Текст книги "Легенда об учителе"

Автор книги: Галина Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

ТИК-ТАК, СТАРЫЙ МАЯТНИК…

Я все чаще вспоминаю стихи Поэта. По утрам для бодрости читаю их наизусть:

 
Буду скучным я или не буду —
Все равно!
               Отныне я – другой…
Мне матросская запела удаль,
Мне трещал костер береговой…
 
 
Не уйти от берега родного…
 

Нет, он никогда не будет скучным, мой Поэт, хотя и заключен в четыре стены своей комнаты на шестом этаже. А вот я становлюсь скучной.

Мне порой кажется, что жизнь моя не движется, как наши старые стенные часы. Мама без конца толкает маятник, а он снова останавливается.

Сегодня нет физики, а старая математичка больна. Мы со Светой откровенно счастливы и с задором обгоняем возле школы наших мальчишек. Гриша пытается подставить ножку, а Жорка демонстративно смотрит в сторону. Он все еще не может простить мне моего выпада против него, а я никак не соберусь с духом просто подойти к нему и сказать, что я не права. Так и ходим, не замечая друг друга. Но сейчас даже это не портит моего настроения.

– Ната! Ты нам очень нужна! – крикнула Ира из зала, когда я пробегала мимо.

Она стояла у окна и разговаривала со старшим вожатым Толей Жигаревым, подвижным, веселым парнем с умной смешинкой в глазах. Сам он вполне серьезен, а глаза выдают. Так и ждешь, что подденет. По-доброму, с ласковой ноткой в голосе. Поэтому ребята нисколько не обижались. Наоборот, еще больше липли к нему. Я это уже не раз замечала.

– Это ее-то в председатели учкома? А не забодает? – с тревогой проговорил он, когда я настороженно подошла к ним. И тут же в глазах его засветились веселые искры.

Я ничего не поняла, а Ира расхохоталась:

– Да гляди ты прямо, расправь брови!

Ах, вот что! Последнее время я ходила насупив брови. Обороняюсь от окружающих. Не всякий решится подойти.

А Толя одним словом поставил все на место. И так просто. Словно с меня, как с часов снял гирьку.

– Через неделю выборы нового учкома. Готовься! – сказала Ира.

Неужели жизнь снова повернулась ко мне светлой стороной? Даже не верится. Я теперь только поняла, чего мне не хватает: общественной работы! Вертеться с утра до вечера в гуще пионерских и комсомольских дел стало для меня необходимостью. Тем более, если рядом такой настоящий ребячий вожак, как Толя. Это тебе не Родька!

Забыв все невзгоды, ринулась я в свой класс. В дверях стоял Жорка. Он улыбнулся, увидев радость на моем лице, и протянул руку.

– Не сердись, милый Жорик! Ты же знаешь меня! – порывисто проговорила я.

– Знаю, – кивнул он. – А теперь загляни в класс!

Я заглянула. И мне захотелось, как умеет это Жорка, по-собачьи затрясти головой, отряхнуться: на моей парте рядом со Светой сидела Лилька!

– В гости? – спросила я, не скрывая удивления.

– Нет, совсем. Я зачислена в этот класс! – хитро улыбнулась Лилька.

Все хлопоты ее шли по такому строжайшему секрету, что мы ни о чем не догадывались.

– «Не уйти от берега родного», – пропела я на самодельный мотив, не зная, радоваться или грустить.

Дружить мы с нею все равно никогда не будем, а дороги наши почему-то переплетаются. Не к добру это. Впрочем, Лилька очень переменилась. Бледная, с подколотой челкой, отчего лоб ее неприятно оголился, она не выглядела хорошенькой, скорее наоборот. Что-то неладное приключилось с ней в ее медицинском заведении. А что именно – покрыто тайной. Разве Лилька может по-человечески рассказать? Ни за что!

Я взглянула на Жорку. Он улыбнулся и недоуменно дернул плечом.

– Ладно! – вырвалось у меня более резко, чем хотела. – Только с моего места – долой!

– Ну зачем ты? Она так несчастна! – зашептала Света, когда Лилька, поджав губы, пересела на заднюю парту в нашем ряду. Глаза Светы влажно блестели.

Я оглянулась. Лилька уже успела опустить челку и кокетливо косила глаз на соседний ряд, где, прислонившись затылком к стене, сидел высокий, кудластый парень Кирилл Сазанов. Он тоже с любопытством оглядел ее.

«Вот так несчастная!» – подумала я, вновь приходя в хорошее настроение. Ни я, ни Света, ни Лилька понятия не имели, какой в этот момент завязывался узелок в нашей жизни.

И весь день мне было хорошо – и оттого, что помирилась с Жоркой, и оттого, что жизнь сейчас пойдет полнее, и оттого, что шли интересные для меня уроки. На литературе я все время отвечала с места, а на биологии с удовольствием рисовала простейших одноклеточных.

Так бы вот и закончиться этому дню! Из-за того, что не было математики, нас обещали отпустить раньше, и мы со Светой мечтали пойти к Ире и смотреть новые журналы и слушать музыку.

Но не успел умолкнуть звонок с последнего, как мы считали, урока, как в класс вошел Андрей Михайлович.

– Его же сегодня не должно быть в школе? – холодея, прошептала я.

Света в ответ тяжело вздохнула. И никто ничего не выразил вслух, как это обычно бывает в таких случаях: «У нас кончились уроки! Директор отпустил домой!» Другим учителям такие вещи говорят запросто. А ему нет. Ни у кого и мысли такой не появилось – вот что для меня странно! Мы стояли, как солдаты, ожидающие приказа командира.

– Мне придется вас огорчить, – твердо, упирая на каждое слово, сказал он и понимающе улыбнулся.

И снова странно: суровый, бородатый, а как улыбнется – словно прожектором осветит все уголки класса. Ира говорила, что в прошлом году они из-за этой улыбки выиграли соревнование. Нелегко было, выдыхались, но стоило ему улыбнуться – и трудности как бы отступали. Сказки какие-то! Для меня лично с этой улыбки трудности только начинались. Выяснилось это через минуту.

– Учительница математики Анна Константиновна серьезно больна. На скорое возвращение рассчитывать не приходится. Пока не найдут нового преподавателя, замещать буду я.

Он снова улыбнулся, но класс молчал. Даже «старенькие» не подняли новость на «ура». А что делать мне? Анна Константиновна своей снисходительностью напоминала дядю Костю. У нее я вполне могла получать «уды». Сейчас эта надежда рухнула. И наверное, не только у меня, раз никто не выразил восторга.

– Но я заранее прошу прощения: физику преподаю пять лет, а математика – увы! – первая проба! Надеюсь, вы будете мне подсказывать? – Он оглядел класс смеющимися глазами: берет или не берет его шутка?

Конечно, все оживились, засмеялись, стали переговариваться: вот хитрый какой! Так мы и поверили! Но как бы там ни было, разрядка наступила, многие стали доставать учебники.

– Алгебра или геометрия? – деловито спросила Аня Сорокина.

Он был доволен произведенным впечатлением и только, наткнувшись взглядом на мою хмурую физиономию, слегка поднял бровь. Но ничего не сказал. Отпустил всех домой, чтобы (тут он опять хитро улыбнулся) и нам и ему серьезно подготовиться к завтрашнему дню.

К Ире мы все-таки зашли, но совсем с другим настроением. Одна плохая отметка среди многих хороших не привлекла бы особого внимания, но если их будет три, включая математику, а это так и будет, я не сомневалась, то какой из меня председатель учкома? Даже самой маленькой работы мне не доверят, в стенгазету не возьмут. «А как, – спросят, – ты сама учишься?» Вот так-то! Протекали часики. Маятник замер.

– Напускаешь ты на себя, Натка! Не верю я, что ты с математикой не можешь справиться. Ты же хорошо отвечаешь по другим предметам, логически, с выводами! А то, что математику взялся вести Андрей Михайлович, нам всем на пользу. Знать лучше будем! – горячо убеждает Ира. У нее другой взгляд на вещи, пожалуй, идеальный: прочный сплав учебы и общественной работы.

Но последний год семилетки под руководством Родьки… Правильно сказал Поэт: мы оцениваем ушедших людей по тому, что они в нас оставили. Плохое наследство досталось мне от Родьки. А я-то думала, что победила его, сумела противостоять…

Жорка тоже рад перемене. Я видела, как они с Гришей обменялись рукопожатием. Но Жорка сам хочет стать математиком, решает задачи для собственного удовольствия, если они даже не заданы. Прочно, одинаково хорошо идут все предметы у Иры. И никто не может понять, что я совершенно не знаю программы седьмого класса, а шестого начисто забыла. Все смеются, как веселой шутке, когда я говорю об этом.

– Ну, ладно, ладно! Сменим тему. Вот увидишь, все обойдется! – утешает меня Света, у которой дела немногим лучше, но у нее неиссякаемая вера в счастливый случай.

Не может человек зря пропасть. В трудный момент кто-нибудь выручит. Физические и химические формулы были написаны у Светы чернилами на левой руке до самого локтя. На правой красовались математические равенства.

– Это помогает психологически, подстраховывает, как канатоходца в цирке. Совсем не обязательно смотреть! – всерьез уверяла Света и предлагала свои услуги.

Бедная Светка! На следующий день, когда она решала у доски уравнение, широкий манжет кофточки пополз вверх, обнажив лиловые иероглифы.

– Что это? Татуировка? – неподдельно удивился Андрей Михайлович, но, поняв, в чем дело, быстро прикрыл рот рукой.

Он прилагал все усилия, чтобы не рассмеяться. Густая борода его мелко тряслась. А какое веселье поднялось в классе! Я думала, что урока больше не будет. Сорван начисто. Света стояла у всех на виду красная, с глазами, полными слез. Хоть бы шла на место. Но она не двигалась. И тут меня что-то подтолкнуло изнутри, как год назад с Родькой.

– Ну что нашли смешного? Дураки! – закричала я, вскакивая, как отпущенная пружина.

И смех пошел на нет. Все тише, тише… Но не потому, что я закричала. Смех стихал, потому что перестал смеяться Андрей Михайлович.

Он стоял на своем обычном месте у стола и медленно переводил взгляд с одной парты на другую. Будто и не смеялся никогда, и борода его не тряслась.

– Садись, – тихо сказал он Свете и так же, как у меня на физике, быстро стер с доски написанную несуразицу.

Психологической поддержки не получилось. Канатоходец сорвался. До конца урока мы с ней что-то бессмысленно чертили в своих тетрадях.

После звонка Андрей Михайлович подошел к нашей парте.

– Извини меня, пожалуйста, – обратился он к Свете, – но это ты все-таки смой! – Он указал глазами на ее руки.

А мне ничего не сказал, только посмотрел так, что у меня сердце екнуло: нет, это мне даром не пройдет!..

– Нехорошо получилось. И зачем ты «дураков» пустила? – говорила на перемене Аня Сорокина, Ирина соседка по парте.

– Ничего, он все понял. Не такой человек! – успокоила Ира, но на Свету не могла смотреть без смеха. Обняв ее за плечи, прижала к себе, и Света затихла в ее маленьких, добрых руках.

«Понял он или не понял?» – гадала я. Не хотела же я его дураком назвать. К ребятам относилось… А как сверкнул он глазами! Ну не Синяя ли борода! Плохо приходится его семерым женам!

– А знаешь, Натка, – сказала мне Света, когда я поделилась с нею своими мыслями, – у него только одна жена, и с той разошелся!

– Кто сказал? – не поверила я. В конце концов, это была моя фантазия. Кому пришло в голову проверять ее?

– Аня Сорокина. Она все о нем знает. Влюблена с шестого класса.

– Не представляю, как можно влюбиться в Синюю бороду, хоть и с одной женой. Видишь, замучил он ее! Разошлись!

– Он к дочке в гости ходит. Хорошенькая, трехлетняя!

– И об этом Аня знает?

– Я же говорю: она все знает! Я бы тоже в такого влюбилась. Но он был тогда без бороды. Моложе. Отрастил, когда жена от него ушла…

Мы первый раз говорили со Светой о любви. До сих пор в моей жизни ничего еще не было. Не считать же детского катания с Тоськой на коньках! Но он так быстро переключился на Женю Барановскую, что все маленькие ростки зачахли в моем сердце. Лилькины же влюбленности меня только смешили. Вот и сейчас она не сводит глаз с Кирилла Сазанова. Но у Ани, наверное, что-то другое. Не в мальчишку же она влюбилась! Только зачем она выслеживает его?

– А ты еще ни в кого…

– Фу, чушь какая! – не дав мне договорить, замахала руками Света, а сама покраснела, и на глазах ее выступили слезы.

Что-то странное. Неужели скрывает? Кто же это может быть?

Но долго думать над этим не пришлось, потому что дальше все пошло, как в плохом сне. На первой же контрольной по математике мы со Светой схватили «неуды». Списать было, конечно, немыслимо под таким взглядом! Света что-то пыталась решать, а я просто подала чистый листок. Андрей Михайлович задумчиво повертел его в руках и отложил в сторону.

– По крайней мере, честно, – пробормотал он, но его услышал только Жорка на первой парте.

– Неужели ничего не могла сделать? – с недоумением спрашивал он меня. – Может, из гордости? С тебя станет!

Было бы чем гордиться… Андрей Михайлович, прочитав результаты контрольной перед классом, объявил:

– Работать придется всем много, ну а этим (он назвал несколько фамилий, в том числе мою и Светину) предлагается месячный срок для исправления. Если положение не изменится, переведем на класс ниже. С такими пробелами в знаниях сидеть в восьмом – зря терять время!

Странное у меня было ощущение. Будто бы не обо мне шла речь. Я сидела, откинувшись на спинку парты, и глупо улыбалась. Ира в отчаянии твердила:

– Ну как ты могла? Кого же теперь в учком?

– Кого в учком, не знаю, а вот кто в дураках остался – понятно! – ткнул в меня пальцем долговязый Генька Башмаков и захихикал.

Выборы в учком прошли без меня. Председателем стала худенькая, раздражительная Аня Сорокина, та самая, что всё знала о личной жизни Андрея Михайловича и чуть ли не была причастна к ней: поговаривали, что она писала ему письма, на которые он не отвечал. Все это отталкивало меня от Ани, и я была даже рада, что не вошла вместе с ней в учком. Из наших выбрали Гришу. Впрочем, о чем я думаю? Какой здесь учком! Жить в этой школе мне осталось один месяц. Господи, что же будет со мной дальше?

Ложась спать, я посчитала по пальцам, когда окончится испытательный срок. Вышло, к 15-ой годовщине Октября. Хороший же подарок получит от меня самый дорогой, любимый мой праздник-ровесник! Вот когда я, наконец, заплакала. Неудержимо, плотно накрывшись подушкой, чтобы не услышала Нинка.

И вспомнилось, как ходили на демонстрацию в Кунцево всем боевым звеном. Мы выпускали галстуки поверх пальто, и нас распирало от гордости и счастья! А год назад с комсомольскими билетами в нагрудных карманах крепко печатали мы шаг на старом Можайском шоссе, о котором так хорошо писал мой Поэт:

 
Все открыто и промыто,
Камни в звездах и росе;
Извиваясь, в тучи влито
Дыбом вставшее шоссе.
 

Мы шли по мокрому булыжнику, блестевшему в вечернем свете, верили в будущее, жаждали подвига, большого дела… Куда же все пропало? Не только Родька оставил во мне след. Были же и другие! Их больше!

«Распустить себя легко, а вот собраться снова – потруднее!» – эти слова говорила нам в Немчиновке вожатая Юля.

Я перестала плакать. Тяжелый комок в груди сам по себе растаял. Я зажгла свет и накрыла лампочку жестянкой из-под столярного клея. В ящике под столом отыскала старые учебники математики. Шестой, седьмой класс. Многовато, конечно. Но надо, надо! Две недели на шестой, нет, хватит и одной! И три на седьмой… Я суетилась, шелестела страницами, пока в перегородку не постучала мама.

– Ты что, с ума сошла?

– Нет, нет, как раз наоборот! – радостно шепнула я и щелкнула выключателем.

В темноте раздалось мирное тиканье старых часов. Неужели маме удалось их наладить?..

Я – ЧЕЛОВЕК

Никогда за всю свою пятнадцатилетнюю жизнь я не жила так напряженно. С точки зрения многих, я делала одну глупость за другой.

Был в нашем классе смешной коренастый мальчишка в больших круглых очках, Игорь Баринов. Он даже на переменах не оставлял занятий. Что-то писал, чертил, заглядывал в толстую книгу-справочник, которую постоянно носил в портфеле вместе с учебниками.

– Это наш профессор! – с гордостью говорила Ира.

«Профессор» все знал. Когда никто в классе, даже Жорка, которого я считала гигантом математической мысли, не мог ответить на сложный вопрос, Андрей Михайлович легким движением брови поднимал Игоря с места. Тот отвечал медленно, будто думая над каждым словом, но всегда верно. Андрей Михайлович уважительно наклонял голову, а класс облегченно вздыхал. «Профессору» никто не завидовал. Считали недосягаемым.

И вот его-то и назначил Андрей Михайлович нашим опекуном.

– Прошу любить и жаловать. Без него вы не справитесь!

– Ой, здорово! – просияла Света.

Это был, конечно, выход. Согласились и другие. А в меня словно бес вселился.

– Не буду! – буркнула и набычилась, как говорил Толя Жигарев.

Андрей Михайлович вопросительно поднял бровь и посмотрел на меня с боку, не захотел сразить прямым взглядом.

– Не буду, – упрямо повторила я, краснея до макушки. Во всяком случае, волосам моим было жарко.

– Что именно? – поинтересовался он, не меняя позы.

– С «профессором» заниматься не буду. Сама справлюсь.

Я насупилась еще больше. И напрасно Света щипала меня, заставляя одуматься, а Ира издали делала какие-то знаки. Я стояла на своем, не понимая, откуда взялась такая уверенность. Осилить курс двух классов в одиночку трудно и более подготовленному человеку, но что-то внутри меня наперекор всему не переставало твердить: «Правильно, правильно! Не робей! Не нужны тебе ничьи благодеяния!»

– Хорошо! – вдруг согласился Андрей Михайлович и, поглаживая бороду, звучно продекламировал:

 
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь – я раб – я червь – я бог!
 

Я не знала, откуда эти строки. Не знали и другие, но тишина стояла фантастическая. Андрей Михайлович некоторое время как бы слушал ее. Потом резко взмахнул рукой:

– Откройте книги. Раздел механики…

На перемене ко мне подошел Кирилл Сазанов с вздыбленной кудрявой шевелюрой.

– Ты – червь, я – царь, он – бог! – произнес Кирилл, поочередно указывая пальцем на меня, себя и на склонившуюся над столом темную, с ровным пробором голову Андрея Михайловича.

– Пропустил «раба», – пискнула Света и, как мышка, юркнула за мою спину.

Но Кирилл победно смотрел на Лильку, поправлявшую свои густые рыжие локоны.

– Услышал поповскую притчу и рад, – огрызнулась я.

– Так это ж Державин! Великий поэт восемнадцатого века. Ода «Бог»! – презрительно фыркнул Кирилл и снова посмотрел на Лильку.

Наверное, они не раз обсуждали мою эрудицию. И вот как я опозорилась. О Державине я слышала. Но ода «Бог» не попадалась.

– Откуда знаешь? – пробовала защищаться я.

– Занимаюсь философией. Это ода философская. Вот и знаю! – не без гордости сообщил Кирилл и, прищурившись, добавил: – Как видишь, не все здесь дураки.

Камень в мой огород. А невдомек, что не о такой дурости говорила. Однако сколько же в нашем классе собралось великих людей: «профессор», теперь этот «философ», считающий себя царем, а всех остальных червями. Не слишком ли? Я покраснела и запальчиво крикнула:

– Не червь я тебе, не надейся!

– Кто же ты? – усмехнулся Кирилл.

– Человек – вот кто! И ни с царями, ни с богами не хочу иметь ничего общего!

– Это еще надо доказать! – презрительно хмыкнул Кирилл и подмигнул ожидающей его в дверях Лильке.

– Знаешь, у них далеко зашло. Они целовались вчера за дверью в зале. Аня видела! – быстрым шепотом сообщила Света, провожая взглядом статную фигуру Кирилла.

«Аня почему-то всегда все видит и знает. Но Светке-то какое дело? У нас, можно сказать, будущее на карту поставлено, а она о поцелуйчиках!» – сердито думала я.

Ко мне подошла Ира и крепко пожала руку.

– Молодец! Отбрила «философа». Но теперь держись! Надо доказать, что ты человек с силой и волей! Не жалеешь, что отказалась заниматься с Игорем?

– Нет, Ирок! Если уж доказывать, то без «профессорской» помощи!

– Тоже верно!

Она крепче сжала мою руку и испытующе посмотрела в глаза, как когда-то Женька Кулыгина. Не подведу ли? Я была слишком распалена, чтобы серьезно задуматься:

– Честное комсомольское!

– Идет. Давай вместе. Заодно и я повторю! – предложила Ира.

Значит, не поверила. Я выдернула руку.

– Может, я смогу помочь? – неуверенно предложил Жорка. Он впервые подошел к моей парте после той ссоры.

– А что? – ухватилась Ира. – Вы дружите, рядом живете!

Уж очень ей хотелось, чтобы я победила. И не только из-за спора с Кириллом. Председателем учкома Аня оказалась слабым. Жаловалась, ныла, грозила все бросить. Получалось, что Ира занималась и комсомольскими делами, и учкомовскими. А тут еще новость: Толя Жигарев предложил ей путевку в Артек как премию за отличную прошлогоднюю работу. Ира была в смятении: и ехать хотелось, и дела не на кого оставить. Я чувствовала себя виноватой перед ней, обманула надежды… Но заниматься я все-таки должна одна. Иначе не вылезу из «червей». Не хочу, чтобы лохматый «царь-философ» торжествовал!

– Не уговаривай ее, Ира! Все равно по-своему сделает, – безнадежно махнул рукой Жорка. Но в его голосе звучала нотка одобрения, и я не стала возражать.

«Кажется, все!» – подумала я, но откуда-то налетел Генька Башмаков. Он раскачивался на тощих ногах и злорадно предсказывал:

– Вылетишь! Вот посмотришь, «умная»!

Есть люди, которые чуть ли не от рождения злы на целый свет. По-моему, Генька Башмаков из них. Я знаю, он живет в Ромашкове, по соседству с нами, но ездит по другой ветке. Он комсомолец, как ни странно. Впрочем, после семилетки он где-то работал – кажется, счетоводом в колхозе. Генька года на два старше нас. Может быть, поэтому он невероятно высокого мнения о себе, ходит, откинув назад маленькую голову, похожую на вытянутую дыньку, и считает нас мелюзгой? На Иру смотрит с высоты чуть ли не двухметрового роста и презрительно цедит:

– Что это за секретарь ячейки? Ей бы в куклы играть! Не такой здесь нужен!

А какой нужен, совершенно ясно: он сам, Геннадий Башмаков, несправедливо, по его мнению, оцененный человечеством.

Обо всем этом я узнала от Лильки. Иногда мы случайно встречались по дороге на станцию, и она хвасталась своей осведомленностью о жизни класса. Лильке удалось проскользнуть в успевающие, чем она тоже немало гордилась. Света думает, что ей помог Кирилл в той решающей контрольной, на которой мы с ней погорели. Возможно, и так. Лилька снова расцвела и похорошела. Она снова напевает мелодии без слов. Я не всегда их выдерживаю:

– Ну, а слова-то есть у твоих рулад?

– Знаешь, – с важностью отвечала она, – Кирилл считает тебя ограниченной. Ты тонкостей не понимаешь. Если тебя пересадят в седьмой класс…

– Не бывать этому! Не надейся. И передай это своему косматому «философу», – взорвалась я и больше с ней не встречалась.

Лилька не обиделась. Она стояла выше и упивалась своей неповторимостью: недаром же ею заинтересовался самый красивый и, наверное, умный парень из класса!

Да, внешне я, конечно, могла держаться независимо и препираться с Лилькой. Сочувствующие от меня отскакивали. Но на душе было муторно, самостоятельные занятия ничего не проясняли в моей голове.

– Опять бодаешься? – шутил Толя Жигарев, когда я заходила к нему в пионерскую.

Теперь это было единственное место, где мне легко дышалось, тут никто не донимал меня вопросами, как идут занятия и не надо ли помочь. Ох уж эти помощники! Толя, простой рабочий парень с завода, с фабзавучским образованием, лучше всех понимал, что зря к человеку приставать нельзя. Пусть сам в себе разберется.

Я смотрела, как просто разговаривает Толя с ребятами. Иногда он поглядывал на меня понимающими глазами, и на душе у меня теплело.

После глупого, самодовольного Родьки я считала, что хорошим вожатым может быть только девушка. Толя перевернул мои представления. Дело все-таки в самом человеке, в его преданности большой идее и любви к детям.

Пионерская комната на переменах гудела, как пчелиный улей. Я любила врезаться в самую середину, послушать болтовню ребят, попеть с ними песни, посмеяться.

– Может, пойдешь вожатой к пятиклассникам? – спросил как-то Толя.

– Не знаю… Подожди немного…

Веселье мое слетело. Толя ободряюще хлопнул меня по плечу.

– Ничего, мать! Не вешай носа. Вот я тебя как-нибудь на свой завод возьму. Там никто не унывает, даже когда прорыв! Вкалывают – и все тут!

Вкалывают! Счастливые. А я со своими занятиями тяну волынку. Никак не могу по-настоящему углубиться. Вечерами, накрыв лампу жестянкой, я с отвращением зубрила наизусть теоремы седьмого класса, но задачи по-прежнему не выходили. Я чувствовала полное отупение, не видела никакого смысла во всех этих углах, линиях и градусах. Зачем они нужны?

Андрей Михайлович меня не трогал. Решил предоставить самой себе. Раз девчонка так дерзка и самоуверенна, наверное, думал он, пусть и стукается лбом! Эх, знал бы он, как я на самом деле растерянна!

Он заглядывал в тетрадь к Свете и еще к двум-трем, походя объяснял непонятное, а мимо меня проходил, отвернув голову. Я была и рада и не рада. Сидела в каком-то полусне, ни во что не вникая.

В один из самых мрачных дней ко мне с хитренькой улыбочкой подошла на перемене Лилька:

– Уж не влюбилась ли ты?

У нее только одно на уме.

– В кого же? – фыркнула я, а сердце тревожно екнуло: мало ли что Лилька выдумает!

– В Толю. Вожатого. Ты же все перемены у него пропадаешь!

– Иди ты! – рассердилась я, но вместе с тем и облегченно вздохнула. Сама не пойму, чего боялась я услышать.

– А правда, Ната, я тоже заметила! А уж он глаз с тебя не сводит, – поддержала Лильку Света, и они засмеялись.

Лилька, напевая, убежала в зал, где ее ждал Кирилл. Дела ее, и сердечные и учебные, шли нормально. Перевод в седьмой класс не грозил.

«А все-таки почему им пришла в голову такая нелепица?» – думала я, спускаясь на первый этаж в пионерскую комнату.

– А вот Ната, легка на помине! – громко обрадовался Толя и крепко пожал мне руку. Глаза его блестели ярче обычного. Он действительно не сводил их с меня. – Завтра идем на завод! Договорился! – кричал он мне в самое ухо. – Ну, чего опять набычилась?

Я смотрела на него исподлобья и думала: нравится он мне или нет? Милый девятнадцатилетний парень. На такого во всем можно положиться, не подведет!

Но когда влюбляешься, то относишься совсем иначе. И волнуешься, и думаешь о нем беспрестанно, даже тогда, когда не видишь. Так было с Тоськой. Думаю ли я о Толе? Нет, не думаю. Но с ним так хорошо и просто чувствуешь себя, как ни с кем. И главное, ничего не надо объяснять!

– Хорошо! Идем на завод! – соглашаюсь я.

Семь бед – один ответ. До назначенного срока осталось десять дней… Кто знает, может быть, придется устраиваться на этот завод работать. Жалко, что мне нет еще шестнадцати!

При выходе из пионерской я столкнулась с Ирой.

– Натка, а я уезжаю! – оживленно сообщила она.

– В Артек? – упавшим голосом спросила я.

Есть же счастливые люди! Мне-то уж никогда…

– Да. Понимаешь, это не только мне нужно, а всей школе. Райком премировал наш класс за полученное знамя. Нельзя же отказаться!

Ира, наверное, повторяла слова, сказанные ей в райкоме. Убедили-таки. Правильно. Кто, кроме Иры, более достоин такой поездки? Она привезет много нового из опыта пионерской работы, поделится с другими. Толя тоже рад. Он обнимает нас с Ирой за плечи, и мы втроем идем по коридору. На нас во все глаза смотрит Лилька. Понимает: влюбленные так открыто не ходят. Она со своим Кириллом в темном уголке, за дверью зала прячется или тайком записочкой обменивается.

Перед Ириным отъездом мы зашли к ней со Светой.

– Всё, девчонки! Через месяц ждите! – раскрасневшись, говорила Ира.

Только сейчас я поняла, какое место заняла в моей жизни Ира. Наверное, я уж так устроена, что не могу жить без идеалов. В детстве – Женька Кулыгина. Но отчаянное мальчишеское меня уже не привлекает. В Ире Ханиной я чувствовала что-то большее. Гармоничный сплав того, что Поэт назвал в своих стихах рьяным пионерством, с высоким стремлением к знаниям, к красоте.

– Слушай! Разве это не волнует? – говорила Ира, наигрывая на пианино баркароллу Чайковского. Женька бы только фыркнула. Она признавала музыку революционных маршей.

Меня смущали нежные звуки. Я поддавалась им и вместе с тем боролась: а не предаю ли я свои убеждения? Но тогда как же стихи? Они тоже певучи и нежны:

 
И пред ним, зеленый снизу,
Голубой и синий сверху,
Мир встает огромной птицей,
Свищет, щелкает, звенит…
 

– До свидания, девчонки! Салют! – кричит Ира с подножки трамвая, едущего на Курский вокзал.

– Прощай! Может быть, не встретимся! – мрачно отвечаю я, и сердце нехорошо замирает.

Прозрения бывают всякие. У Ньютона оно наступило, когда на него упало с ветки яблоко, у Архимеда во время купания в ванне. У меня это случилось, когда Толя Жигарев привел меня на завод.

От Иры я много слышала о тамошних замечательных людях. Завод шефствовал над школой несколько лет. Все вожатые были оттуда. Кроме Толи, освобожденного, к нам приходили веселые заводские парни и девушки – Леша Карабанов, Маруся Зинченко, Миша Логунов, Тоня Маркова. Летом они ездили с ребятами в пионерский лагерь. Счастливые! Мне ни разу не пришлось пожить в лагере, а вот Ира ни одного лета не пропустила.

На заводе мы зашли в техотдел, где работал Леша Карабанов. Он что-то выводил на чертеже. Чертеж был странный: белые линии на синей бумаге. Линии соединялись в геометрические фигуры. И вдруг я увидела треугольник точно такой, какой чертил недавно на доске Андрей Михайлович. И обозначен теми же буквами!

– Что это? Зачем? – удивилась я.

– То есть как зачем? – Леша даже слегка присвистнул. – Без знания математики ни одной машины не сделаешь, детали не отточишь!

Я покраснела за свое невежество и, не отрывая глаз, следила за Лешиными расчетами. Математика вставала передо мной не со страниц учебника, а из шумного заводского цеха. Мертвый груз выученных наизусть теорем и формул ожил, наконец, и приобрел реальный смысл.