Текст книги "Свидание на небесах"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– О боже! – едва слышно прошептала испуганно Ева. – Какие тапки, Саш?!

– Входи, входи, – он слегка подтолкнул ее внутрь квартиры, успев шутливо шлепнуть по попке и шепнуть: – Будешь знать, как использовать оперативника в личных целях!

Дама, представшая перед ними спустя мгновение, смело могла проситься на плакат с лозунгом «Враг не пройдет». Среднего роста, худощавая, в узких черных брючках, белоснежной блузе и ярко-алой косынке, она глядела на них с такой подозрительностью, что Воинову вдруг снова захотелось показать ей свое удостоверение.

Рассматривала она их минут пять, не меньше. Вздохнула, кивнула в сторону Евы.

– Эта не из полиции, как я вижу? Подруга, пострадавшая? – тут же взяла она быка за рога.

– Подруга, – погасив улыбку, почтительно ответил Воинов, на даму он искренне надеялся, и врать и хамить ей было не в его интересах. – Подруга ищет подругу.

– Ладно, поняла. Входите. Тапки!

Еве пришлось разуваться, чего она в гостях терпеть не могла. Разувалась она лишь дома, как потом пояснила ему, и у Верочки. И то потому, что та держала для нее персональные тапочки, купленные сообща в складчину. А тут какая-то чужая тетечка и чужие тапочки.

Но получив еще один принудительный шлепок от Воинова, она переобулась в казенные, гостиничные по виду тапки и послушно пошла за тетей в комнату.

Там у нее в центре стоял стол, больше напоминающий школьную парту, с единственным стулом. Диван у стены, телевизор на стене. На полу полосатый ковер, на окнах те самые шторы, что привлекли сегодня внимание Воинова.

– Садитесь! – властная хозяйка указала им на диван.

Сама села за стол, как в президиум. И тут же потребовала подробностей. Начала Ева. Начала издалека, кратко описав ситуацию с бывшим мужем Веры. Это она для того оттуда начала, чтобы дама не подумала ничего такого про Верочку.

– Понимаете, она очень, очень хорошая. И очень наивная. И я… Мы боимся, – она ткнула молчавшего Воинова в бок, тот согласно закивал, – что она попала в беду.

– Боитесь, стало быть? – дама сложила тонкие губы морщинистой трубочкой. – Сначала ее туда послали, а потом вдруг забоялись. Чего вдруг?

– Так не отвечает на телефонные звонки! Нет дома! Нигде ее нет! И деньги, понимаете, деньги со счета не сняты. Это…

Ева расстроилась и умолкла, смаргивая слезы. Только сейчас, выговорив все вслух чужому человеку, она окончательно уверовала, что с Верой беда. Не может быть никаких «а вдруг», «а что, если». Нет! Если Верочка молчит и ее нигде нет, значит, все очень, очень плохо.

– Что сказал вам сегодня этот наглый грузчик? – Дама, которая не удосужилась им даже представиться, сурово свела брови в сторону притихшего Воинова. – Вы ведь сегодня после вояжа под моими окнами в магазин вошли и пробыли там достаточно долго для того, чтобы его разговорить.

– А как вы догадались? Как догадались, что я говорил именно с ним? – Саша восхищенно щелкнул языком. – Вы просто гениальны!

– Да что же здесь гениального, голубчик! – едва ли не возмущенно воскликнула дама, но по тому, как зарделись ее щеки, стало ясно: даме приятно. – Вы вошли и вышли минут через десять. Что, спрашивается, там так долго делать?

– Может, я покупки совершал?

– Это вряд ли. Вы вышли с пустыми руками. К тому же в магазине этом никогда не бывает очередей, поверьте. А в тот час так там вообще жизнь останавливается. И что там десять минут покупать, скажите на милость? – она всплеснула руками, и белоснежные рукава ее блузы взметнулись облаком. – С продавщицей вам говорить не о чем – хабалка. Значит, говорили с грузчиком. И я… Я повторяю вопрос: что он вам сказал?

– Ничего ценного, если разобраться.

Саша запоздало подумал, что визит в двадцать вторую квартиру вряд ли поможет им в поисках. И Ева зря ходила в брачную контору сегодня. Ей надо было написать заявление об исчезновении человека, и все. Привлекли бы СМИ, волонтеров, расклеили бы листовки по всему городу – допросили бы в официальном порядке хозяйку агентства. На него вдруг накатила усталость.

– Что это вы замолчали, молодой человек? – прищурилась хозяйка. – Жалеете, что пришли сюда? Думаете, что официальный допрос этой жирной коровы Кристины что-то дал бы вам? Ошибаетесь! Она… Она всех тут купила! И грузчика вашего, и участкового!

Начинается! Он с тоской покосился на Еву, которая считала полоски на ковре.

– Ладно, не будем о коррупции, – вдруг словно захлебнулась собственным гневом женщина. – Об этом можно без конца, и толку мало. А что касается вашей подруги… Фото?

Воинов показал ей ту же фотографию, которую несколькими часами ранее показывал грузчику Мокрову.

– Видела, – утвердительно кивнула женщина и поправила узел на косынке. – Она долго не решалась войти в эту обитель греха. Долго! Придет, походит, подумает и уходит. Знаете… тут даже не в моей профессиональной наблюдательности дело. И не в моей незанятости. А просто… Когда на пустынной улице появляется вдруг кто-то и начинает ходить туда-сюда. Ну, вы меня понимаете?

– Безусловно!

– Она всегда не очень хорошо была одета. Не неряшливо, нет, – вспоминала она. – Недорого скорее. Небрежно, может, даже где-то. Но в тот день, когда она все же вошла… Она была прехорошенькой. Красивое пальто, сапоги на шпильке, прическа… Я ее даже не узнала поначалу! Потом, когда адвокат на нее прикрикнул, тогда уже догадалась, что это она.

– Адвокат? Горелов? – вспомнил Саша фамилию, которую называл ему вояка в отставке.

– Да, он. Орал из форточки, как ненормальный! – и губы ее сложились в презрительную дугу. – Неудачник!

– Почему? – вдруг встряла Ева.

Ей осточертело сидеть на жестком диване в чужих тапках и слушать эту затянутую в черную шерсть и белый шифон тетку. Все у нее плохие – она одна замечательная. Ишь, уселась, как в президиуме. С руководящей должности все никак слезть не может.

– Клиентов у него нет почти. Вот он на людей и кидается. Девушку вашу облаял. А за что, спрашивается? За то, что мимо его конторы ходила туда-сюда? И проводить толком потом не смог, перепугал ее до смерти.

– А можно подробнее? – Воинов это уже все слышал, но очень надеялся на какие-нибудь неожиданные подробности.

Подробностей не оказалось. Женщина повторила слово в слово рассказ грузчика. И они с Евой засобирались.

– Мы вам очень признательны, – приподнял зад от дивана Воинов и потянул Еву за рукав. – Извините, что побеспокоили вас. Отняли ваше время и все такое…

– Ишь ты! – фыркнула женщина, и глаза ее испуганно заметались по их лицам. – Временем он моим озаботился! Да отнимайте вы его на здоровье! На кой черт оно мне, если только и дел, у окна торчать?! У меня же… У меня же никого нет! На улицу я почти не хожу, только за пенсией и в магазин этот на углу. Все мои походы! Вот и развлекаю себя, как могу. Занимаюсь, так сказать, сбором полезной информации. У меня на вашего участкового такое есть!!!

– Хорошо, хорошо, примем к сведению, – Саша пятился, увлекая за собой Еву, которая запуталась в больших по размеру тапках и топталась на месте. – Извините, бога ради, еще раз и…

– Так вы же не дослушали, ребята, – бросила им тетя вслед со слезой. – Я же не все еще сказала про вашу девушку.

– Да? А что еще?

Ева вдруг заупрямилась, выдернула рукав из Сашиных пальцев. Оставила в покое тапки и шагнула босиком в комнату, требовательно уставившись на даму.

– Что еще?

Та сунула руку куда-то под стол, чем-то громыхнула и достала три общих тетради с разноцветными закладками. Две она отложила в сторону – третью прижала к груди и жалобно взглянула на Еву.

– Информация платная, девушка. Сами понимаете, сейчас каждый выживает, как может. И я…

– Сколько? – Ева полезла в сумочку за кошельком.

– Пять тысяч, – едва слышно произнесла хозяйка и побледнела от собственной наглости и смелости. – Поверьте, оно того стоит!

– Ева, не плати!

Он разозлился. Завтра вытащит эту тетку в официальном порядке, за клевету, скажем, на участкового, она все бесплатно и выложит. Сидит, понимаешь, досье тут на всех собирает. Оконных наблюдений мастерица, понимаешь!

Воинов поймал руку Евы как раз в тот момент, когда она протянула пятитысячную купюру алой косынке, но разве удержишь мерзавку! Рванула локоть так, что чуть к стене не отлетела, да еще и зашипела гневно и длинно. Он расслышал лишь первое: отвали. Что было дальше, мог лишь догадываться.

Мадам, проклинающая коррупцию во всех вертикалях власти, сноровисто схватила денежку, сунула меж страничек одной из тетрадок – а одну вдруг раскрыла посередине и прочла:

– Черный «Вольво», года выпуска не скажу. В моделях тоже не разбираюсь, но джип. Точно джип. Государственные номера… Вы что, не станете записывать? – она расстроенно моргнула раз-другой. – Поверьте, это важно!

– Станем! – Ева порылась в сумке и стала писать на сигаретной пачке, еще не понимая, зачем ей вообще номера какой-то машины и какое отношение они имеют к исчезновению Верочки. – Так что эта машина? Принадлежит адвокату Горелову?

– Смеетесь?! – она делано хохотнула, слегка запрокинув голову, стиснутую кумачом. – Кишка у него тонка такую машину иметь! Нет, это та самая машина, в которую села ваша девушка.

– Когда??? – это они выкрикнули одновременно с Воиновым, который успел переобуться в свои ботинки и топтался теперь нетерпеливо у двери.

Когда Ева смолкла, сердито на него покосившись, он все же добавил:

– Ее же Горелов увел!

– Горелов увел вечером. А утром она села в черный джип и уехала. Даже могу сказать точное время, – и близоруко сощурившись, тетя назвала им день, час и минуту.

– А зачем она туда села? Как это вышло?! Она никогда… Господи, да это на нее вообще не похоже! Чтобы Верочка села в машину к незнакомому человеку… Да это на меня похоже, не скрою, – рассуждала вслух Ева, обескураженно разводя руками. Отмахнулась от крякнувшего Воинова. – Отстань, это было раньше… Кто этот человек? Как она могла?! Просто шла, шла себе и вдруг села в машину?

– А-аа, а я сказала вам, не торопитесь!

Хозяйка так обрадовалась представившейся возможности заполучить чье-то внимание хотя бы еще на чуть-чуть, что даже покинула свой почетный президиум и, прошествовав мимо Евы, ткнула дверь кухни.

– Прошу! – произнесла она и включила свет.

Чудеса! Стол был накрыт на три персоны. Красивый фарфор, дорогие салфетки, стянутые стеклянными обручами, трехрогий подсвечник.

– Вы ждали гостей?! – вытаращился Воинов, ему снова пришлось переобуваться в тапки.

– И да, и нет, – нехотя призналась женщина. – Когда вы сегодня катались мимо моих окон, я сразу подумала, что вы из полиции.

– А вдруг бандиты?

– Что вы, молодой человек, – она хохотнула, впихивая их в кухню. – Бандиты смотрят иначе. Я знаю, поверьте… Я ведь… Я ведь в районных прокурорах десять лет отпахала. Потом случился казус, и меня ушли на пенсию. Так-то, молодой человек.

– Правда?!

Воинов чуть не поперхнулся. А он собирался даму официальным путем разговорить! Запугать. Прижать к стенке, размазать угрозами. Она его с такими намерениями самого быстрее по стенке размазала бы и плевка не удостоила. Крепкий орешек в кумачовой косынке.

– Нет, «Известия»! – захохотала она вдруг в полный голос, обнажая ровный ряд вставных зубов. – Анекдот такой был старый. Помните?

– Да, да, – поспешно закивали оба, рассаживаясь на предложенных стульях за столом.

– Так вот подумала, что полицейские, катающиеся под окнами и высматривающие в этих окнах любопытных, непременно с любопытными этими заедут поговорить. Вас было двое, – отсюда и стол на три персоны. Правда, мне показалось, что за рулем был…

– Сева Мылин, мой коллега. Мы ведь неофициально, сами понимаете. Он лицо незаинтересованное. Короче, ему по барабану. Ей – нет. И мне теперь как бы тоже. Понимаете?

– Понимаю, юноша. Так что давайте знакомиться ближе? Меня зовут Анна Ивановна Великанова. Не прошу, а требую любить и жаловать. Я вам окажусь очень, очень полезным человечком. Хотя участковый ваш Гришка, безрассудный распутник, меня и не жалует…

Они выпивали, правда, Ева пила лишь содовую, вкусно ужинали запеченной свининой с картофелем, позабыв про утку в пикантной подливке, и говорили. Говорили много, и все больше по делу. К концу их неожиданного ужина Воинов вдруг прозрел:

– Анна Ивановна, вы хоть понимаете, что эта информация может быть как бомбой, так и пустышкой?

– Мне ли не понимать, юноша? – Анна Ивановна грустно улыбнулась.

Она давно развязала узел на косынке, выпустив на волю густую гриву иссиня-черных волос. И смотрела на гостей теперь тепло и снисходительно, без прежней колкости и недоверия.

– Это лишь мои догадки, домыслы, предположения, основанные на долгих наблюдениях. Пойди я с этим в любой отдел, меня в лучшем случае пошлют. В худшем – закрепят за какой-нибудь клиникой, чтобы не досаждала.

– Психиатрической? – уточнила Ева.

– А какой же еще! – весело фыркнула Анна Ивановна. – Я сама таких вот бабулек не раз за свою практику посылала куда подальше. То им бандитские разборки в супружеской ссоре мерещатся, то инопланетяне покоя не дают. Мне, слава богу, не досаждают!

Она озорно сверкнула в их сторону глазами, все трое весело рассмеялись.

– Может, там все и чисто, в конторе этой брачной, – приговаривала она, провожая их к порогу после вкусного ужина. – А может, и нет. Ваша подруга пропала, вестей от нее нет. Как? Почему? Может, и еще кто пропал? Вы бы, Саша, полистали сводки. Мало ли…

– Полистаю, – пообещал он, про себя решив, что перво-наперво надо пробить номера машины, в которую усаживалась Верочка.

Могла ли она сесть в машину к незнакомцу?

– Вряд ли, – повертела головой Ева, когда они уже ехали домой и живо обсуждали минувший вечер. – Верочка была очень благоразумной. Она не могла!

– Тогда кто это был? Кто?

– Не знаю, – Ева пожала плечами, покосилась на Воинова. – Всех ее знакомых мужчин можно по пальцам одной руки…

– Это я понял. Она у тебя просто Белоснежка! – он метнул в ее сторону свирепый взгляд.

Саша вдруг разозлился. Что она, в самом деле, идеализирует свою Верочку? Он вот лично хорошо помнит мудрость про тихий омут, и про чертей, которых там навалом.

Саша отвернулся к окну, задумчиво рассматривая погружающиеся в ночь улицы. Неоновые вывески магазинов, фонарные столбы, редкие троллейбусы, запоздавшие пешеходы, стайки молодежи в скверах и на остановках. В промчавшемся мимо окон автомобиля парке на катке все еще горел свет – и кто-то настырный сновал там от барьера к барьеру. Город жил стабильно нервно днем и опасно праздно ночью. Он бы вот лично гроша ломаного не дал за жизнь и здоровье какой-нибудь слабоумной девицы, решившейся в одиночку метаться по льду в такой час в опустевшем парке. Если только она приключений на одно место не ищет. Как Верочка, к примеру.

Надо додуматься: ходить, как на дежурство, к брачному агентству несколько недель! Чего ходила? Собралась зайти – заходи! Нет – ступай домой! Это ведь в конце концов опасно. Мало ли чье внимание она могла привлечь, пока тут тусовалась! Это ведь не поселок с тремя сотнями дворов. Это мегаполис. Он сродни чудовищу, способному проглотить любого, не оставив следа.

Нет, следы пока находились, но очень слабые, размытые. Если не выгорит вариант с машиной, в которую она села, то все – тупик. Куда потом обращаться? К кому в этой многомиллионной человеческой мешанине?

Он вот лично не любил больших городов с их бешеными скоростями, толпами, очередями, озлобленностью, суетой. Ему и своего родного города было много. И никакой центр его не прельщал. Он даже обрадовался, когда нашел Еву за городом в старинном красивом доме. И даже позволил себе домечтаться до детей. А тут…

– Верочка хороший человек, Воинов, – вдруг угадала его мрачные мысли Ева. – Я все понимаю, думаешь, нет?!

– Что ты понимаешь? – Он со вздохом обернулся к ней, протянул руку и осторожно погладил ее шею под шарфом.

– Тебе совсем не улыбается этим заниматься. Ты только приехал, только устроился на работу, а тут я со своим грузом проблем.

– Вот как раз ты меня совершенно и не напрягаешь, – он улыбнулся. – И груз твоих проблем – тоже.

– А чего тогда нервничаешь? Я же вижу! – Она дернулась, уворачиваясь от его пальцев, щекотавших ее за ухом.

– Нервничаю, – не стал он врать. – Потому что вся эта история с твоей подругой как-то отдаляет нас друг от друга. Как-то размывает днем все, что было у нас ночью. Я не могу насладиться тобой в полной мере, понимаешь?

– Бред! – фыркнула она, сворачивая за город. – По мне – это как раз наоборот, нас сближает!

– Ага! Точно! – он надулся на нее из-за того, что не позволила ему трогать себя. – Я тебя любить хочу! Тебя одну, Ева! И говорить хочу о нас с тобой, понимаешь?!

– Дурак, – буркнула она после минутной паузы и замолчала.

А потом сказала и вовсе несусветную, на его взгляд, чушь.

– Если ты любишь меня, если… То должен любить и моих друзей. Вот! – и снова проглотила язык.

Молчала она до самого дома. И в доме молчала тоже. Носилась как чумовая по комнатам, гремела, трясла какими-то нарядами, потом сгоняла на пять минут в ванную. Вернулась в махровом халате и тюрбане из полотенца на влажных волосах. Бегала по кухне, открывая и закрывая шкафы, умчалась наверх, в спальню, там топала минут двадцать. И старательно делала вид, что его вообще нет. При этом даже не позаботилась о продуктах и утке в большом блестящем термопакете. Выскочила из машины, оставив все, как есть, и ключи в замке зажигания.

Он все сортировал, рассовывал по полкам шкафов, холодильника, рассыпал по банкам для сыпучих продуктов. В одном из пакетов наткнулся на мужские футболки, сорочки и тут же получил ощутимый укол в сердце.

Кому?! Кому она все это купила?! Брату, другу, тому хвостатому Гарику, которого он заочно ненавидел?

– Это тебе! – раздался за его спиной ее сердитый басок. – Можешь примерить!

Он дернулся, обернулся. Ева стояла в дверях кухни в милой хлопковой пижаме, состоящей из коротких шортиков и кофточки с рукавами-фонариками. Она высушила волосы, намазалась кремом, лоб и щеки немного поблескивали. И обулась в смешные тапки, которые он по-прежнему принимал за валенки.

– Мне?! – У него вдруг перехватило горло, как от простуды. – Зачем?!

– Хотела сделать тебе приятное. – Ева надулась, подлетела к нему, потянула из его рук пакет. – Не нравится? Можешь выбросить.

– Не надо выбрасывать. Чего ты?

Поймать ее за руку не удалось, она снова, как кузнечик, отскочила в дверной проем. Глянула на него исподлобья. И через мгновение показала ему язык, тут же спрятав его за пухлыми губами.

Господи, лучше бы она орала на него, чем вот так! Ее ребяческая слабость выбивала у него почву из-под ног. Била под дых, наотмашь, лишала его не только воли, но и способности мыслить здраво! В такие минуты она могла вить из него веревки, точно.

– Малыш… – шепнул Воинов и, бросив пакет под ноги, шагнул к ней. – Малыш, я ведь люблю тебя!

– Догадалась, – дула она губы, подбоченившись. – И?

– Я для тебя все, что хочешь, сделаю!

– И? – взгляд потеплел, наметилась слабая улыбка.

– Но только для тебя, малыш, не вместо тебя, понимаешь? – Он подошел к ней вплотную, схватил за талию и привлек себе. – Нельзя, чтобы кто-то стоял между нами. Это неправильно.

– Может быть, – она задышала ему в ухо горячо и судорожно.

– И друзей твоих я могу терпеть, если заслужат – уважать. Но любить… Любить я желаю только тебя.

Он тискал, мял ее, прижимал к себе с такой силой, что казалось, ее кости не выдержат. Но она, молодец, терпела. Или не замечала. Или ей было так же славно, как и ему.

– Люби меня, Воинов. Люби!

Она подпрыгнула, повиснув на нем. Обвила его ногами. И он шагнул к лестнице, ведущей наверх, в спальню с отремонтированной им недавно кроватью.

Глава 7

Милое, милое, нежное создание…

Она спала. В сонной истоме распахнувшись ему навстречу, она не подозревала, что он беззастенчиво рассматривал ее наготу, любовался гладкой кожей. Он осторожно трогал ее длинные волосы, картинно раскладывал их на подушке. И через несколько минут ее лицо напоминало лик солнца в завитках лучей на нежном шелке наволочки.

– Красавица, – шепнул он, положил ладонь на ее колено и осторожно проехался пальцами по бедру. – Какая же ты красавица…

Она не шевельнулась, она не слышала, не ощущала его прикосновений. Она спала очень, очень крепко, сраженная лошадиной дозой снотворного. Завтра она проснется, станет жаловаться на слабость и легкое головокружение. Он объяснит все это сменой погодных условий. Он будет жалеть ее, носить по дому на руках, кормить с ложечки. Она станет жаться к нему, как котенок. Щебетать что-то милое, извиняться за плохое самочувствие. Будет просить вынести ее на воздух. Он послушно поднимется с ней на второй этаж, толкнет ногой дверь утепленного балкона, усадит ее в плетеный шезлонг. Ей будет неудобно в нем сидеть, но она не сможет сесть по-другому, слишком слаба. А он сядет на табурет напротив и будет наблюдать.

О-оо, это было самым сладостным моментом предвкушения. Самым пиковым и долгожданным.

Он наблюдает ее всю. От головы до нежных розовых пяточек. Короткий прозрачный халатик, в который он ее оденет поутру, ничего не скрывает. Он не скрывает ее наготы. И странный матерчатый шезлонг, сделанный по его заказу совершенно в другой стране, позволяет видеть ее именно так, как ему хотелось: с беспомощно провисшим задом, с задранными коленками, с откинутой головой, с вытянувшейся от напряжения длинной шеей.

Она попробует подняться. Конечно, попробует. Все девушки до нее пытались это сделать. Лишь одна снова отключилась и была наказана. Он подвесил ее за руки и за ноги не на этом, на другом балконе, все в том же халатике. Она долго корчилась. Извивалась, пыталась пробить языком липкую ленту на губах. А он стоял над ней и рассматривал.

Нет, в этом не было должного кайфа. Девица все испортила, обмочившись после часа безуспешных метаний. Потом он сорвал с ее губ ленту, и ее вырвало, и пришлось тащить ее, зловонную, в ванную и там окунать с головой в ледяную воду, чтобы она поняла, чтобы прочувствовала, как ему сейчас противно.

Он не любил так: скоропалительно, жестоко. Он все делал медленно, с наслаждением, старался до поры не пробуждать в них подозрений. Когда они ничего не подозревали, сон их был невероятно безмятежен. И чем дольше эта безмятежность отражалась на их лицах во сне, тем дольше девушки жили.

Он же не изверг, в самом деле! Он… ловец снов! Он ловил их сны, он проникал в них. Он читал их сновидения по их лицам, по трепету ресниц, по нежным стонам наслаждения, которое он им дарил. И так могло продолжаться до бесконечности, но…

Но эти твари вдруг начинали в какой-то момент подозревать, что что-то идет не так. Что их утренняя слабость и частые боли между ногами связаны с чем-то еще, кроме смены часовых поясов, долгим перелетом и сменой погоды. Они замыкались, переставали принимать еду и напитки из его рук, приходилось кормить их силой, да. Они начинали скулить, плакать, просить, ныть, даже угрожать. Это меняло их сновидения. Лица становились напряженными, злыми, обиженными. Руки метались по одеялу, порой ловили его пальцы, пытались оттолкнуть. А однажды одна так врезала ему во сне в пах, что он час не мог разогнуться.

И он стал их связывать. Хотя у него прежде и в мыслях этого не было. Ну, а после того, как связал, он уже не мог отпускать их отсюда живыми, так ведь?

Если прежние, уезжая от него с полным комплектом эротических снимков, понимали: снимки эти могут быть выложены в Сеть, и тогда их репутации и мечтам о светлом будущем конец – и молчали до сих пор. То нынешние…

Нынешние, связанные, избитые, истерзанные насилием, простить его бы не смогли. Их физические страдания и воспоминания о них перевесили бы все надежды на будущее. Ими бы двигало возмездие. А к чьей-либо мести он был не готов. Нет!

Их приходилось убивать. Иногда они сами умирали от передоза снотворного или от частого употребления стимулирующих их сексуальное влечение средств.

Он не жалел их. Он их хоронил, оплакивал даже. Потому что в смерти они как будто спали. И лишь у одной сохранилось горестно-болезненное выражение на лице. Остальные отходили мирно, с облегчением.

Та, что нежно томилась теперь в его руках от возбуждения, разбуженного его руками, не должна была уйти слишком скоро. Она должна будет жить с ним достаточно долго. Пока не надоест либо пока не станет ныть и проситься домой. Но она не станет, он был уверен. Она была очень милой и покорной.

Она ему очень нравилась, очень…