Текст книги "Операция «Сострадание»"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Великанов хандрит. Думает, ты под него копаешь.

– Я? – не понял Бабочкин.

– Ну да. Сравни его веки с твоим носом.

– Согласен, у него случился прокол. Но при чем тут я? Почему я под него копаю? – продолжал благородно и тупо не понимать Бабочкин.

Марина разъяснила прямым текстом то, во что Бабочкин поверить не мог, да и не хотел: Великанов полагает, что безупречно выполненная операция собрата по шоу – попытка подменить первого хирурга вторым, попытка Марата Бабочкина оттеснить Великанова и самому стать героем передачи.

– Так что же, он считает, – все еще пытался проникнуть в кривую логику Бабочкин, – что я должен был изуродовать свою пациентку? Из врачебной солидарности?

Марина пожала полными белыми плечами – стояло лето, и она из-за жары была одета в сарафан.

– Ой, у вас, медиков, так сложно все. Я просто тебя предупредила. Ты, главное, не нарывайся, будь с ним покорректней.

Услышь Бабочкин что-то подобное от Стаса Некрасова – не придал бы значения: о глупости болтливого слюнявого Стаса на «Радуге» анекдоты ходят. Стас хорош только для работы с будущими героями и спонсорами, чтобы привлечь, обаять и заговорить. Но Марина ведь умница, проницательный человек! Все же она не врач... Да, да, вот разгадка: Марина судит о мыслях и чувствах врачей со своей телевизионной колокольни. Конкуренция между актерами, сценаристами, телеведущими может принимать неприглядные формы, конкуренция между врачами – никогда. Так решил Марат Бабочкин – и это его успокоило.

Каково же было его изумление, когда он уловил признаки, что Марина, пожалуй, была права! Анатолий Валентинович, который прежде общался со вторым хирургом передачи скупо, но корректно, стал демонстративно холоден, а иногда элементарно груб. Марат Бабочкин не знал, что ему делать. Возникла мысль, что в передаче он лишний...

Погрузившись в прошлое, Бабочкин хотя бы ненадолго оторвался от мыслей о сотрудниках ЧОПа, заполнявших салон его маленькой уютной машинки своими объемистыми мускулами. Зимняя дорога, спокойная и пустынная, затянула его в свой продолженный, без всплесков, ритм. Местами шоссе было скользким, но Марат Бабочкин недавно сменил хорошие зимние шины на новые, еще лучше прежних, и мог об этом не тревожиться. Частные детективы вели себя так тихо, что не слышно было даже их дыхания, словно Бабочкин был один. Но он не был один, сейчас ему жизненно важно быть среди людей...

Самое смешное, что о конкуренции между ними изначально не могло идти и речи: шоу делалось под Великанова, Бабочкин появился в последний момент. До него доходили даже слухи, что это Великанов его рекомендовал... Рекомендовал, чтобы потом невзлюбить? Может, он надеялся, что Бабочкин окажется хирургом настолько хуже него, что будет выгодно оттенять великановские достоинства? Может, все дело в самой атмосфере телевидения, способного одних унизить, других возвести на пьедестал, в этой сладкой отраве, которая может разъесть душу самого крепкого человека? Вероятно, и что-то другое здесь было, стоит ли сейчас копать? Во всяком случае, изменившееся отношение Великанова к нему досаждало Бабочкину. Работы в передаче невпроворот, не считая еще и того, что нужно работать и в собственной клинике. А тут приходится вместе с физической нагрузкой терпеть психологическую... Бабочкин не собирался с этим мириться. И решил откровенно поговорить с Великановым, чего бы это ни стоило...

Вот здесь, тотчас за развилкой направо, и будет его загородный дом. Марату Бабочкину предлагали кооператив, садоводческое товарищество, это обошлось бы на треть дешевле, но побывав в подобном кооперативе, он понял, что нога его туда не ступит, даже если бы дешевле оказалось вполовину, а не на треть. Ну куда это годится: обнесенные забором три ряда нарезанных квадратами участков, три ряда одинаковых, по стандарту изготовленных белоснежных домов, снабженных одинаковыми хозяйственными пристройками... Что-то пионерское в этом есть, что-то армейское. «Равнение на середину, готовьсь, сми-ир-рно!» Нет уж, если Бабочкин строит дом, он строит дом, соответствующий его вкусам. С виду похожий на скромную двухэтажную избушку, обитый деревом под бревна, зато внутри снабженный всем, что требуется для полноценного отдыха и наслаждения жизнью. Теплая пасть камина. Удобная, с готовностью принимающая в свои объятия тело владельца мягкая мебель. Библиотека. Видеотека. Домашний кинотеатр. О таких мелочах, как два санузла с огромными ваннами, вряд ли стоит даже упоминать. Жену прельщала стандартная кооперативная белизна, но она сама теперь с удовольствием сюда ездит и возит детей, чтобы дышали свежим лесным воздухом. Когда муж разрешает. Иногда Марат Бабочкин приезжает сюда именно для того, чтобы побыть вдали от пациентов, от клиники, от жены, донимающей его болтовней и хозяйственными хлопотами, и от шумных сынков-близнецов, которые все умеют поставить вверх дном и ничего знать не хотят, кроме своих игрушек-стрелялок, и на воздух им, кстати, наплевать. А Марату все перечисленное не по нраву. Его же избушка на краю леса провоцирует уединенность.

Вот и сейчас он войдет в дом, включит отопление, переоденется в старый свитер и уютные потертые разношенные джинсы, ногами влезет в розовые, с национальным узором, татарские валенки, подаренные после выписки одним солидным пациентом. Возьмет с полки классический роман или какой-нибудь прихотливый плод новейшей беллетристики – Марат иногда покупал книги и привозил их сюда нечитанными, потому что в городе у него не оставалось времени читать что-либо, кроме литературы по специальности. Из новейших, ныне живущих ему нравился Пелевин... Нет, Пелевин не подходит, в нем слишком много иронии, издевательства, причем такого, что и не сразу разглядишь. Лучше что-нибудь старинное, английское: скажем, Стивенсона, Хаггарта или Конан Дойла – безобидные увлекательные приключения, когда заранее знаешь, что все закончится хорошо. Да, решено, он возьмет с полки «Собаку Баскервилей», всегда ее любил. Упадет на ортопедический, приятно пружинящий матрас – и отключится от всего, словно и не смущали его подозрения и страхи...

Двое ЧОПовцев, выгрузившись из машины, двигались следом за ним. Надо бы о них позаботиться: напоить, что ли, чаем, предоставить место отдыха. Показать расположение всех комнат дома, чтобы облегчить им задачу охраны... И все-таки невозможно изгнать неприятное чувство от того, что эти люди постоянно присутствуют с ним рядом, неотступно напоминая о подозрениях и страхах, которые не поддаются изгнанию беллетристикой, которые перебрались следом за Бабочкиным из города в его уютный дом.

Не пора ли взглянуть этим страхам в лицо?

...Белла Левицкая не страдала, в отличие от Альбины Самарской, никакими затаенными детскими комплексами. Если изменения внешности, задуманные Альбиной, проецировались ее нездоровыми фантазиями, то в случае Беллы весомый повод для операции был налицо, или, если воспользоваться бородатой остротой – на лице. Нос Беллочки всегда привлекал внимание окружающих, начиная с ясельного возраста, и если поначалу он умилял родственников и знакомых («Ой, это ж надо, до чего ваша Беллочка на папу похожа!»), то по мере роста и взросления девочки становилось ясно, что умиляться здесь нечему. Для мужчины такая черта внешности – еще куда ни шло, вот и исторический Сирано де Бержерак, хотя и переживал свой недостаток, умел так обыграть свой нос, что делал его привлекательным; но для женщины – извините! Все детство Белле приходилось сталкиваться с дразнилками и прозвищами, причем из последних самым приемлемым ей казалось Буратино (горбоносая Белла совсем не походила на Буратино), но она совершенно не выносила, когда ее называли Попугаем, и особенно Какаду. Какаду легко превращалось в Какадушечку, Какадушечка в Кадушечку и Подушечку, а дальше... Дети бывают очень жестоки, особенно к тем из сверстников, которые чем-то отличаются от них.

Несмотря на насмешки, Белла не приобрела болезненную уязвимость, не стала угрюмой и мрачной. Наделенная от природы веселым и смелым характером, она легко заводила друзей, которых у нее был вагон и маленькая тележка. В своем классе она, пусть и не отличница, пользовалась таким авторитетом, что никому не приходило в голову ее дразнить; а если пристанет какой-нибудь дурак из другого класса или из другой школы, такого Белла могла и вздуть, если что. «Одни дураки дразнятся», – в эту преподанную родителями премудрость Белла верила свято, а о том, что от дразнилок можно избавиться, ликвидировав причину, то есть исправив нос, даже не задумывалась.

Впервые эти мысли пришли ей в голову, когда она, окончив после школы престижные компьютерные курсы, пришла работать в одну крупную фирму. Если до сих пор Белла вращалась в узком кругу, где к ее чрезмерно оригинальному личику все привыкли, то теперь ей приходилось общаться с большим количеством людей, и она не могла не замечать, какое впечатление производит на непривычного человека ее внешность. Если бы она могла позволить себе заниматься только компьютерами, перевоплотиться, стать призраком компьютерных сетей! Но, к глубокому сожалению, работа требовала непосредственного контакта с клиентами... Окончательно добил Беллу один случайно услышанный разговор, из которого она поняла, что в фирме ее за глаза прозвали Карлик-Нос. «Ну, допустим, Нос – это понятно, – рассуждала она сама с собой, – это даже не обидно... Почти... Но карликом-то меня обзывать – за что? Во мне метр семьдесят восемь, какая же я – Карлик? Нет, надо что-то менять!»

Менять так менять: Белла не привыкла откладывать дело в долгий ящик. Зарабатывала она порядочно, тратила мало, так что плата за пластическую операцию у самого Великанова не пробила дыру в ее бюджете. В «Клинике „Идеал“ сотрудники действовали так же быстро и решительно, как Белла, стремясь провести лечение без задержек и комфортно, и месяц спустя она уже стала обладательницей хорошенького, тонкого и прямого носика, никак не выделяющего мадемуазель Левицкую из толпы. А если и выделяющего, то исключительно в лучшую сторону.

Вот тут-то, когда она имела, казалось бы, полное право расслабиться и отдохнуть душой, и начались настоящие неприятности!

Прежде всего, возвращаясь в родную фирму, она надеялась в первый же день появления с новым носом нарваться на комплименты. Комплименты последовали, главным образом со стороны женской части сотрудников, но какие-то кислые. Счастливая тем, что она больше не Карлик-Нос, Белла не обратила на это внимания. Но, как гласит народная поговорка, чем дальше в лес, тем больше дров. Сослуживицы, которых она считала подругами, ни с того ни с сего охладели к похорошевшей Белле, не приглашали ее на околослужебные вечеринки, где ожидалось скопление представителей мужского пола. А ведь раньше звали, убеждали друг дружку: «Нужно захватить с собой Беллочку, бедняжку, может, подберет себе старичка какого-нибудь, а то ведь так старой девой и умрет...» По работе стали подстраивать мелкие, но чувствительные пакости: как будто Белла что-то недоделала, чего-то недоучла, допустила ошибку. Даже Илона – та самая Илона, добродушная и ленивая, за которую Белла не однажды писала отчеты, – присоединилась к ее мучительницам, и это был уже стопроцентный подлый удар в спину.

Белла не понимала, чем же она им всем так насолила? Ведь она, улучшив свою внешность, не наградила женщин фирмы своим уродством, ведь она ничего у них не отняла! И только как следует поразмыслив, Белла пришла к выводу, что все-таки – отняла. Отняла несчастную Золушку, которую можно безбоязненно жалеть и поощрять, не опасаясь, что она перейдет тебе дорогу. Отняла эталон безобразности, по сравнению с которым так легко чувствовать себя красавицей. Грустно, но факт.

Однако внезапную неприязнь подруг оказалось перенести легче, чем нежданно-негаданную приязнь, которую вдруг активно стал проявлять к Белле Роберт Арташесович, начальник отдела. Будучи стихийной противницей теории Дарвина, Белла не соглашалась верить в то, что человек произошел от обезьяны, предпочитая гипотезы сверхъестественного или инопланетного происхождения человечества; но вот что касается Роберта Арташесовича, здесь ничего не попишешь – его предком был очевидный орангутан. Вырви из учебника зоологии листок с изображением орангутана и поставь его рядом с фотографией Роберта Арташесовича – ни дать ни взять фамильная портретная галерея... Так вот, этот пылкий выходец из джунглей не давал Белле прохода, после того как ее носик приобрел нормальные размеры и форму. Он без надобности подзывал девушку к своему столу. Он подкарауливал ее после работы. Он донимал ее вопросом, что она делает в выходные. Он подпрыгивал, размахивал длинными волосатыми верхними конечностями и с громким уханьем бил себя в грудь... нет, конечно, этого он пока не делал, но страсть его приобретала такие термоядерные масштабы, что, честное слово, уже и до вышеописанного проявления чувств было недалеко.

И Белла не выдержала. Она снова побежала в клинику Великанова – с самой необычной просьбой, которую ему когда-либо предъявляли: вернуть ей обратно ее большой горбатый нос. Пусть другие будут красавицами, ей это не подходит! У нее из-за красивого носа вся жизнь наперекосяк.

Белле удивленно ответили, что таких операций они никогда не делали и делать не собираются. К качеству работы претензии есть? Нет? Ну тогда – до свидания. Живите как хотите.

На это рассерженная Белла ответила, что если хирурги не согласятся сделать все, как было, она предъявит миллион претензий к качеству их работы, сделает им небывалую антирекламу. Она знакома с основами рекламной деятельности, так что у нее получится, пусть не сомневаются. Она их по судам затаскает. Они у нее узнают, где раки зимуют!

И действительно начала исполнять угрозы: отправила свои фотки на сайт, где публикуют свидетельства неудачных пластических операций. И получила неожиданный для себя результат: публикация фотографий на странице сайта позволила ей взглянуть на то, что было, и то, что есть, как бы со стороны. И Белла поняла, что даже если весь мир ополчится против нее, она не будет возвращаться к прежнему носу...

– Ну и как же вы вышли из положения? – спросил Веня, деликатно поглядывая в лицо собеседницы. Хорошенький тонкий носик ничуть не напоминал ту уродливую горбатую часть лица, которая обращала на себя внимание на первой интернетной фотографии, делая Беллу такой трогательной и смешной. А эту очаровательную девушку, сидевшую напротив него за столиком кафе, никто не назовет смешной, даже когда она вот так, темпераментно жестикулируя, рассказывает о том, что с ней случилось. Мужчины за соседними столиками бросают взгляды на Беллу, и Веня, который очутился рядом с ней исключительно по долгу службы, чувствует, что растет в собственных глазах.

– А я и не вышла, – беспечно отвечает Белла. – Я ушла из фирмы. Полгода искала работу, зато через ярмарку вакансий получила место лучше прежнего. И зарплата больше, и, главное, меня там никто прежней не знает. Коллектив нормальный... Работаю больше года, и все в порядке. Ну а если опять придется искать новую работу – тоже не испугаюсь. Мне теперь не привыкать!

И гордо вздергивает красивый прямой носик.

Глава седьмая
За дело берется Турецкий

«Вот уйду на пенсию – так и знайте, ни за кого больше хлопотать не стану. Буду жить, как нормальный человек!» Эту фразу не единожды слышали от Михаила Олеговича Маврина в бытность его премьером подчиненные, знакомые и родные, но всерьез ее не принимали, полагая, что такое важное лицо даже на пенсии не сможет не пользоваться накопленными связями, вмешиваясь во все и вся. Однако получилось так, что Маврин сдержал свое обещание. Отбыв на заслуженный отдых, важный пенсионер честно стал вести образ жизни, приличествующий пожилому человеку, удалившемуся от дел. С удовольствием проводил время за городом. Много читал: книги, которые ранее прошли мимо него, особенно упирая на мемуары и документальную литературу. Снова, как в прежние, допремьерские, заполненные заботами годы, сблизился с женой, и их совместные поездки и долгие прогулки подарили им новый медовый месяц – спокойный медовый месяц на закате жизни... Сближения с дочерью не произошло по той причине, что Ксения всячески демонстрировала: она уже повзрослела и в папе не нуждается. А ему-то что, он не возражает! Как говорится, мне время тлеть, тебе цвести. Но все-таки немного обидно... Михаил Олегович наблюдал за дочерью издали, со стороны, удивляясь этому непонятному существу, которое сам же породил. Эх, гены, гены, как же причудливы бывают ваши комбинации! Люди рожают детей в надежде, что дети послужат их продолжением на этой земле, а дети не желают быть их продолжением, они хотят быть похожи на кого угодно, лишь бы не на родителей. Михаил Олегович не мог этого принять. Ему казалась какой-то безумной блажью и история Ксениной пластической операции, которая нужна была дочери, по его мнению, как рыбе зонтик, и – особенно – история Ксениного брака, состоявшегося в результате этой пластической операции. В его седой, с лысиной посередине голове не укладывалось, как это можно: сначала ножом кроить девушке губы, а потом целовать эти губы, зная наизусть их кровавую изнанку... Но если они, нынешние, на это способны, что же с ними поделаешь? Михаил Олегович готов был признать, что страшно старомоден, что отстал от жизни, только бы его любимая дочь была довольна. Если Ксению устраивает ее хирург – пусть с ним живет долго и счастливо.

Но долгой счастливой жизни не получилось. Хирурга убили. И только его смерть вынудила Маврина нарушить провозглашенный ранее принцип и ввязаться в нудные и долгие хлопоты, всячески напоминая знакомым и незнакомым людям, что он – не просто пенсионер, он – бывший председатель российского правительства! А что поделать? Дочь у него одна. И зять был один-единственный. Если бы Михаил Олегович пустил на самотек дело о его убийстве, он перестал бы себя уважать.

Владимир Михайлович Кудрявцев, главный прокурор страны, внутренне содрогнулся, узнав, что у него просит личного приема сам экс-премьер Михаил Олегович Маврин. Содрогнулся не потому, что они в прошлом враждовали, – наоборот, это именно Маврин порекомендовал в свое время первому лицу государства посадить в кресло главного законника страны провинциального прокурора. Однако, согласно законам человеческой психологии, напоминания о благодеяниях иногда переносятся тяжелее, чем выражения враждебности... Впрочем, Кудрявцев, разумеется, не мог отказать бывшему благодетелю в аудиенции. Таким не отказывают...

– Как же так, – с порога, едва поздоровавшись, громким голосом завел Маврин, – прошло уже с полмесяца, а дело об убийстве Великанова застыло на одном месте, ни туда ни сюда! Когда же убийство моего зятя будет раскрыто?

В ответ на кудрявцевское предложение присаживаться Маврин увесисто обрушился на стул, вызвав, как показалось, треск паркета и мебели по всему помещению. Пристально оглядев бывшего своего начальника, Владимир Михайлович не заметил признаков особенной печали по усопшему зятю. Михаил Олегович оставался все так же громогласен и настойчиво многоречив, все так же солнечно розовела его лысина, кое-как замаскированная длинными, наискось зачесанными, когда-то белокурыми, а сейчас желтовато-седыми прядями сохранившихся волос. Очень жалко выглядит эта вовсю просвечивающая лысина. Уж не пытался бы Маврин ее прикрывать, что ли, носил бы с достоинством... Но люди редко проявляют способность видеть себя со стороны. Что до Михаила Олеговича, его отродясь не заботило, как он выглядит в глазах окружающих. Окружающие обязаны были принимать его таким, каков он есть, и по мере сил подлаживаться под него.

– Много работы по этому делу образовалось, Михаил Олегович, – успокоительно отвечал Кудрявцев в старом стиле, продолжая подлаживаться под того начальника, каковым Маврин, в сущности, больше не являлся. – Но вы не волнуйтесь: следователи и оперативники вкалывают, как звери.

– А вот мне не надо, чтобы как звери, – точь-в-точь как в былые времена, требовательно загудел Михаил Олегович. – Мне не нужны звери, мне нужны компетентные люди!

– Но две недели – это слишком ничтожный срок...

– Пятнадцать дней, Володя, срок достаточный, – отрубил Маврин. – За этот срок убийца, скорее всего, успел залечь на дно или сделать ноги за границу, и ищи его теперь, свищи! А я-то, как сейчас помню, в тебя верил. Я рассчитывал, что ты человек энергичный, неангажированный, наведешь порядок в своем ведомстве...

Кудрявцев покорно склонил голову. Да, в высших кругах вовремя оказанные услуги никогда не забываются! Их не позволяют забыть...

– Если сотрудники не справляются со своими обязанностями, – продолжал гвоздить его наставлениями Маврин, – им надо закатить здоровенный втык или заменить на других. Что ты с ними будешь делать, мне неважно. Меня интересует результат!

Вытерпев еще не одну порцию мавринских рассуждений на тему служебной ответственности и в очередной раз заверив, что все от него зависящее будет сделано, Владимир Михайлович сам проводил экс-премьера до дверей. А оставшись один в кабинете, промокнул платком вспотевшее лицо, высморкался, нажал кнопку селектора и, только теперь позволяя вырваться наружу накопившимся чувствам, рявкнул секретарше:

– Меркулова ко мне!

Начальство начальству рознь. По крайней мере, израсходовав свои переживания в реве, обращенном к секретарше, к незамедлительно прибывшему по его зову Меркулову генпрокурор обратился сдержанно и вежливо. Может быть, причиной тому была врожденная интеллигентность Константина Дмитриевича, как-то сама собой пресекавшая чужую невежливость на корню... Можно сказать, короткое совещание представляло собой саммит на высшем уровне, в результате которого стороны пришли к соглашению ускорить работу над делом Великанова и расстались, дипломатически довольные друг другом.

Однако на этом нисхождение по служебной лестнице приказа ускорить дело в тот день не остановилось! Меркулов не стал впадать в раздумья, он принял молниеносное решение... Так дело об убийстве Великанова оказалось в руках первого помощника генпрокурора, госсоветника юстиции третьего класса Турецкого.

– Послушай, Костя, – почти торжествующе отреагировал Турецкий, – кажется, я становлюсь провидцем. Представь себе, тут недавно смотрим мы с Ириной телевизор...

– Телевизор, Саня, посмотришь после, – прервал внеслужебный экскурс Константин Дмитриевич. – Сначала ты обязан найти убийцу пластического хирурга.

– Это я понял. А почему такой ажиотаж вокруг этого Великанова? Шепни мне на ухо по-старому, по-дружески. Что, неужели из-за того, что он был так раскручен на телевидении? Так сказать, любимец всей страны?

– Не в том причина, Саня. Убитый Великанов – зять Михаила Олеговича Маврина.

– Что, неужели?..

– Да, муж его дочери.

– А, понятно. Значит, в связи с этими родственными отношениями было принято решение о передаче данного дела мне?

– Можешь считать и так, если тебе больше греет душу такая формулировка.

– А кто занимался делом Великанова до меня?

– Уже двое. Первым был дежурный следователь Васин, который выезжал на осмотр места происшествия, после Васина – Глебов...

– А, Подполковник? Он же вроде толковый мужик!

– Безусловно, толковый. Полагаю, он справился бы, если бы располагал временем. Но Кудрявцев требует срочной работы. Сам понимаешь, придется мобилизовать все силы.

– Понимаю, – подтвердил Турецкий, демонстрируя свою боеготовность. Но особой радости ему это известие, что правда, то правда, не принесло. Срочная работа – кто ее любит? Но когда начальство требует, тут уж хоть из шкуры выскочи, хоть умри, а сделать обязан. – Что это за дело, на котором сломали зубы уже два следователя?..

– Тягомотное дело, Александр Борисович, – признался Турецкому Глебов. – Чем глубже в него погружаешься, тем лучше понимаешь, что пластическая хирургия в России перешла в область коррумпированного бизнеса, со своими околокриминальными разборками. Гадюшник, одним словом.

Этим малооптимистичным выводом Глебов завершил перечень версий, как проверенных, так и тех, которые только еще подлежали проверке.

– А как насчет криминала в прямом смысле? – поинтересовался Турецкий. – Ну, наподобие того, что Великанова мог убрать некий криминальный авторитет, который воспользовался его услугами по изменению лица и хотел окончательно замести следы. Сейчас об этом едва ли не в каждом третьем детективе пишут!

– Рассматривалась такая версия, рассматривалась, – неохотно согласился следователь Глебов. – Только ее нельзя воспринимать всерьез.

– Почему же нельзя? Насколько я знаю своего друга генерала Грязнова, которого я обязательно напрягу в связи с этим делом, он как раз очень даже заинтересуется подобной версией.

– Я расспрашивал на этот счет специалистов. Один из коллег доктора Великанова по клинике «Идеал» пояснил, что изменить до неузнаваемости лицо не так-то просто. Процесс это долгий и тягомотный, год занимает как минимум. В последнее время у Анатолия Великанова таких пациентов вроде бы не было.

– А раньше такие клиенты у доктора Великанова были? – рванулся к сути опытный следователь Турецкий.

– Откровенно говоря, подобного вопроса я не задал, – махнул рукой его предшественник, демонстрируя усталость от уже осточертевшего великановского дела. – Меня интересовало последнее время, то есть год-два, в более ранние дебри я влезать не хотел. Вернее, не было времени, ведь начальство постоянно теребило: где результаты расследования дела, имеющего политический резонанс? Ясный перец, Александр Борисович, вы и сами в курсе, что речь идет о гибели любимого зятя премьера – хоть и в прошлом, но все же председателя кабинета министров страны!

Турецкий задумался.

– Версия насчет криминального авторитета не кажется похожей на правду, – заметил Глебов, – но тем не менее... Все версии – в вашем распоряжении, Александр Борисович. Я сделал все, что мог, дальше действовать вам.

На лице Глебова, напоминающем лицо каменного идола с острова Пасхи, читалась такая же каменная усталость. Следователь, сдающий законченное дело, никогда не выглядит таким усталым: утомление в результате многодневного труда компенсируется у него радостью, что этот труд не пропал даром. А вот Георгию Яковлевичу не повезло: вкалывал-вкалывал, всю подготовительную работу проделал, а убийцу найдет кто-то другой. Невезучий, должно быть, он человек! Сидеть ему до пенсии в подполковниках... Представив ход мыслей Глебова, Турецкий ему посочувствовал, но помочь ничем не мог. Поэтому он постарался как можно скорее выбросить из головы внутреннее смятение Георгия Яковлевича и оперативно загрузить свой мыслительный аппарат неотложными мероприятиями по делу Великанова.

Александр не стал ломать сформировавшуюся уже следственную команду, включил полностью всех ее членов в свою бригаду. Правда, присоединил к ней замначальника Департамента угрозыска МВД Вячеслава Грязнова и его оперсотрудницу Галину Романову. «Добро» на это он без труда получил у самого министра внутренних дел.

И следственный поезд отправился дальше по маршруту, стремясь как можно быстрей достигнуть конечной станции – раскрытия убийства пластического хирурга Великанова.

«Опять Жору по службе обошли», – подумала Таисия Глебова.

Когда муж, как обычно, вечером вошел в дом, она не задала ни единого вопроса. О служебных неприятностях жене следователя Глебова безошибочно сигнализировала его шляпа. Шляпа эта выдающаяся, с низкой тульей и загнутыми кверху полями, бархатисто-черного цвета, была единственным головным убором, который шел к длинному глебовскому лицу, пусть даже и придавал советнику юстиции некоторое сходство с протестантским проповедником. Глебов носил шляпу до холодов, пока замерзающие красные уши не принуждали сменить ее на ушанку, и относился к ней аккуратно: придя с улицы, непременно вешал ее на специально вбитый в стену рядом с зеркалом в прихожей крюк. Так поступал Георгий Яковлевич, когда настроение у него было хорошее или среднее. Но когда настроение у него было плохое, оно отражалось на шляпе, которую он с порога небрежно бросал на полку над галошницей, где фетровое изделие приземлялось в непрезентабельную компанию шарфов и перчаток. Пренебрежением к головному убору Георгий Яковлевич как бы подтверждал проявленное к нему самому неуважение. «Я – хронический неудачник, чего уж тут со мной церемониться?» – сигнализировал он этим жестом, острой иголкой впивавшимся Таисии прямо в сердце. Какой женщине хочется, чтобы муж считал себя неудачником?

Сегодня дело зашло далеко, судя по тому, что шляпа, пролетев мимо полки, спланировала на пол. Глебов не стал ее поднимать, свирепо, рывками, вытягивая из-под пальто шарф при застегнутых пуговицах. Подняла шляпу Тая, отряхнула ее и повесила на крюк. Георгий Яковлевич фыркнул. Нарисовавшаяся в дверях кухни Машка, держа в правой руке заложенную указательным пальцем книгу (не учебник, как пить дать), смерила взглядом родителей и удалилась обратно, тщательно прикрыв дверь. То, что папа периодически приходит с работы в плохом настроении, казалось ей совершенно естественным, хотя не слишком радующим обстоятельством. Но ничего, мама разберется. Мама заставит папу вести себя как следует. Несмотря на свой невеликий возраст, Машка Глебова не заблуждалась относительно того, кто в доме главный.

Вне зависимости от того, кто в доме главный, главным в доме должен чувствовать себя мужчина. Эту простую истину Тая вынесла из родительского дома, где мать всячески обихаживала, ласкала и почитала отца семейства. И когда еще этот необычный, старше нее почти на двадцать лет, но такой дорогой уже ей москвич, робко ухаживая за ней, признался, что он неудачник, что по службе продвигается плохо, а сам замирал, понимая, что нарывается на отказ, – это не остановило Таю от того, чтобы выйти за него замуж.

В Москве не все оказалось так просто, как она сама себе представляла, но Тая была достаточно гибка, чтобы знать, где надо согласовываться с обстоятельствами, а где не стоит идти у них на поводу. Она научилась жить в ожидании звонка, что Жора сегодня не придет ночевать, потому что у него важное задание; она научилась быть терпеливой, не выдумывать глупости и не ревновать попусту там, где речь идет о сугубо служебных отношениях. Она имеет право сказать о себе, что прошла высшие квалификационные курсы следовательской жены. А ведь параллельно приходилось еще получать уроки и сдавать ответственные экзамены на курсах материнства!

Повлиять на обстоятельства, которые заставляют ее Жору чувствовать себя несчастным неудачником, не в ее возможностях – зато в ее возможностях успокоить, утешить, сделать так, чтобы он забыл о своих неудачах. Помимо всего прочего, разве неудовлетворенное честолюбие – это причина чувствовать себя несчастным человеком? Вот чего Тая никогда не понимала! Лично она привыкла работать на совесть, но никогда не увлекалась построением карьеры. Ведь сколько еще всего в жизни, кроме работы, есть хорошего, нового и интересного... Но для мужчины сделать карьеру – это нормальное желание, бесполезно и незачем его за это судить и, тем более, осуждать. Да и вообще, долг жены – не судить, а помочь.