Текст книги "Развод в 45. Горький вкус эспрессо (СИ)"

Автор книги: Галина Доронина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4

Не помню, как добралась до машины. Не помню, как завела двигатель и выехала на проспект. Все происходит словно в тумане. Солнце все еще светит, люди идут по своим делам, в машинах рядом водители подпевают радио... А мой мир рухнул.

Двадцать лет. Двадцать лет жизни, любви, совместных воспоминаний... Все оказалось ложью. Или не все? Где заканчивается правда и начинается обман? Когда именно мой Дима, мой надежный, любящий Дима превратился в человека, способного на такое предательство?

Останавливаюсь на светофоре и ловлю свое отражение в зеркале заднего вида. Лицо опухшее от слез, тушь размазалась, глаза красные. В этот момент я вижу все, что видел Дима: женщину сорока пяти лет, усталую, потрепанную жизнью, с морщинками у глаз и сединой, которую я аккуратно закрашиваю каждый месяц.

Света моложе меня на двадцать лет. У нее все впереди – молодость, красота, ребенок от моего мужа...

Ребенок. Мысль о ребенке вызывает новую волну боли. Как я скажу Насте? Как объясню, что у нее будет брат или сестра от этой девочки, которая годится ей в подруги?

Не помню, как добралась домой. Наш большой дом встречает меня тишиной и пустотой. В этот момент я ненавижу каждый его сантиметр. Все эти просторные комнаты, террасу с видом на сад, бассейн, в котором мы с Димой так любили плавать по вечерам. Все это было частью нашей сказки, нашей идеальной истории успеха – от маленькой квартирки до особняка мечты.

Поднимаюсь наверх, в нашу спальню, и первое, что вижу – его вещи. Рубашка, небрежно брошенная на кресло, любимый свитер на спинке кровати, книга с закладкой на прикроватной тумбочке. Все эти маленькие детали жизни, которые кажутся такими обыденными, пока не понимаешь, что скоро их не станет.

Сажусь на край кровати и наконец даю волю слезам. Рыдаю, уткнувшись лицом в подушку, которая все еще пахнет его одеколоном. Рыдаю, пока не заканчиваются слезы, пока горло не сжимается от спазмов, а голова не начинает раскалываться от боли.

В какой момент я перестала быть для него желанной? Когда именно я превратилась из любимой женщины в удобную привычку? Может, я слишком много работала? Слишком мало обращала внимания на его потребности? Слишком быстро состарилась?

Или дело вовсе не во мне?

Эта мысль приходит внезапно, как луч света в темной комнате. А что, если дело не во мне? Что, если Дима просто дошел до той точки в жизни, когда мужчины начинают сомневаться в себе, в своих достижениях, в своем мужском начале?

***

Утро начинается без запаха кофе. Впервые за двадцать лет.

Лежу, уткнувшись в подушку, и пытаюсь убедить себя, что вчерашний день был просто кошмарным сном. Что сейчас я услышу шаги Димы на лестнице, а потом он войдет с чашкой моего любимого кофе с корицей и скажет: "Ленусь, просыпайся, соня!"

Но дом молчит. Только тиканье часов в гостиной отсчитывает секунды моей новой реальности.

Реальности, в которой мой муж спит в другой постели. С другой женщиной. Которая ждет от него ребенка.

Заставляю себя подняться. Ноги ватные, голова гудит после бессонной ночи, проведенной в слезах. Бреду в ванную и долго смотрю на свое отражение. Опухшие глаза, бледная кожа, потухший взгляд. Я выгляжу на все пятьдесят пять, а не на сорок пять.

Может, в этом все дело? Может, Дима просто хотел молодую, красивую, свежую женщину рядом с собой?

Умываюсь ледяной водой, пытаясь смыть эти мысли вместе со следами слез. Нет. Не буду себя жалеть. Не буду искать причину в себе. Он предал нас. Нашу семью. Наши двадцать лет.

Телефон вибрирует на прикроватной тумбочке. Семь пропущенных от Димы, три сообщения. Не открываю. Не могу сейчас.

Вместо этого варю себе кофе. Высыпаю в турку двойную порцию свежемолотых зерен, добавляю щепотку корицы. Пусть это будет мой первый утренний ритуал новой жизни. Жизни без него.

Кофе получается крепким и горьким, как моя реальность.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Неужели Дима? Пришел просить прощения? Сказать, что все это ошибка?

Но на пороге стоит Настя. Моя девочка, так похожая на меня в молодости – те же черные длинные волосы, тот же разрез глаз. Только она красивее. И сильнее.

– Мам? – ее взгляд мечется по моему лицу. – Что случилось? Ты не отвечала на звонки...

Я молча отступаю, пропуская ее внутрь. Как рассказать дочери, что ее отец предал нас?

– Где папа? – Настя оглядывается, словно ожидая, что Дима вот-вот появится из кабинета с привычной улыбкой.

– Он... – слова застревают в горле. – Он не придет, Настюш.

– В смысле? – она недоуменно хмурится. – Уехал в командировку?

Качаю головой, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами. Господи, я думала, что выплакала их все за ночь.

– Мам, ты меня пугаешь, – Настя берет меня за руки. – Что случилось?

– Твой отец... – глубоко вдыхаю, пытаясь собраться. – Твой отец уходит от нас, Настя.

Ее лицо меняется. Недоумение, шок, отрицание.

– Что значит "уходит"? Куда уходит? Почему?

Отворачиваюсь к окну. За стеклом наш сад, который мы с Димой так любовно обустраивали. Каждое дерево, каждый куст – наша общая история.

– У него другая женщина, – слова падают, как камни. – Уже год. Ее зовут Светлана, она дизайнер нашей новой кофейни. Ей двадцать шесть. И она беременна от него.

Тишина. Такая оглушительная, что я слышу, как стучит мое сердце. Оборачиваюсь. Настя стоит, прижав ладонь ко рту, в ее глазах целый ураган эмоций.

– Не может быть, – наконец выдавливает она. – Папа? Наш папа?

Киваю, чувствуя странное оцепенение. Сказав это вслух, я словно сделала всю ситуацию реальной, окончательной.

– Я вчера застала их вместе. В новой кофейне, – слова даются тяжело, но я продолжаю говорить. Настя должна знать правду. – Он признался, что у них серьезные отношения. Что она ждет ребенка. Что он любит ее.

Настя опускается на диван, словно ноги перестали ее держать.

– Но как он мог? – ее голос дрожит. – Вы же... Мы же... У нас же была идеальная семья!

Горько усмехаюсь. Идеальная семья. Я тоже так думала. Все так думали.

– Видимо, не такая уж и идеальная, – произношу тихо.

– И что теперь? – Настя поднимает на меня взгляд, полный боли. – Он просто уйдет? К ней?

– Я не знаю, что теперь, – честно отвечаю, присаживаясь рядом с дочерью. – Знаю только, что он съезжает сегодня. Я сказала ему забрать вещи.

Настя внезапно вскакивает, ее лицо искажается гневом:

– Я поговорю с ним! Сейчас же! Как он мог так с тобой поступить?! С нами?!

Хватаю ее за руку:

– Не надо, солнышко. Не сейчас. Дай нам всем время.

– Время?! – ее голос срывается. – Мам, он предал нас! Предал тебя! Как ты можешь быть такой спокойной?!

– Поверь, я не спокойна, – качаю головой. – Просто уже выплакала все слезы.

Настя смотрит на меня долгим взглядом, потом неожиданно обнимает, крепко-крепко, как в детстве.

– Мамочка... – шепчет она, и я чувствую ее слезы на своей шее.

Мы сидим так долго, обнявшись, две женщины, чей мир только что перевернулся. Моя девочка, мое утешение, мое продолжение. Все, что у меня осталось.

Звук подъезжающей машины заставляет нас вздрогнуть. Через панорамные окна гостиной я вижу автомобиль Димы, остановившийся у ворот.

– Это он, – говорю тихо.

Настя вскакивает:

– Я поговорю с ним!

– Настя, нет...

Но она уже выбегает из дома, оставляя дверь нараспашку. Я поднимаюсь и медленно иду следом. Но не для того, чтобы участвовать в разговоре. Просто не могу допустить, чтобы она осталась один на один с этой болью.

Дима выходит из машины, и даже издалека я вижу, как он осунулся за одну ночь. Мятая рубашка, щетина на подбородке, потухший взгляд. Настя останавливается в нескольких шагах от него, скрестив руки на груди:

– Как ты мог?! – ее голос звенит от напряжения.

Глава 5

Дима вздрагивает, увидев дочь:

– Настенька... – он делает движение к ней, но она отшатывается.

– Не подходи ко мне! – в ее голосе столько боли, что мне хочется закрыть уши. – Ты все разрушил! Всю нашу семью! Ради какой-то... какой-то...

– Настя, не надо, – Дима выглядит совершенно разбитым. – Прошу тебя, давай поговорим спокойно.

– Спокойно?! – она почти кричит. – Ты бросаешь маму после двадцати лет брака ради какой-то молоденькой дизайнерши, которая беременна от тебя, а я должна говорить спокойно?!

Я вижу, как Дима бросает взгляд поверх головы дочери на меня, стоящую в дверях дома. В его глазах мелькает что-то... Сожаление? Вина? Но затем его лицо становится жестче:

– Настя, я понимаю твои чувства. Но наши с мамой отношения – это наше дело. Мы взрослые люди...

– Ваше дело?! – Настя сжимает кулаки. – А я? Я тоже твое дело! И ты предал меня так же, как и маму!

Дима тяжело вздыхает:

– Я никого не предавал, Настя. Я по-прежнему твой отец и всегда буду любить тебя.

– Не смей говорить о любви! – она отступает на шаг. – Если бы ты любил нас, ты бы не сделал этого!

– Все не так просто, – в его голосе появляются стальные нотки. – Ты еще слишком молода, чтобы понять...

– О, я прекрасно понимаю! – Настя горько усмехается. – Папочке захотелось молоденькую любовницу! Классический кризис среднего возраста! Только обычно мужчины просто покупают спортивную машину, а не заводят новую семью!

– Достаточно! – Дима повышает голос, и я вздрагиваю. Он крайне редко повышает голос на Настю. – Я пришел забрать свои вещи, а не выслушивать обвинения.

– Конечно, забирай! – Настя отступает с дороги, демонстративно указывая на дом. – Забирай свои вещи и убирайся к своей беременной любовнице! Только не думай, что я когда-нибудь приму ее или этого ребенка!

Дима замирает, его лицо темнеет:

– Этот ребенок будет твоим братом или сестрой, хочешь ты этого или нет.

– У меня нет и не будет никаких братьев или сестер от этой женщины! – Настя разворачивается и стремительно идет к дому.

Пропускаю ее и выхожу навстречу Диме. Мы встречаемся взглядами. Пять метров между нами кажутся непреодолимой пропастью.

– Лена, – он произносит мое имя так, словно пробует его на вкус в последний раз.

– Дмитрий Сергеевич, – мой голос звучит неожиданно холодно. – Не стоило приезжать днем. Я думала, ты заберешь вещи вечером, когда Насти не будет дома.

Он хмурится:

– Я не знал, что она здесь. Она же должна быть на занятиях.

– А ты откуда знаешь ее расписание? – не могу сдержать сарказм. – За последний год ты пропустил половину семейных ужинов и все ее важные события.

Дима сжимает челюсти:

– Не начинай, Лена. Я приехал за вещами, не за скандалом.

– Конечно, – киваю. – Забирай. Паспорт и документы я сложила на твоем столе в кабинете.

Он проходит мимо меня, и я ощущаю знакомый запах его одеколона. Запах двадцати лет совместной жизни. Сердце предательски сжимается, но я остаюсь неподвижной, словно статуя.

Пока Дима собирает вещи наверху, я возвращаюсь в гостиную. Настя сидит на диване, обхватив колени руками. Ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.

– Настенька, – тихо зову я, присаживаясь рядом.

– Как он мог, мам? – она поднимает на меня заплаканное лицо. – Как он мог так с нами поступить?

Обнимаю ее, чувствуя, как ее слезы впитываются в мою блузку:

– Я не знаю, солнышко. Иногда люди меняются. Или показывают свое настоящее лицо.

– Я ненавижу его, – шепчет она. – Ненавижу!

– Не говори так, – качаю головой. – Он все еще твой отец. И он любит тебя, в этом я не сомневаюсь.

– Как ты можешь его защищать?! – Настя отстраняется, непонимающе глядя на меня. – После всего, что он сделал!

Я тяжело вздыхаю, аккуратно убирая прядь волос с ее мокрого от слез лица.

– Я не защищаю его, милая. Просто... – подбираю слова. – Я не хочу, чтобы ненависть разъедала тебя изнутри. Это чувство не разрушит его жизнь, оно разрушит твою.

– А как мне не ненавидеть? – ее голос срывается. – Он предал нас!

Дочь выбегает из комнаты, но у меня нет сил следовать за ней.

Я вздрагиваю, когда слышу шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные, такие знакомые. Двадцать лет я слушала их каждое утро, каждый вечер, знала, что это значит, когда они быстрые или медленные, грузные или легкие. А сейчас эти шаги означают только одно: он уходит.

Дима появляется в дверном проеме с двумя чемоданами. Большим и поменьше. Вся жизнь в двух чемоданах, вот оно как.

– Я остальное заберу на неделе, – говорит он, не глядя на меня. – Если ты не против.

Меня разбирает истерический смех. Если я не против? Он спрашивает, не против ли я, что муж забирает свои вещи, чтобы переехать к любовнице?

– Конечно, Дмитрий Сергеевич, – отвечаю с приторной вежливостью. – В любое удобное для тебя время. Только предупреди заранее, чтобы я могла... не знаю... исчезнуть из собственного дома?

Он наконец смотрит на меня, и на его лице появляется раздражение. Неужели он еще и злится? На меня?

– Лена, давай без этого, – бросает он, проверяя телефон. – Нам предстоит много обсудить. Бизнес, имущество...

– Бизнес? – я поднимаю брови. – Что именно мы должны обсудить по поводу бизнеса?

Дима неловко переминается с ноги на ногу, а потом вдруг выпрямляется, и я вижу перед собой уже не мужа, а делового партнера. Холодного. Расчетливого. Словно переключатель щелкнул.

– Очевидно, что в нынешних обстоятельствах нам будет сложно продолжать совместную работу, – произносит он тоном бизнес-презентации. – Я предлагаю разделить активы. Ты сохранишь за собой четыре кофейни – первую на Пушкинской, как самую символичную для тебя, и еще три на выбор. Я возьму остальные восемь и новую, тринадцатую.

Глава 6

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Земля снова уходит из-под ног.

– Девять из двенадцати? – переспрашиваю, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Ты хочешь забрать две трети нашего бизнеса?

– Это справедливо, – он складывает руки на груди, принимая ту самую позу, которую я знаю по сложным переговорам с поставщиками. – Я занимался финансовой стороной и развитием. Последние шесть кофеен были открыты благодаря моим бизнес-решениям.

– При участии моих денег и моей работы! – мой голос срывается. – Каждый контракт, каждый сотрудник, каждый элемент дизайна проходил через меня!

– И я ценю это, – кивает он со снисходительной улыбкой. – Поэтому ты получаешь четыре кофейни. Это очень щедрое предложение, Лена. Любой суд присудил бы тебе меньше.

– Суд? – я задыхаюсь от возмущения. – Ты уже консультировался с юристами? Пока я рыдала всю ночь, ты готовил почву для отъема бизнеса?

Дима поджимает губы:

– Не драматизируй. Я просто хочу, чтобы все было цивилизованно.

– Цивилизованно? – я смеюсь, и смех звучит безумно даже для меня самой. – Ты трахаешь молоденькую дизайнершу в нашей новой кофейне, делаешь ей ребенка, уходишь из семьи после двадцати лет брака, а потом еще и пытаешься забрать две трети бизнеса, который мы строили вместе. Что в этом цивилизованного, Дмитрий Сергеевич?

Его лицо темнеет, а глаза сужаются. Этот взгляд... Я знаю его. Дима злится, когда его загоняют в угол.

– Я не буду сейчас это обсуждать, – отрезает он. – Ты расстроена, это понятно. Поговорим через пару дней, когда успокоишься.

Он берет чемоданы, но я преграждаю ему путь:

– Нет, мы поговорим сейчас. Ты в самом деле думаешь, что можешь просто забрать большую часть нашего общего дела? Дела, которое мы начинали вместе, с нуля?

– Я думаю, что мы оба заслуживаем нового старта, – его голос звучит снисходительно. – И я готов быть щедрым, Лена. Дом остается тебе полностью. Мы продадим только загородный участок.

– Щедрым? – я начинаю задыхаться от гнева. – Ты называешь это щедростью? Мы продадим участок, который купили на мои деньги от продажи квартиры, которая досталась мне по наследству от родителей?

– На наши общие деньги, – поправляет он. – Мы не вели раздельный бюджет, если ты помнишь.

– О, я прекрасно помню, – киваю, чувствуя, как по щекам снова текут слезы. – Я помню каждую копейку, которую мы вкладывали. И я помню, как работала по восемнадцать часов в сутки, пока ты "налаживал связи" с поставщиками.

Дима вздыхает, словно разговаривает с капризным ребенком:

– Лена, я понимаю, ты сейчас очень эмоциональна. Давай вернемся к этому разговору позже. Вот мое предложение, подумай над ним.

Он достает из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и протягивает мне. Я не беру.

– Унеси это с собой, – говорю тихо. – И передай своим юристам, что я не собираюсь отдавать то, что строила своими руками.

– Лена...

– Уходи, – я отступаю, освобождая ему путь. – Просто уходи.

Он смотрит на меня долгим взглядом, потом кладет лист на столик, берет чемоданы и направляется к двери. На пороге останавливается:

– Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Но когда-нибудь ты поймешь, что так будет лучше для всех.

– Лучше для тебя, – поправляю я.

Дверь за ним закрывается, и я остаюсь одна в огромном пустом доме. Доме, который мы строили вместе, о котором мечтали, в котором планировали встретить старость.

Подхожу к окну и вижу, как он загружает чемоданы в багажник. Дима даже не оглядывается на дом.

Сползаю по стене на пол и сижу так, глядя в пустоту. Мыслей нет. Только звенящая тишина в голове и боль – тупая, глухая боль где-то в грудине.

Мой телефон вибрирует. Моя помощница напоминает о завтрашнем совещание по новому сезонному меню. Откладываю телефон. Не могу сейчас думать о работе.

Мой взгляд падает на лист бумаги, оставленный Димой. Разворачиваю его и пробегаю глазами по пунктам. Кофейни, недвижимость, счета... Все аккуратно разделено. Безупречно оформлено. Словно он готовил это давно, продумывал каждую деталь. В то время как я была уверена в нашем счастье, он планировал раздел имущества.

В самом конце приписка от руки:

"Лена, я знаю, что сейчас ты злишься и не понимаешь меня. Но я не хочу войны. Светлана беременна, и стресс может навредить ребенку. Давай все решим мирно. Я готов на уступки по другим вопросам. Д."

Комкаю лист и швыряю через всю комнату. "Не хочу войны"? Серьезно? Он развязал эту войну год назад, когда решил, что может иметь двойную жизнь. Когда предал все, что было между нами.

А теперь прикрывается беременностью своей любовницы, чтобы выторговать себе лучшие условия.

Но самым горьким было то, что в этом идеально расписанном плане раздела нашей жизни не было ни слова о Насте. Ни единого упоминания о дочери, словно она не существовала, или была простой строкой в нашей бухгалтерии, которую можно вычеркнуть.

Девятнадцать лет. Девятнадцать лет я видела, как Дима держал ее крошечную ладошку, как учил ездить на велосипеде, как гордился ее первыми пятерками. И вот теперь он уходит, забирая с собой две трети нашего бизнеса, но оставляя всю ответственность за нашу дочь мне.

Ему хватило совести прикрываться здоровьем ребенка, которого еще нет на свете, но не вспомнить о той, кого он называл «моя принцесса».

Поднимаюсь с пола, чувствуя, как дрожат ноги. Прохожу в кухню, механически достаю бутылку вина из холодильника. Открываю. Бокал? К черту бокал.

Делаю глоток прямо из бутылки, чувствуя, как кислое вино обжигает горло. Еще глоток. И еще. С каждым глотком становится легче дышать.

Оглядываюсь вокруг. Кухня, которую мы с таким восторгом проектировали. Каждая деталь выбрана нами вместе, от мраморной столешницы до латунных ручек на шкафчиках. Столько воспоминаний, столько совместных завтраков, ужинов, разговоров по душам...

И все это время он жил двойной жизнью. Улыбался мне, готовил кофе, обсуждал планы, а сам был с ней. Планировал новую жизнь. Новую семью.

Мне вдруг хочется уничтожить эту кухню, разбить посуду, разломать мебель, все, что напоминает о наших двадцати годах. Но вместо этого я просто оседаю на пол и плачу, сжимая в руке бутылку вина.

Как я могла не заметить? Как я могла быть такой слепой? Целый год... Двенадцать месяцев предательства. Были ли признаки? Что-то, что я пропустила, списала на усталость или рабочие проблемы?

Звонок телефона вырывает меня из оцепенения. Настя.

– Мам, – ее голос звучит напряженно. – Я разговаривала с ним. Он нес какую-то чушь про то, что все еще любит меня и что ничего не изменится в наших отношениях.

– И что ты ответила? – спрашиваю, пытаясь чтобы мой голос звучал спокойно.

– Послала его, – отвечает она просто. – Сказала, что не желаю иметь ничего общего с человеком, который так поступил с моей мамой.

– Настя, – вздыхаю я. – Он все еще твой отец. Не сжигай мосты.

– Не защищай его! – в ее голосе звучит возмущение. – Он не заслуживает ни твоей, ни моей лояльности! Знаешь, что он еще сказал? Что хочет познакомить меня со Светой! Представляешь?

Я представляю. И от этой картины к горлу снова подступает тошнота.

– Настюш, не думай сейчас об этом, – прошу я. – Сосредоточься на учебе. У тебя скоро экзамены.

– Какая учеба, мам? – в ее голосе слышатся слезы. – Как я могу думать об экзаменах, когда вся наша жизнь рушится?

– Не рушится, – произношу с уверенностью, которой не чувствую. – Меняется. Мы справимся, милая. Мы сильнее, чем думаем.

После разговора с дочерью я заставляю себя подняться. Нельзя сидеть на полу с бутылкой вина. Только не сейчас, когда Настя нуждается в сильной маме. Когда наш бизнес под угрозой.

Бизнес... Вспоминаю наглое предложение Димы и чувствую, как внутри снова поднимается волна гнева. Нет, он не получит две трети кофеен. Только не так.