а лишь ограничились тем, что терпели обычай стрижки овец и мудро оставили до более мирных времен заботу об изучении его смысла и всей глубины его значения. Но если смысл церемонии открылся много позже и научные интерпретации наслаивались одна на другую, давая бесконечные поводы для расколов, ересей и гонений, то сам этот столь простой жест Махатмы, собственноручно стригущего кроткую овцу, был инстинктивно принят последователями как священный обряд. В первый понедельник апреля барашка стригли в каждой зажиточной семье, чтобы отдать его шерсть местным беднякам; затем барашка жарили целиком к торжественной трапезе. Что до негра из Вирджинии, совершившего знаменитое паломничество, то его истинная история нам неизвестна. Мы знаем лишь, что звался он Шапиро и что в первый век после Тюльпана он затеял знаменитый спор о той далекой эпохе, когда белые имели еще право слова, коим так легко злоупотребляли. Опирался он при этом на документ, опубликованный под заглавием «Протоколы гарлемских мудрецов», апокрифический характер которого сегодня ни у кого не вызывает сомнений. Этот документ представлял собой отчет о секретном заседании центрального комитета движения «Молитвы за Победителей», якобы состоявшегося в Гарлеме в 1946 году. В нем говорилось, прежде всего, что цель движения – подрыв основы общества белых, равно как и тайное объединение черной расы ради господства негров над белыми и дальнейшего истребления последних. Далее в нем приводилась так называемая исповедь Тюльпана, где он якобы признавался в том, что в его жилах текла негритянская кровь. Как мы уже говорили, апокрифический характер этого документа доказан абсолютно точно; первая же его публикация вызвала бурю протестов даже среди белых. Будет полезно, тем не менее, вспомнить, что он спровоцировал серию сильных погромов, несчастными жертвами которых оказались более тридцати миллионов негров всех рас. Если мы упоминаем сейчас эти печальные «Протоколы гарлемских мудрецов», то лишь потому, что они продолжают удивительную историю «паломника из Вирджинии», которую мы приводим здесь в качестве любопытного факта. В городах и деревнях, попадавшихся на пути, этот человек создавал странные объединения. Он собирал чернокожих вокруг своей овцы и проповедовал. «Новый крестовый поход, – говорил он, вздыхая. – Еще одна прекрасная и чистая личность. Новое и великое идеалистическое движение. Новое общество, новое братство, новый гуманитаризм. Еще двадцать веков цивилизации, и они только что начались. Но не хватает основного. – Он указывал пальцем на овечку. – У меня есть то, что им нужно. Конец и начало всех великих движений в истории: жертва».

– Бедный мой друг, ну и что вы хотели доказать?

– Я ничего не хотел доказывать. Я хотел всего лишь оставить следы.

– Зачем это, старый дурень?

– Только чтобы у нас не было последователей. Мои следы будут очень полезны всем, кто не пойдет за нами. Вспомните, Господин: человечество – заблудший крестный ход.

– Неужели уже слишком поздно? Не может ли оно повернуть назад?

– Нет. Ему выстрелят в спину.

– Это прискорбно! Такая почтенная особа! Можете ли вы вспомнить ночь грустнее нашей? Бедный мой друг, но что же нам остается?

– Бунт.

– Бу… Какой ужас! Сказать мне подобное!

– Нам остается бунт. Потому что из всех ночей человеческих грустнее всех та, в которую не замышляют бунта, Господин.

X
Человек – он что, немец?

К часу дня посетителей просили удалиться. Лени, дядя Нат и Тюльпан усаживались за скромную трапезу. У Лени всегда было что рассказать – свежие новости, сплетни. Попытка «бежавшего из Бухенвальда» найти наконец «достойное алиби» человечеству вызвала глубокий отклик повсюду. На бирже котировки духовных ценностей росли на глазах; критика явно снисходительно отнеслась к публикации труда, автор которого силился доказать существование в Европе определенной формы цивилизации – в далеком прошлом, разумеется. Трепетали даже студенческие сердца, и в больших колледжах ценнейшие часы тратились на размышления, а в моду вошли юбки и футболки с портретом Махатмы. После кофе дядя Нат и Тюльпан обсуждали утренние происшествия. В это время ученики и зеваки ожидали на улице, где полиция организовала постоянное оцепление. Важные последователи, знаменитые своими пожертвованиями в пользу движения, ожидали на четвертом этаже в специально отведенном для них зале, где к их услугам были газеты и журналы. Идеалистам, вечно раздавленным нуждой, тоже выделили уголок, и там они могли онанировать. До войны этот узкий чердак без окон служил кладовкой для квартиросъемщиков с нижних этажей; но в 1942-м домовладелец, начитавшись газет, проникся воззваниями к человеколюбию и за умеренную плату отдал помещение в распоряжение Комитета приема и поддержки европейских интеллигентов-беженцев. Дядя Нат прибрал чердак и обставил зал ожидания. Правда, довольно мрачно, зато это располагало к размышлениям. Немного позже Махатма скрывался за занавеской, отгородившей угол, медитировал и анализировал свои поступки. И тогда на чердаке слышалось лишь его тихое ровное дыхание. В это время дядя Нат и Лени разбирали почту. Занятие было не из легких: каждый день приходило несколько сот писем, и число их значительно умножилось за последние две недели Поста. Газеты между тем уже высказывали худшие опасения и на первой полосе заявляли, что Махатма был «отважен, прозорлив, но очень слаб». Впрочем, все письма походили одно на другое, и это облегчало процедуру ответа. «Дорогой Тюльпан, – писала девушка из Сэнт-Луиса, – я люблю одного G.I. [20]20
  G.I. («джи-ай») – сокращение от Government Issue – казенное имущество. Прозвище американских солдат.


[Закрыть]Он сражался за свободу Европы и получил „Пурпурное Сердце“. Его зовут Билли Рабинович, и он хочет жениться на мне, только его родители не дают согласия, потому что я черная. Но я из хорошей семьи, моего брата убили в Тихом океане желтые псы. Ведь мы воевали, чтобы покончить с расовой дискриминацией! Помогите мне». Дядя Нат старался изымать такие письма, чтобы они не попадали на глаза Учителю, но Тюльпан сердился, требовал их, а прочитав, замолкал на несколько часов, посыпал голову пеплом и отказывался принимать посетителей или не говорил им ни слова, давал понять, что утомлен, делался капризным, раздражительным, недовольным. Он прочел много книг по конституционному праву, «Права и обязанности президента Соединенных Штатов» Гейна и «Двадцать лет в Белом Доме» полковника Джексона-Орра. Чтение его потрясло: он обязал посетителей разуваться перед входом, не поднимать глаз во время аудиенции и, выходя, пятиться, почтительно кланяясь. Тогда же Голливуд предложил ему главную роль в цветном фильме о сотворении мира, от которой он отказался по соображениям престижа, но которая все же погрузила его в странные мечты. Он потребовал пластилин и проводил время, мастеря горы, деревья и шар, который ему никогда не удавалось сделать абсолютно круглым. Он упражнялся даже в лепке фигур живых существ: мужчины и женщины, змея, животных всех пород, – но не был удовлетворен своими созданиями. Его творения явно оставляли желать лучшего: они всегда получались похожи на оригиналы, и это повергло Тюльпана в полное отчаяние, умственный и душевный ступор. Он выходил из него несколько дней, а потом заговорил об издании во всех странах газеты мнений, полностью посвященной борьбе со злом и исправлению ошибок. Еще он говорил о том, чтобы сделать движение «Молитва за Победителей» более откровенно политическим, даже более агрессивным, долго обсуждал создание Мирового гуманистического ополчения, чтобы вооружить всех молодых энтузиастов, искренне и ревностно желающих сделать наконец что-то действительно новое. Он начал писать некий идеологический труд под названием «Моя борьба», в котором объяснял, что во всех несчастьях нашего общества виновата белая раса, и лишь полное и радикальное ее уничтожение могло бы спасти цивилизацию. Но это его увлечение длилось не дольше других. Только он записал основную идею своего труда – «Все преступное в Германии исходит от белого человека», как дядя Нат, читавший поверх его плеча, поправил: «Все преступное в Германии исходит от Человека». На Тюльпана это произвело ужасающее впечатление: он побелел, тотчас сжег рукопись и всю ночь рыдал в подушку и рвал на себе волосы. Наутро он полностью изменил свое поведение, стал проявлять глубокое смирение и находить особое удовольствие в самоуничижении. Теперь каждое воскресенье он требовал приводить на чердак по семь белокожих нищих. «На каждый грешный день», – говаривал он, разувал их и собственноручно мыл им ноги, пока Лени и дядя Нат пели псалмы. Он старался привлечь к ритуалу и дядю Ната, но получил решительный отпор: старый негр категорически заявил, что «раз дело идет хорошо, то нет нужды в таких жертвах». Потом как-то в воскресенье Тюльпан совершенно без всяких причин вдруг изгнал семерых белых нищих, всячески оскорбляя их и вопя, чтоб ноги их не было на чердаке. Он раздобыл «Путешествия в Арктику» Фритьофа Нансена и прочел на одном дыхании, отложив на двадцать четыре часа все свои встречи.

Затем он купил «Искусство строить и́глу» и «Как готовить тюленя», а также «Нравы и обычаи эскимосов», внезапно перестал умываться, каждое утро принимал холодный душ и послал в «Вулворт» [21]21
  «Вулворт» – всемирная сеть магазинов дешевых товаров.


[Закрыть]заказ на несколько миллионов долларов – ракетницы, сани, упряжка на двенадцать собак, специально натасканных на открытие Северного полюса.

– Лени.

– Да, патрон.

– Мы уйдем жить подальше от людей, куда-нибудь в Полярную пустыню.

– Да, патрон.

– У нас будет иглу, верные собаки, дети, которые не пойдут в школу.

– Да, патрон.

– Рано утром я буду уходить охотиться на тюленей, а возвращаться буду вечером, усталый и счастливый.

– Да, патрон. Спорт – это полезно.

– А ты в это время будешь воспитывать наших детей, задавать корм ручным пингвинам, заниматься тысячей хозяйственных дел, мелких, но необходимых, и ты будешь ждать меня.

– Точно, патрон, так и будет.

– Раз в месяц мы будем ездить на быстрых санях в соседнюю деревню, к эскимосам, за пятьсот миль от нашего иглу. Сначала они отнесутся к нам подозрительно, но мы сумеем заслужить их доверие. Постепенно.

– Постепенно, патрон, постепенно.

– Тогда они посвятят нас в свои простые, но святые обычаи. Им нет дела до расовой дискриминации, они ассимилируют нас, и мы проживем и умрем счастливыми.

– Мы проживем и умрем счастливыми, точно, патрон. Успокойтесь.

– Снег очистит все – великий холод. Мы наконец-то очистимся. Морозный воздух вернет нам первозданную чистоту…

– Люди, патрон, не очищаются льдом – только огнем.

Но Махатма очень быстро потерял интерес и к Великому Северу. Он приобрел атлас и с помощью циркуля обвел красным маленький островок в Банановом архипелаге. Он проводил время за чтением «Робинзона Крузо» и однажды вдруг взглянул на дядю Ната совсем другими глазами.

– Не рассчитывайте на меня, патрон, – тут же возмутился дядя Нат. – Поищите другого Пятницу.

Потом Тюльпан купил огромный сундук и пару недель тер друг о друга две палки, ожидая искры, которая так и не появилась. Он прочел «Один перед лицом Природы» капитана Макинтайра, сделал гигантские запасы провианта в виде консервов и заказал замысловатый материал для кемпинга, найденный в каталоге «Вулворта» в рубрике «Везде как дома». Он укомплектовал свое снаряжение буссолью, удочками, пеньковым тросом и маленькой колониальной аптечкой. Но потом, убив недели две, выбирая между американской и русской плащ-палаткой, впал вдруг в очередную депрессию, выбросил все снаряжение на свалку и неделю пролежал, уткнувшись в подушку.

– Оставьте меня в покое, друг мой. Ну же, отпустите мою руку. Что еще за дела?

– Pukka Sahib, смилуйтесь над бедным временно освобожденным белым! Отца расстреляли на рассвете, мать и сестру насиловали несколько раз без суда и следствия, а меня три дня везли в вагоне для скота из Компьеня в Бельзен – взаперти, совершенно голого, среди зимы…

– Это все немцы, друг мой. Мы тут ни при чем. У нас чистые руки, да. Мы за это не отвечаем. Мы-то сами благородны, гуманны, толерантны… Это немы, это они.

– Pukka Sahib! Мне нравится ваше круглое лицо и розовые щеки.

– Ступайте своей дорогой, друг мой. И оставьте мое лицо в покое, вот. Уберите лапы, вам говорят! Да что вы себе позволяете!

– Осмелюсь ли я предложить вам несколько цветных брошюр о борделях Италии и Франции, теплые тона, очень интимно, очень возбуждает, очень… ого-го! Это не товар, это подарок!

– Да прекратите брызгать на меня слюной! Отдайте мою шляпу! и перчатки! Оставьте мои пуговицы! Не трогайте мой пиджак! Послушайте! да отцепитесь же, идиот! Вы меня задушите.

– Pukka Sahib…

– Чего еще?

– У меня вдруг появилось жуткое подозрение.

– Какое?

– А вдруг человек – он немец?