Текст книги "Пилот «Штуки». Мемуары аса люфтваффе. 1939–1945"

Автор книги: Ганс Ульрих Рудель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 11
НАЗАД К ДНЕПРУ

Здесь, под Харьковом, много изменилось с тех пор, как мы были здесь прошлый раз. Наши дивизии полного состава отведены, и Советы перешли в наступление. Не проходит и одного-двух дней после нашего появления, как советские снаряды начинают падать на город. Поскольку на аэродроме осталось мало бензина и бомб, для нас не явился неожиданностью приказ перебираться на другой, более удобный аэродром, который располагается в 150 километрах южнее, неподалеку от деревни Димитриевки. Поскольку отсюда до линии фронта летать очень далеко, мы используем два запасных аэродрома: один в Барвенкове – для действий в районе Изюма и реки Донец, другой в Сталине – для вылетов в район реки Миус. Каждый из аэродромов имеет небольшой наземный персонал для обслуживания наших самолетов в течение дня. Каждое утро мы доставляем первую смену пилотов и обслуживающий орудия персонал по воздуху. И в районе Изюма, и в районе Донца удалось создать стабильный фронт, отражающий бешеные атаки советских войск. Часто оперативный офицер ставит нам те же задачи, что и прежде, – тот же лес, тот же овраг. Скоро мы совсем забываем о карте и тому подобных вещах. Как любит говорить Штейн: «Мы уже взрослые».

Во время одного из первых боевых вылетов в район Изюма кто-то вызывает меня по радио: «Ханнельоре (это мой позывной)! Это ты – тот парень, что колол орехи?» Я не отвечаю, но он продолжает повторять свой вопрос снова и снова. Внезапно я узнаю голос – он принадлежит офицеру разведки, с которым мы часто сотрудничали и с дивизией которого прекрасно взаимодействовали, когда я «колол орехи» – уничтожал танки. Я нарушаю правила безопасности, поскольку не могу не ответить, что я действительно колол орехи и что помню о его футбольном мастерстве. Он радостно принимает мою похвалу. Все воздушные экипажи, которые слышат наш разговор, забавляются, что позволяет им не обращать внимания на яростно лающие зенитки. Этот капитан службы воздушной разведки по имени Эпп был одним из лучших центрфорвардов Вены. Мы с ним находимся в самом центре боевых действий, у нас появляется возможность чаще встречаться.

Капитан Антон, взявший на себя командование 9-м звеном после смерти Хорнера, погиб над рекой Миус. Его самолет взорвался при переходе в пикирование по столь же непонятной причине, как и несколько самолетов ранее. Снова мы теряем «старика», кавалера Рыцарского Железного креста. Наши авиационные экипажи постоянно меняют свой состав, никто не задерживается надолго – их поглощает беспощадная война.

В воздухе уже чувствуется осень, когда мы получаем приказ присоединиться к нашим операциям на Днепре. Это означает перелет дальше на запад. Несколько дней мы совершаем вылеты с аэродрома северо-западнее Красноармейского. Здесь Советы пробиваются в донецкий промышленный район с востока и северо-востока. По всей видимости, это крупная операция; русские наступают повсеместно. Кроме того, они делают налеты на наши аэродромы – это досадная помеха, поскольку приходится чинить машины, и боевые задачи выполняются с опозданием. Во время этих налетов мы прячемся в узких траншеях рядом с самолетами и ждем, когда иваны натешатся вдоволь. К счастью, наши потери в самолетах и материальной части невелики.

Мимо прошло последнее отступающее подразделение, но никто не предупредил нас об этом и о том, что иваны приближаются. Нам пришлось узнать это самим – и довольно быстро. Мы поднимаемся в воздух с западного аэродрома и пролетаем над городом, набирая высоту. Наша задача – атаковать вражеские войска примерно в 40 километрах северо-восточнее. На другом конце города я краем глаза увидел шесть – восемь танков; они были покрыты защитным камуфляжем и походили на наши. Тем не менее их форма показалась мне странной. Хеншель прервал мои сомнения:

– Посмотрим на эти немецкие танки по пути назад.

Мы полетели дальше к нашей цели. Значительно западнее я обнаружил значительные вражеские силы – при полном отсутствии немецких войск.

Возвращаясь, мы решаем разглядеть поближе танки. Все они оказались русскими «Т-34». Экипажи стоят позади танков, изучая карту, – проводится инструктаж. Испуганные нашим приближением, танкисты разбегаются по своим машинам. Но в настоящее время мы не можем ничего предпринять – нам требуется приземлиться и пополнить запас бомб. А Советы тем временем входят в город. Через десять минут я снова вылетаю и ищу танки среди домов. Во время моей атаки они пытаются укрыться в закоулках. Я подбиваю четыре из них, но остаются другие, и они могут появиться на нашем аэродроме в любую минуту. А мы не можем осуществить эвакуацию, поскольку часть наземного персонала находится в городе и нужно ждать их возвращения. К тому же я вспоминаю, что послал машину с квартирмейстером на армейский склад в восточной части города. Если только квартирмейстер не исключительно везуч, то он уже попал в руки русским. Позднее я узнаю, что его машина подъехала к армейскому складу одновременно с русскими танками. Дав полный газ и пригнувшись, квартирмейстер смог благополучно исчезнуть.

Я делаю еще один вылет. Эскадрилья не может последовать за мной – иначе мы израсходуем бензин, необходимый для перелета в Павлоград. Я могу только надеяться, что ко времени моего возвращения весь личный состав вернется обратно на аэродром. После долгого поиска я обнаруживаю два танка в западной части города и уничтожаю их. Они явно двигались в направлении аэродрома, чтобы спалить осиное гнездо самолетов «Штука». Но вот наступает время перелета. Мы стреляем во все, что может как-то быть использовано противником, а затем поднимаемся в воздух. Когда мы делаем круги над полем, чтобы последние самолеты встали в строй, я вижу, как на границах аэродрома вырастают разрывы снарядов. Танки наконец прорвались сюда – но нас здесь уже нет.

Направление мы держим на северо-запад. Какое-то время мы летим на низкой высоте над дорогой. Снизу по нас ведет огонь из противовоздушных средств моторизованная колонна, сопровождаемая эскортом танков. Мы нарушаем строй и кружимся над колонной из советских танков и грузовиков – по большей части американского производства. Должен сказать, меня весьма озадачило то, что эти парни прошли столь далеко на запад; я с трудом верю, что это русские. Я набираю высоту и отдаю приказ подавить зенитную артиллерию, которая должна быть нейтрализована прежде, чем мы сделаем заход на колонну на низкой высоте.

После того как мы уничтожаем большую часть зенитной артиллерии, мы разделяемся на части и атакуем разные участки колонны. Дневной свет медленно гаснет; дорога как огненная змея – на ней огромная пробка из горящих машин и танков, не успевших свернуть с дороги. Мы потеряли всего один самолет, а потери русских весьма значительны. Но что это? Я лечу над первыми тремя или четырьмя машинами, все они несут немецкий флаг на своих радиаторах. Это грузовики немецкого производства. Через 200 метров дальше вверх взвиваются белые сигнальные ракеты из кустов по сторонам дороги. Это сигнал наших собственных войск. Давно я не чувствовал такую горечь. Я был готов немедленно направить свой самолет в землю. Неужели я разгромил немецкую колонну? Она горит. Но почему тогда в нас так бешено стреляли с грузовиков?.. Откуда появились эти американские грузовики?.. Наконец, я сам видел бегущих людей в коричневой форме! Меня прошиб пот, страх не дает собраться с мыслями.

Уже порядком темно, когда мы приземляемся в Павлограде. Все молчат. У всех одна мысль: неужели это была немецкая колонна? Неопределенность душит нас. По телефону я не могу узнать ни от армейского командования, ни из люфтваффе, что это была за колонна. К полуночи начинают прибывать солдаты. Оперативный офицер будит меня – что нетрудно, поскольку от волнения я плохо сплю, – и говорит, что для меня есть важное сообщение. Наши армейские товарищи просят передать благодарность за свое спасение. Они сообщили, что их грузовики были захвачены русской колонной. Им удалось убежать и укрыться в кустах в нескольких сотнях метров от русской колонны. В этот момент появились мы и начали стрелять по иванам. Солдаты тут же воспользовались ситуацией и пробежали еще 200 метров. Это сняло груз с моей души, и я разделил радость моих товарищей по оружию.

Вскоре после этого случая мы уже в Днепропетровске. Самолеты стоят на аэродроме на восточном берегу Днепра, очень далеко от наших казарм, что в центре города. Для русского города Днепропетровск выглядит неплохо, как и Харьков. Советские бомбардировщики часто налетают на мост через Днепр в центре города; временами этот район атакуют и советские наземные силы. Красные надеются уничтожением моста отрезать путь к отступлению для немецких войск и техники, а также хотят лишить обороняющихся подвоза вооружения и резервов. До сих пор русские налеты на мост успеха не имеют. Возможно, мост слишком мал для этого. Гражданское население радуется каждому русскому налету. После каждой бомбардировки они бросаются к Днепру с ведрами, поскольку на поверхность воды поднимается мертвая рыба. Такое огромное количество рыбы за день съесть определенно невозможно. Мы попеременно летаем на северо-восток и юг, в то время как Советы движутся из района Дона, чтобы не дать нам окопаться на берегу Днепра и укрепить там позиции. Когда мы переносим наш аэродром из Днепропетровска в Большую Костромку, в 120 километрах на запад, я теряю Бекера. Он переведен в штаб полка. Я долгое время борюсь против этого перевода, поскольку Бекер принадлежит к нашему «семейному кругу», но это бесполезно, и после тяжелой борьбы наступает неизбежный финал.

Глава 12
ДАЛЬШЕ НА ЗАПАД

Большая Костромка является типично русской деревней, со всеми преимуществами и недостатками, которые подразумевают эти слова; для нас, жителей Центральной Европы, в ней больше недостатков. Деревня состоит из разбросанных в беспорядке, обмазанных глиной домов, и лишь несколько зданий сделаны из камня. Деревню пересекают под причудливыми углами мощеные дорожки, которые трудно назвать улицами. В плохую погоду наши машины увязают по самую ось в грязь, и вытащить их очень сложно. Аэродром находится на северном конце деревни по дороге к Апостолову; обычно дорога не может использоваться для машин. Но наш наземный персонал быстро осваивает передвижение на телегах и лошадях, так что мы полностью сохраняем подвижность. Авиационные экипажи часто вынуждены отправляться к своим самолетам верхом на лошадях, но, пересев с лошадей в кабину, они чувствуют себя немногим лучше, поскольку взлетная полоса во многом напоминает дорогу. При дождливой погоде она представляет собой море грязи с редкими островками – и если бы не широкие шины «Ju-87», в воздух было бы подняться невозможно. Штаб эскадрильи располагается в помещении школы, у нас есть общая комната, что-то вроде «офицерской столовой», в так называемом штабном здании.

Площадь перед этим зданием часто покрывается водой и замерзает, и иногда мы играем на ней в хоккей. Эберсбах и Фикель всегда участвуют в игре. Однако скоро оба получают ранения и на предложение поиграть откликаются с неохотой. В плохую погоду мы устраиваем хоккей в помещении, хотя его маленькие размеры делают трудной работу вратаря. Мебель при этом не страдает, поскольку таковой не имеется.

Русских удивляют те мелочи, которые каждый солдат имеет с собой. Они считают, что фотографии наших домов, наших комнат и наших девушек – это пропаганда. Стоит труда убедить их, что все это подлинное, что немцы вовсе не каннибалы. Теперь они сомневаются в истинности внушенного им лозунга «У немцев нет культуры». Через несколько дней после нашего появления здесь – как и повсеместно – русские приходят, чтобы спросить: можно ли им снова повесить иконы и распятия. Раньше при советском режиме им приходилось все это прятать из-за возражений сына, дочери или комиссара. То, что мы не возражаем, определенно производит впечатление. Когда мы говорим, что и в нашей стране можно увидеть много распятий и изображений религиозных сюжетов, они с трудом в это верят. Поспешно соорудив иконостасы, они несколько раз просят не отказываться от своего разрешения. Русские живут в страхе перед комиссарами, которые ведут наблюдение за деревней и шпионят за ее обитателями. Это часто поручают деревенскому учителю.

Скоро земля превращается в грязь, и мы испытываем постоянные трудности в подвозе; приходится сокращать даже рацион. Низко пролетая над Днепром, я часто вижу наших и русских солдат наземных войск, которые бросают ручные гранаты в воду, чтобы потом собрать рыбу. Мы на войне, Днепр – это зона боя, все возможности снабжения войск должны быть использованы. И потому однажды и я решаю поискать удачу с небольшой 50-килограммовой бомбой. Гослер, наш квартирмейстер, посылается вперед с небольшой группой к Днепру. Я показываю ему на карте участок, где намерен бросить мою бомбу. В воздухе я определяю расположение моих приятелей и бросаю бомбу примерно с 20–30 метров. Она падает в реку очень близко от берега и после небольшой задержки взрывается. Мои рыболовы ниже по течению, должно быть, испуганы этим взрывом, поскольку внезапно бросают удочки и падают на живот. Несколько догадливых парней, рыбачивших на середине реки в древних лодках, быстро соображают, что к чему, но их качают волны от взрыва. Сверху я могу разглядеть на поверхности мертвую рыбу, всплывающую кверху белым брюхом. Солдаты бросаются в эту мешанину, стараясь забрать как можно больше рыбы. Местные рыболовы выбираются из своих укромных мест и тоже вытаскивают на берег столько рыбы, сколько в состоянии. Грузовик с отрядом рыболовов возвращается от Днепра через несколько часов после моего вылета, с собой он привозит несколько центнеров рыбы. В нашем улове есть несколько экземпляров в 30–40 килограммов – в основном осетровые и какая-то разновидность речного карпа. На протяжении десяти дней у нас настоящая рыбная оргия; мы находим такую диету превосходной. Особенно хороша осетрина, копченая или вареная; даже огромные карпы не имеют привкуса ила. Через пару недель мы производим еще одну рыбную операцию, которая завершается таким же успехом.

Наши почти ежедневные боевые вылеты осуществляются в самых разных направлениях. На востоке и юго-востоке Советы постоянно ведут атаки на наш плацдарм у Никополя, главным образом из района Мелитополя. Названия населенных пунктов часто немецкие: Гейдельберг, Грюнталь, Густавфельд. Здесь дома немцев, чьи предки колонизовали этот район столетия назад. Дальше на север фронт уходит на восток вдоль другого берега Днепра выше Запорожья и продолжается по другому берегу Днепра в районе Кременчуга. Днепропетровск лежит за русским фронтом. Советы, как они часто делают, оказывают давление в разных направлениях и во многих местах неглубоко проникают в наш фронт. Положение восстанавливается благодаря нашим контратакам, которые совершают обычно танковые дивизии. Промышленный город Кривой Рог, который располагается во фронтовой зоне к северу от нас, имеет бетонную взлетную полосу, но мы не можем ею пользоваться.

Однажды утром Советы прорываются к Кривому Рогу и аэродрому. Советское наступление ведется с севера, с Пятихаток. Здесь пропадает без вести капитан Менде. Положение восстанавливается с помощью контратаки, и фронт отодвигается на несколько километров к северу. В эту группу по дороге непрерывно перебрасываются подкрепления, поэтому мы должны атаковать днепровские мосты. Наши цели лежат главным образом между Кременчугом и Днепропетровском. Однажды утром из-за нового наступления русских, идущих с севера, я вынужден вылетать в плохую погоду. Моей целью является определение позиций вражеских войск и оценка возможностей атаки в плохую погоду большим количеством самолетов. Перед отлетом я получаю информацию, что одна определенная деревня все еще в наших руках, но ее яростно атакуют, и потому наши солдаты нуждаются в поддержке. На месте мне следует связаться по радио с наземным подразделением; оперативный офицер связи уже находится там.

Поскольку облака висят низко, приходится лететь к зоне цели среди деревьев. Наконец я слышу голос офицера-связиста, которого хорошо знаю. Судя по голосу, это именно он, а не кто-то другой. Должен сказать, что все хотят получить от нас воздушную поддержку. Необходимость в воздушной поддержке столь велика, что нам потребовалось бы в двенадцать раз больше самолетов и людей, чтобы ответить на все запросы. Судя по голосу, со мной говорит с земли тот самый футболист Эпп, но и без беседы с ним я уже вижу большую вражескую группировку в 1–1,5 километра впереди. Я еще раз пролетаю над нашей линией фронта, делая поворот назад, когда вдруг вижу вспышки множества зенитных орудий. Я не могу разглядеть разрывы снарядов, поскольку их прячут облака, но что-то ударяет в мой двигатель и фонарь. Один осколок попадает мне в лицо, другой – в руку. Двигатель может заглохнуть в любую минуту. Еще пара минут – и я начну падать. За этот интервал времени я обнаруживаю поляну к западу от деревни. Уверен, что русские не смогли заметить, где я приземлился. Посадка на полянке получается мягкой. Фикель быстро приземляется следом. Мы не знаем, как долго эта территория будет в руках немецких войск, и потому Фикель и я берем самое необходимое – наше оружие, часы и парашюты – и забираемся в машину Фикеля. Третий наш самолет уже вернулся и доложил об инциденте. Вскоре после него и мы совершаем посадку в Костромке. В эти дни удачливым оказывается и капитан Фритч. После того как его сбил истребитель юго-восточнее Запорожья, около Гейдельберга, он удачно выбрасывается из кабины, хотя во время прыжка самолет задевает его хвостовым оперением. После небольшого лечения этот великолепный летчик, возглавляющий в полете свое звено, кавалер Железного креста, снова возвращается в строй.

Но мы не всегда столь удачливы. Однажды по пути назад из района боев на северо-востоке мы подходим к нашему аэродрому и, готовясь к посадке, низко проходим над землей. Внезапно противовоздушная оборона открывает огонь. Высоко над нами русские истребители. С их стороны не заметно желания атаковать нас, но зенитки продолжают огонь, конечно стреляя между нашими самолетами. В результате имеются попадания в самолеты капитана Герлинга, ведущего 7-го звена, и капитана Крумингса, инженера эскадрильи. Оба самолета падают на землю. Немного позднее погибает капитан Фритч. Трое моих друзей, которые были столь же неразлучны со мной, как три листочка на клевере с четырьмя листьями,[4]4
  Клевер с четырьмя листьями по немецким обычаям приносил редкую удачу. (Примеч. пер.)


[Закрыть] три офицера, награжденные Рыцарским Железным крестом, сложили головы за свою страну. Мы ошеломлены их потерей, считая эти смерти крайне несправедливыми. Погибшие были первоклассными летчиками и хорошими товарищами для своих солдат. Но на фронте временами наступают несчастливые периоды, когда кажется, что из неудач выбраться невозможно.

В ноябре получено сообщение по радио: я награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями и мечами. Для получения этих наград я немедленно должен отбыть в ставку фюрера в Восточной Пруссии. Примерно в это время я уничтожаю сотый русский танк. Лично я рад новой награде, во многом потому, что она говорит о моем вкладе в достижения моей эскадрильи, но в то же время я недоволен, что мое представление Хеншеля к Рыцарскому кресту не прошло. Возможно, оно где-то застряло. Тогда я решаю взять моего бортстрелка с собой. Хеншель как раз сделал свой тысячный боевой вылет; сбив недавно несколько советских самолетов, он стал нашим лучшим стрелком. Мы летим в Восточную Пруссию над Винницей, Проскуровом, Львовом и Краковом в ставку фюрера около Гольдапа.

Сначала мы приземляемся в Лётцене, и я докладываю о себе оберсту фон Белоу. Он сообщает мне, что майор Храбак тоже должен получить дубовые листья к ордену; он встретится с фюрером одновременно со мной. Поскольку я привел Хеншеля с собой, то спрашиваю фон Белоу – дошло ли до его учреждения мое представление на награждение. Он говорит, что не дошло, но он немедленно узнает у рейхсмаршала, как обстоит дело. Там бумаги не обнаруживаются. Возможно, их только передали рейхсмаршалу на подпись. Когда это подтверждает сам Геринг, фон Белоу отправляется к фюреру сообщить, что я доставил с собой Хеншеля по вышеописанным причинам и что командующий люфтваффе утвердил награждение. Ответ фюрера: «Хеншель должен прийти с остальными». Это невероятная удача для моего верного бортстрелка. Не многие получают Рыцарский крест из рук фюрера, поскольку лично получают награду от главнокомандующего только те, кто имеет дубовые листья.

И вот майор Храбак, Хеншель и я перед фюрером. Сначала он награждает нас, а затем мы все вместе пьем чай в его кабинете. Фюрер рассказывает о последних операциях на Востоке и об уроках, что извлек из них. Он сообщает о создании подразделений, которые должны остановить приближающееся вторжение западных союзников. В стране еще можно создать большое количество дивизий, и наша промышленность способна снабдить их соответствующим количеством оружия. А тем временем изобретательный германский гений, как сообщает фюрер, работает над грандиозными проектами, которые позволят одержать победу над большевизмом. Только мы способны сделать это, считает фюрер. Он гордится солдатами своего Восточного фронта, он знает об их напряженных усилиях и об их трудностях. Фюрер выглядит хорошо, он полон идей и излучает уверенность в будущем.

Покинув Лётцен, мы над Хохенцальце немного отклоняемся от маршрута, делая посадку в Гёрлице, где даем нашему отважному «Ju-87» двухдневный отдых. Неподалеку отсюда находится дом Хеншеля в Саксонии, и он отправляется туда на поезде, чтобы через два дня вернуться. Теперь мы летим на фронт. Погода ужасная, когда мы летим через Вену, Краков, Львов и Винницу в Кировоград. Чем дальше на восток мы летим, тем явственнее приближение зимы. Низко летящие облака с густым снегом мешают полету и создают трудности в прокладке курса. Мы очень рады, когда наконец вываливаемся из нашего воздушного такси на морозный воздух аэродрома в Костровке и снова оказываемся среди наших друзей. Здесь уже холодно, но у нас нет оснований ворчать по этому поводу, поскольку мороз улучшает состояние дорог в деревне. Большие открытые пространства покрыты толстым льдом, и порой их нелегко преодолеть без коньков. Когда нам приходится отложить полеты из-за плохой погоды, возобновляются наши хоккейные баталии. Любая спортивная инициатива энергично поддерживается всеми. Мы используем все, что годится для этой цели, – от обычных хоккейных клюшек до старых метел и совков. Самые примитивные русские коньки соседствуют со специальными ботинками для катания на льду и с нормальными лезвиями. Многие неуклюже бегают в летных меховых ботинках. Важно то, что мы упражняемся.

Внезапно здесь, в Южной России, начинаются теплые дни, которые снова превращают все вокруг в непролазное болото. Возможно, оказывает свое влияние Черное или Азовское море. Наш аэродром не способен выдержать такие перемены климата, потому нам приходится перелететь на аэродром в Кировограде. Один из подобных грязевых промежутков приходится на Рождество и Новый год. Потому подразделения вынуждены отмечать рождественские праздники отдельно, не участвуя в общей вечеринке эскадрильи. Санта-Клаус принес подарки каждому солдату, и, глядя на счастливые лица при получении, трудно сказать, что идет уже пятая зима военной кампании.

В начале 1944 года установилась совсем плохая погода, а активность на фронте возросла. Советы прорывались в восточном и юго-восточном направлениях из района Днепропетровска и за довольно короткое время нарушили наши коммуникации между Кривым Рогом и Кировоградом. Контрнаступление наших старых друзей, 14-й и 24-й танковых дивизий, оказалось успешным. Помимо захвата большого числа пленных и техники, мы смогли добиться в этом секторе затишья – по крайней мере на какое-то время. Мы постоянно делаем вылеты из Кировограда; наши казармы здесь расположены недалеко от аэродрома. Штаб полка располагается неподалеку. День, когда он разместился в своем здании, принес неприятный сюрприз. Адъютант полка, майор Бекер, по прозвищу Фридолин, и инженер, капитан Кетшнер, не вполне освоились с местными печками. Когда Кетшнер проснулся, то обнаружил Фридолина уже без сознания. Он поспешил на свежий воздух, таща за собой Фридолина. Это спасло жизнь им обоим. Потеря солдата в результате нелепого несчастного случая, а не в бою всегда действует удручающе. Позднее мы находим забавным это происшествие, и оно становится постоянным источником для шуток; обоих много поддразнивают по этому поводу.

Примерно в это время мы становимся свидетелями очень необычной драмы. Я отправляюсь на боевое задание на самолете с противотанковыми пушками на юг или юго-запад от Александрии; расстреляв свои боеприпасы, мы направляемся обратно в Кировоград пополнить бензобаки и запас снарядов для нового вылета. Мы летим ровно на низкой высоте, как вдруг на полпути к Кировограду за густой рощей видим около двенадцати движущихся танков. Я узнаю их сразу – это «Т-34». Они направляются на север. Я мгновенно набираю высоту, чтобы оглядеться. Откуда, черт побери, они появились? Танки, нет сомнения, принадлежат Советам. У нас не осталось снарядов, потому нам приходится лететь дальше. Кто знает, куда они уйдут ко времени, когда мы вернемся со снарядами и сможем их атаковать?

«Т-34» не обращают на нас никакого внимания и продолжают следовать своим курсом за рощей. Дальше на север я вижу что-то движущееся на земле. Мы летим на низкой высоте и узнаем наших товарищей на танках «T-IV». Они глазеют на нас из своих танков, думая о чем угодно, но только не о близости противника и о возможной схватке. Оба танковых подразделения движутся друг другу навстречу; их разделяет лишь небольшой ряд кустов. Друг друга они не видят, поскольку Советы двигаются в углублении рядом с железнодорожным полотном. Я стреляю красной ракетой, машу рукой из кабины и бросаю вниз контейнер с запиской, в которой сообщаю коллегам-танкистам, кто и что движется к ним в радиусе трех километров. Пикируя на «Т-34», я указываю на близость противника. Обе группы продолжают сближаться. Делая круги, я смотрю, что произойдет. Танки останавливаются в роще на месте просеки. Теперь в любую минуту наши могут внезапно увидеть русских. Я с нетерпением жду мгновения, когда это произойдет. Русские закрыли крышки на своих башнях, возможно что-то заподозрив из-за моих маневров. Они все еще двигаются в прежнем направлении, и довольно быстро. Расстояние между группами теперь не больше 150–200 метров. Вот оно!

Русские, двигаясь в углублении, доезжают до просеки и замечают противника с другой стороны. Потребовалось лишь две секунды, чтобы первый танк «T-IV» выстрелил в своего противника с расстояния 200 метров, от того остаются лишь обломки. Проходит еще несколько секунд, и загорелось еще шесть русских танков. Они не успели сделать ни одного выстрела. У меня создается впечатление, что для русских все случившееся было полной неожиданностью. Даже сейчас они не могли понять, что происходит. Несколько «Т-34» двигаются ближе под прикрытием рощи, спеша ретироваться через железнодорожную насыпь. Последних немедленно уничтожают немецкие танки, у которых прекрасный обзор через просеку. Бой продолжался не более минуты. В своем роде он был уникальным. Без потерь для нас все «Т-34» были уничтожены. Наши товарищи на земле были горды и рады такому успеху; мы рады не меньше. Мы сбрасываем вниз контейнер с добрыми пожеланиями, немного шоколада и летим домой.

Серии обычных боевых вылетов без особых происшествий перемежаются тяжелыми ударами. Вот и еще один, когда мы летим втроем, с капитанами Фикелем и Штелером на бомбежку танкового подразделения. У нас нет эскорта истребителей. Когда мы пролетаем над нашим танковым подразделением, перед нами появляется 12–15 «аэрокобр» с самыми агрессивными намерениями. У них всех красные носы, и в воздухе они выглядят монолитной командой. Начинается дикая карусель на низкой высоте – и я рад, когда удается привести обоих моих коллег домой, хотя наши самолеты и не обошлись без повреждений. Мой опыт становится предметом споров и обсуждений. Фикель и Штелер считают, что они чудом избежали опасности. В то же время это обсуждение – полезный урок для новичков, как правильно уходить из воздушного боя.

Первая эскадрилья размещена в Злынке, к северу от Новоукраинки и к западу от нас. Моя 3-я эскадрилья получает приказ также перебазироваться туда со всеми экипажами, тогда как наземный персонал должен отправиться по дороге в Первомайск на Южном Буге. В последние дни моего пребывания в Кировограде приходит приказ о присвоении мне звания майора.

В Злынке зима уже входит в свои права. Злой восточный ветер дует почти непрерывно, температура опускается ниже 20–30 градусов. В результате выходит из строя множество машин, поскольку осуществлять ремонт и поддерживать их в рабочем состоянии на открытом воздухе по силам только подготовленным специалистам. Это особенно печально, поскольку клин русского наступления к северу от Кировограда перерезал Мариновскую долину. Русские подтягивают сильные резервы, чтобы закрепиться на новых позициях и создать трамплин для нового броска. Каждый пригодный самолет используется нами для атак на низком уровне. Во время подобного боевого вылета в восточном направлении капитан Фикель из-за сильного повреждения самолета в воздухе совершает вынужденную посадку. Земля здесь не самая плохая для посадки, и мне удается опуститься совсем рядом с Фикелем, чтобы взять его на борт самолета вместе с бортстрелком. Проходит совсем немного времени, и мы на аэродроме. Но еще одним самолетом у нас стало меньше.

Русские танки редко совершали ночные атаки, но на протяжении нескольких дней нам – и нашим коллегам севернее – приходится с ними столкнуться. В полночь офицер разведывательной службы будит меня в большом волнении, чтобы сообщить, что несколько человек из расположенной в Малых Вышках истребительной эскадрильи прибыли с вестью, что Советы ворвались на их аэродром и двигаются к их казармам в деревне. Меня это известие буквально сорвало с места. На безоблачном небе светят звезды. Я решил поговорить с беглецами сам. Малые Вышки всего в 30 километрах к северу, несколько подразделений люфтваффе со своими самолетами размещены на этом аэродроме.

– Мы можем только сказать, что когда спали, то услышали внезапный грохот, а затем увидели идущие мимо русские танки с сидящей на броне пехотой.