Текст книги "Тройная игра"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Только тут обнаружилось, что идет первый легкий снежок, таявший на лету. И лишь на бордюрах клумб да на бровках дорожек он задерживался, превращаясь в тонкие белые линии, будто специально нарисованные архитектором, создателем этого необычного для столицы двора.

Подъехав к воротам ограды, Игорь Кириллович приоткрыл окно со своей стороны, выставил наружу руку с маленьким пультом, и створки ворот поехали, раздвинулись в разные стороны, пропуская машину внутрь.

– Сейчас машину только поставлю в гараж... – словно бы оправдываясь в чем-то, сказал он. – Гараж у нас тут, под домом, очень удобно. – И снова между ними будто электрический разряд проскочил. Оба они без всякого перевода поняли тот второй смысл, который стоял за этими словами: впереди у них дела поважнее, а вот приходится отвлекаться на машину...

И еще он потерял время – вместо того чтобы сразу подняться на свой этаж, зачем-то остановил лифт на первом. В вестибюле здесь, неподалеку от лифта, сидел за стеклянной конторкой мужик. Игорь Кириллович подвел к нему Лену.

– Знакомься, Федорович. Это Лена. Надеюсь, часто теперь будет у нас бывать. А то, глядишь, и поселится. – Он подмигнул Федоровичу, тот понимающе улыбнулся, а Лена зарделась. – Почта есть для меня?

Мужик за конторкой приподнялся и, протягивая Игорю Кирилловичу стопку больших и маленьких конвертов, представился ей:

– Александр Федорович. Здешний ворон.

Игорь Кириллович засмеялся.

– Какой ты ворон! – и пояснил Лене: – Федорович у нас начальник охраны! – Спросил у него: – Ты чего сегодня сам-то вышел?

– Да подменял Витька... Что-то там у него дома... Теща, что ли, приехала любимая...

– А! Ну это святое! – засмеялся Игорь Кириллович. Вообще теперь, когда все плохое было позади, он много смеялся.

Они было пошли к лифту, но охранник тут же крикнул им вслед:

– Э, молодые люди! А фамилия-то барышни как?

– У, бюрократ! Что, без фамилии уже нельзя?

– Лучше с фамилией. И нам и ей проще будет.

– Как у вас тут... строго, – сказала она, прижимаясь к нему в огромном зеркальном лифте, совсем не в том, в каком они поднимались из гаража.

– Это ты про охрану? Хорошие ребята, надежные. Бывшие гебешники, – сказал он, обнимая ее одной рукой.

Она украдкой посмотрела в одно из зеркал. Точно как в каком-нибудь заграничном журнале. Только она какая-то очень бледная... Кошка драная...

13

Ситуация была, если честно, странная: главный редактор газеты, вызвав Мишу Штернфельда для какого-то, как он сам сказал, очень важного разговора, уже минут пять ходил вокруг да около, не решаясь сказать, для чего именно он ему понадобился. Миша, давно известный как максималист, как человек непреклонных убеждений (он даже и внешне был похож на какого-то народовольца-туберкулезника: щеки запавшие, глаза светятся умом и иронией), вприщур смотрел на главного, с которым когда-то, по молодости лет, корешевал, делился самыми заветными мыслями. Да, изменился, изменился человек за эти годы. Когда-то они оба выдавали на-гора материалы о комсомольско-молодежных бригадах, о выполнениях и перевыполнениях, и тогда Сенька (в газете все за глаза звали главного Сенькой или Волыной – по фамилии Волынский) страдал вместе со всеми в курилке на тему: какие бы он выдавал забойные материалы, если бы не проклятая цензура, а сам между тем тайком писал прозу и хотел, чтобы его воспринимали как чеховского интеллигента. Для этого он даже и очки носил со шнурком на дужках – этот свисающий шнурочек создавал видимость, что на носу у него пенсне. Теперь же он лепил совсем другой образ – образ человека делового, обладающего коммерческой хваткой. Сейчас перед Мишей сидел не по сезону загоревший (на недельку смотался в Египет, поохотился в Красном море с аквалангом) целеустремленный деловой человек, на котором ни пенсне, ни очков и в помине не было (интересно, а на самом-то деле нужны они были ему раньше или у него в оправе стояли простые, без диоптрий стекла? Ну что ж, новые времена, новый и имидж).

Вообще-то пора было кончать эти посиделки, сколько Сенька будет еще отнимать у него время! А главное, если вдуматься, что он несет-то! В сущности, все, что Сенька говорил, было если не оскорбительным для Миши, то имело целью задеть его самолюбие. Дело в том, что он, ведущий журналист «Молодежки», был в ней лицом как бы привилегированным – Миша, «золотое перо», сидел на «фиксе», то есть деньги (и немалые) получал, а писал лишь тогда, когда считал, что у него в руках материал, от которого непременно ахнет вся страна. За что, спрашивается, Сенька ему платил такие бабки? Да за то, считал Миша, чтобы он не перекинулся к конкурентам. Последними публикациями Миша сполна отработал все свои авансы: выдал серию сенсационных материалов о положении дел в милиции, причем завершающий, самый нашумевший, был посвящен деятельности Главного управления по борьбе с организованной преступностью (ГУБОП). Управление это возглавлял заместитель министра МВД, личность по-своему легендарная, тот самый Гуськов, который, сидя в своем московском кабинете, не только стал генерал-лейтенантом милиции, но и еще неизвестно за что получил боевой орден Мужества! А между тем только совсем уж ничем не интересующийся человек не знал, что местные УБОПы за время его руководства погрязли в коррупции, что в самом Главном управлении царит взяточничество, что многие высшие чины региональных управлений, войдя в сговор с преступниками, «крышуют» разный законный и незаконный бизнес, за что берут немалую дань. Как раз с легкой руки Гуськова вошла в моду практика применения пресловутых «маски-шоу», когда «хозяйствующие субъекты» задолго до решения судебных тяжб в свою пользу, как следует заплатив кому надо, использовали вооруженных бойцов в масках для захвата предприятий. Эти сюжеты, ставшие притчей во языцех, мелькали по телевизору чуть ли не каждую неделю. То на Урале, то рядом с финской границей, то в самой Москве вооруженные до зубов бравые парни в масках врывались в помещения, клали мордами вниз охрану, а сотрудников ставили лицом к стенке: «Стоять, бояться, деньги не прятать» – и выгружали, арестовывали всю документацию, которую находили в конторе, а также и все иное, что подворачивается под руку, – и компьютеры, и наличность, и любые ценности, а порой и кое-что из собственного имущества сотрудников – ищи потом свищи, шукай свою правду...

Все об этом знали, но, соблюдая какие-то странные приличия, вслух старались на эту тему не говорить. А он, Михаил Штернфельд, осмелился сказать и о том, что руководство ГУБОПа погрязло в коррупции, и о преступном симбиозе с криминалом, и о назначениях на должность за взятки, и о поборах, и о полном беззаконии. И все это – с фактами, с документами, с показаниями очевидцев, которых Миша, естественно, старался не засвечивать – дело было такое... горячее – за лишнее слово могли любого прихлопнуть, как муху. Понимая, что за всем тем беззаконием, о котором он рассказал, стоит либо попустительство, либо прямое покровительство какого-то большого начальства, Миша информаторов своих оберегал старательно, почему-то при этом совсем не думая о себе. То ли по глупости верил, что его как известного журналиста трогать побоятся, то ли не считал нужным чего-либо бояться по идеалистической наивности, по незнанию.

Окунувшись как следует в проблему, он подготовил огромный разворот о ГУБОПе вообще и о Гуськове в частности. О Гуськове – как о человеке, от которого и шли главные коррупционные флюиды. Видать, не зря его наглых подручных, расплодившихся в региональных управлениях, именовали «гусенятами». Деятельность «гусенят» была особенно тлетворна: теперь преступники буквально смеялись честным операм в лицо: «Вы еще только собираетесь на дело, а мы уже все знаем – где, что и как». И это действительно было правдой!..

Так вот, первую статью Семен пропустил, напечатал, а вторую почему-то попридержал и продолжал держать, ожидая неизвестно чего. То ли с кем-то посоветовался, то ли получил чье-то предостережение. Как бы то ни было, а сейчас Сенька, похоже, отыгрывал назад, не хотел больше связываться с опасной темой, только все не мог решиться сказать ему об этом напрямую – как-никак это противоречило идеалам их молодости, старой дружбе, всякой лапше насчет того, что пресса – это четвертая власть, и тому подобной хренотени...

– Ты вот чего, Мишка, ты пойми... Ты гнездо разворошил, и очень, заметь, основательно... скажи, только честно, Миш... Тебе еще не угрожали пока? Не мне тебе объяснять, у них возможностей много – и в подъезде встретят... а то могут к водительским правам придраться... потребуют, к примеру, справку от психиатра, и все. Да мало ли! Мне, между прочим, звонки были... Так что, я считаю, надо пока погодить малость с Гусем и его бражкой... Ты не думай, что я сдрейфил. Это, если хочешь, моя к тебе просьба... И даже не совсем моя, это рекомендация оттуда. – Семен выразительно показал пальцем вверх. – Из Кремля, понял, из администрации президента позвонили, попросили – заметь, попросили! – не шевелить пока милицейских генералов. Они там, в Кремле, сами, мол, хотят разобраться сначала... Что ты на меня так смотришь-то?

Миша давно замечал: водилась за Сенькой этакая вот трусоватая осторожность. То шумит, воюет, показывает, что никого не боится – еще бы, медиа-магнат, богач, в особняке загородном живет, счета в банках имеет, – а нажмут на него как следует – и дрогнет, подожмет лапки... Интеллигент... чеховский!

– Что ты на меня так смотришь? – нервно повторил он, видно читая в Мишкиных глазах что-то для себя очень нелестное.

– А то ты сам не знаешь! – угрюмо буркнул Штернфельд. – Ты еще в отпуск меня отправь! (Про отпуск было сказано не случайно – практиковалось такое в советские времена: убирать с глаз человека, навлекшего на себя высочайшие громы и молнии).

– А что, – добродушно обрадовался Семен, – может, правда в отпуск? Хочешь? Ради бога! Только скажи – я тебе деньжат подкину. Прямо сегодня, хочешь?

– Пошел ты к черту! Обрадовался! Ты чего, Сенька, гениталии-то мне крутишь?! Мы ж с тобой такие старые товарищи, а ты все чего-то тешишь... Товарищи мы с тобой, я надеюсь, или как? – Волынский энергично затряс головой – товарищи, мол, товарищи. – Ну а коли так, то и говори все как есть: запретили, мол, писать о милицейской верхушке, устроили втык... Или чем они тебя там напугали? Пообещали убить? Я тебя в этом случае по крайней мере пойму. Понесу материал в другое место, чтобы тебя не подставлять...

– Дурак! – Редактор выскочил из-за стола, пробежался из угла угол – всегда так делал, когда разговор в его кабинете становился слишком горячим. – Тебе же русским языком сказали: погоди. Никто ничего не запретил, да и запугать нас теперь непросто, согласись... А знаешь что? Если хочешь, считай, что я тебе даю пока другое, новое задание. Не кривись, не кривись! Задание, между прочим, из той же оперы!

– Ага, опера та же, только театр другой, – все так же угрюмо хмыкнул Мишка, решительно вставая, чтобы уйти.

– Да погоди же ты! – с криком отчаяния остановил его редактор. – Как с вами, комсомольскими максималистами, трудно всегда! Театр, я тебе скажу, тот же самый, только любоваться ты будешь не из зала, а из-за кулис, понял? Вот послушай. Есть у меня информация о том, что твой герой генерал Гуськов тесно общается с неким вором в законе по кличке Грант. Регулярно принимает его у себя в кабинете. Может, слышал про такого?

Штернфельд все так же хмуро покачал головой – нет, не слышал.

– От кого информация-то? – недоверчиво спросил он. – Что-то уж как-то слишком... Замминистра – и вор в законе...

– Информация самая надежная, так сказать, изнутри, из первых рук. Тем и страшнее это все! Правда, говорят, что этот Грант у Гуся персональный, так сказать, осведомитель, но это дела не меняет.

– Ничего себе – не меняет! Да ты подумай сам-то: шестерка, информатор, стукач, а замминистра принимает его в своем кабинете чуть ли не как равного. И ты еще говоришь, что про эту мерзость писать не надо!

– Я-то как раз и говорю, что надо! – энергично возразил редактор. – Я ж вижу, Мишка, что глаз у тебя загорелся. Давай соглашайся – материал может быть просто убойный. Тем более что этот мой информатор сообщает, будто Грант через Гуськова устраивает уголовным авторитетам переводы из одной тюрьмы в другую, даже добивается изменения наказаний... Что, опять не веришь?

– Нет, не верю. Хотя насмотрелся всякого, пока этой темой занимаюсь. Может, все же скажешь, кто тебя информирует? Ты, брат, не из головы ли все это взял?

– А, черт с тобой, – не выдержал Волынский. – Но только тебе. И чтоб могила! Сведения у меня от одного губоповского генерала, от Суконцева.

– Блин горелый, Сеня! Да он же гуськовский зам! С какого огурца он его так закладывает-то?

– Вот этого не знаю. Но уверен, что это не подстава. На вот посмотри. – И он вывалил перед журналистом пачку фотографий – тех самых, сделанных Мастерилой. – Видишь какая дружба? Не разлей вода!

Штернфельд внимательно разглядывал фотографии. Знал как журналист, что первое впечатление о человеке, бывает, многое позволяет в нем понять.

– Слушай, а он чего-то совсем на вора в законе не похож, а?

– Мало того что вор в законе, по моей информации, этот самый Грант, а в миру Игорь Кириллович Разумовский, бизнесмен и крупнейший торговец мебелью, является также смотрящим в южных префектурах города, держателем общака, разводящим ну и так далее, а заодно – задушевным другом и наперсником генерал-лейтенанта милиции Гуськова, а также, по мнению Суконцева, его коровой. Коровой – это в лагерном смысле. Ну знаешь, тот, кого берут в побег для пропитания.

– Знать-то знаю, только что-то не врубаюсь, какое это имеет отношение?..

– Ну в общем, доит он его, Гуськов, как хочет, заставляет делиться доходами. Вплоть до того, что называет себя его компаньоном. Хорош Гусь, да?

– Хорош, ничего не скажу...

– А вообще-то, конечно, очень любопытно было бы узнать, действительно ли у них такая деловая повязка. А если так – что именно их объединяет, а также узнать бы досконально, что конкретно они друг от друга имеют... Ишь глазки-то! – засмеялся он. – Все ж таки настоящий ты писака, Мишка, любишь жареное!

– Ты погоди, погоди, – остановил его Михаил. – Жареное – это, конечно, хорошо. Но вообще-то тебе ведь надо бы не ко мне. Не к борзописцу, как ты любишь говорить, тебе нужно с твоей информацией в спецорганы – в ФСБ, например. Пускай проведут расследование, установят оперативное наблюдение. У них люди, опыт, деньги, наконец... А у меня что?

– Про деньги не надо. Деньги ты получишь любые... в разумных пределах, конечно. А что касается спецорганов, у тебя есть уверенность, что и они не повязаны с тем же Гуськовым? У меня, например, нет. Но можешь считать, что заказ этот пришел персонально к тебе именно из спецорганов. Только не тех, которые ты имеешь в виду, а оттуда. – Он снова многозначительно поднял палец вверх. – Там ведь не дураки сидят... Там тоже хотели бы и от Гуся избавиться, и от его покровителей высоких. Но в таком деле напролом только совсем слабоумный попрет... Не все так просто и у них там, хотя нам, простым обывателям, кажется, что они всесильны. Они напрямую на этом этапе ввязываться не могут, понимаешь? Так что вся надежда на тебя, на твой опыт, на твои редкие таланты.

– Слушай, Сеня, ты из меня идиота-то не делай! При чем тут мои таланты? Здесь нужен хороший профессиональный следователь с его аппаратом, с его возможностями.

– Ну-ну, не прибедняйся, Мишка. У тебя ведь, я знаю, информаторы свои есть. А потом у тебя свежий, незамыленный взгляд... Ты не влезай всерьез, никто от тебя этого и не требует. Ты нащупай концы, чтоб было понятно, правда это или нет, и если это правда, а не пустая трепотня – они сразу подключатся сами, и тогда каюк и самому Гусю, и всей его кодле... Вот тебе еще для информации факт. Буквально на днях у этого самого Гранта таможня арестовала вновь пришедший по импорту груз. Ну мебель, которой он торгует. Ему инкриминировали неправильное оформление таможенных платежей и налоговые задолженности. Однако кто-то распорядился груз из-под ареста освободить, а обвинения с Гранта, то бишь Разумовского, снять. Однако сейчас этим делом занимается следователь МВД Стольников. Может, тебе с ним поговорить?..

Короче, Сенька, что называется, уболтал старого дружка.

Вообще-то, не надо было ему, конечно, ввязываться в столь сомнительное предприятие – случись что, он сразу оказывается крайним, сразу подпадает под удар страшной милицейской мафии (да и уголовной – тоже), и вряд ли его кто-нибудь в этой ситуации будет защищать.

И все же он ввязался в эту историю. Видно, неистребимо гулял теперь в его крови шерлокхолмовский яд, страсть как-то оживлять, расцвечивать собственную писачью участь или журналистская страсть идти по следу сенсации, вынюхивать, выискивать, выходить на зверя и изобличать его. «Честное слово, – подумал о себе Михаил, – извращенцем становишься, старина». А с другой-то стороны, действительно, кому от этого будет хуже, если у него появится новый забойный материал? Ему сразу представилась газетная шапка: «Мидасы в лампасах» или еще лучше: «Генералы криминальных карьер». Напишет хлестко, зло, с издевкой о странном симбиозе генерала от мафии и генерала от милиции. Вернее, генерала от ГУБОПа, то есть организации, специально созданной для борьбы с оргпреступностью... Эта картинка была последним аргументом «за».

Впрочем, нет, последним аргументом «за» была фраза редактора, брошенная как бы между прочим, вскользь, когда разговор фактически уже закончился:

– А кстати, ты можешь подробнее узнать все детали у Суконцева. Он, если хочешь знать, самолично высказал желание тебе помочь. Вот его телефон, он готов с тобой встретиться завтра или послезавтра. Если, конечно, ты сам не против.

Сенька хорошо знал друга: упустить такую возможность раскопать сенсационный материал он был просто не в состоянии.

Михаил согласился.

14

Она проснулась раньше и сразу, с первым же толчком пробуждения почувствовала, что все ей здесь непривычно: тишина в квартире, где не было больше никого, кроме них, чужая, с непривычным запахом постель, ее собственное непривычно голое тело и тут же рядом он... Он! Она сразу вспомнила, как они шли через огромный освещенный вестибюль, и он сказал дядьке-вахтеру: запомни, это своя. Нет, не так. Он сказал: «Она теперь будет часто у нас бывать, а то, глядишь, и поселится...»

Она почти не помнила, что было потом, помнила только, как оказалась в огромной и оттого кажущейся совершенно пустой квартире, что в первой же комнате, на подсервантнике, увидела портрет противной Долли, который она тут же незаметно свалила, положила лицом вниз – нечего ей тут смотреть. И как в каком-то горячечном бреду вспомнила, что довольно скоро они очутились в постели и все оказалось совсем не так стыдно, как она думала, когда это себе представляла... И удивительно – почему-то совсем-совсем не осталось в памяти того, что у них было уже здесь, в квартире, до постели. Ухаживал он за ней? Уговаривал? Подкупал обещаниями? Одно только и жило в памяти: вроде бы он ее целовал, целовал так сильно, так часто, так долго, что у нее начали гореть огнем губы, а вот ели ли они что-нибудь, включали ли телевизор, сидели ли на кухне или в той же огромной гостиной – этого она совершенно не могла вспомнить. И только все удивлялась, что ей совсем не стыдно, а ведь раньше было стыдно даже тогда, когда она это просто себе представляла.

Она уже как бы прожила случившееся нынешней ночью в своих мечтах, но мечты не знали самого главного: что это будет так пронзительно, словно в нее через низ ее живота вселилось какое-то новое существо: вместо девочки Леночки – женщина Лена... Этакие роды наоборот... И еще она почему-то до сих пор так и не знала, как будет его называть. Но уж конечно не Игорем Кирилловичем.

...А-ах...Они засыпали и просыпались, просыпались и снова проваливались в полусон-полуявь, но и во сне он помнил, что она здесь, рядом, помнил, какая она молодая и готовая без оглядки отдать ему всю себя, и волна яростной нежности снова и снова накрывала его, как в молодости. Но вот был ли он счастлив – он все равно не знал, что-то мешало ему сказать себе: «Боже, как я счастлив!» И дело было не в его огрубелости, не в том, что он давно уже пережил тот возраст, в котором счастье связывается именно с женщиной. Что женщина! Сегодня одна, завтра другая, лишь бы она была по сердцу. Но в том-то и закавыка, что именно сейчас, именно с этой девочкой ему так важно было, вопреки всему, ощущать себя счастливым!

Он смутно догадывался, что мешает ему сейчас сильнее всего: память неутомимо подсовывала то особенно царапавшие самолюбие эпизоды ночного происшествия, то какие-то другие детали вчерашнего дня, обрывки разговоров.... Кто-то его явно пасет – иначе откуда фотограф, прослушка. Но кто?.. Что-то, кажется, было очень важное в том, что говорил ему Гуськов. Вроде бы что-то насчет Никона... Но что? Что могло быть до того важным, что никак не давало ему покоя?

Этого он вспомнить так и не смог, а когда опять всплыл из сладкого небытия, давешняя тревога перестала вдруг иметь какое-либо значение. Он будто забыл о ней, и новое их пробуждение было просто замечательным. Это особенно ощущалось сейчас, когда они просто так лежали рядом, едва касаясь друг друга горячими бедрами. Ах, если бы еще не надо было ехать в офис! Но день предстоял такой крученый, что хочешь не хочешь, а об этом нечего было даже и думать. И он сказал, осторожно выбирая слова:

– Слушай, мне обязательно надо в контору – день сегодня, я чувствую, будет очень для меня напряженный... А ты можешь оставаться, если хочешь. Вообще, даже можешь на работу больше не ходить...

– Нет, я так не могу, – тут же ответила она не задумываясь. – И потом, мне все равно надо обязательно домой... Мне ведь еще дома предстоит...

Она не сказала, что именно предстоит, но он понял и так.

– А! Дома скажешь, что вроде как замуж вышла...

– Вроде! – усмехнулась она. – Мне так отец в школу справки писал, если я прогуливала: «Настоящим сообщаю, что моя дочь отсутствовала по причине сильной головной боли...» – И завершила с легкой печалью: – И ты вот так же – отсутствовала по причине вроде бы замужества...

Она не упрекала его, она констатировала, как будто заранее знала, что именно так все и получится. И он сказал, опустив голову:

– Я сам хотел, чтобы все как надо, да вот видишь... что-то закручивается вокруг такое, что, может, лучше бы тебе со мной и не связываться... Но все равно повторю: смело можешь сказать дома, что выходишь замуж...

Но как бы то ни было, а сказку все равно приходилось разрушать. И она, умница, прекрасно чувствуя, что сегодня – это сегодня, а не вчера вечером и уж тем более не ночью, сказала, прижавшись к нему горячим и еще более желанным, чем прежде, телом:

– Знаешь что... Игорь, – ей еще трудно было звать его просто по имени, и вообще, ей еще все было трудно: и лежать вот так, рядом, и ломать голову, как она при нем будет вставать, если она совсем-совсем голая, и как они будут теперь разговаривать... Она еще не умела быть взрослой и не знала, хочет ли этого, не знала, что жизнь такие вещи легко и просто испокон века улаживает сама... – Знаешь что, ты отвези меня домой, хорошо? Ты ведь обойдешься без меня? А я потом на работу подъеду, попозже... Можно?

Он поцеловал ее в глаза, поцеловал в грудь, говоря между поцелуями:

– Как это, интересно, я теперь без тебя обойдусь? – Потом спросил, все так же не отрываясь от ее тела: – Зачем тебе куда-то ехать? – и повторил: – И вообще, если хочешь, можешь пожить здесь... А домой и позвонить можно...

– Нет, я так не могу, – снова сказала она, ответив на его поцелуй в губы, и так глубоко вздохнула, что его приникшая к ее груди голова поднялась и опустилась.

– Не можешь или не хочешь?..

В конце концов она все же настояла на своем. Мягко, то уворачиваясь от его губ, то целуя его сама и все же не тая, оставаясь твердой: она должна сказать родителям о том, что с ней произошло. И это ему тоже понравилось. Очень. Она была вся настоящая, надежная, хотя и такая еще юная...

Концы получались неблизкие, но он вполне укладывался по времени, поспевал в офис к началу дня, когда, как он предполагал, непременно начнется какое-то продолжение вчерашних событий. Сначала он отвез ее домой, в Орехово-Борисово. Поцеловав в последний раз и взяв с нее слово, что она сегодня же вернется к нему, он помчался в офис. Лавируя в утренней дорожной толчее и словно бы забывая на какое-то время о Лене, добрался к себе на Басманную, всю дорогу так и этак непрерывно крутя в мозгу неожиданно нарисовавшуюся вчера ситуацию. История получалась более чем странная. Что, собственно, произошло? Братья-разбойники попросили его дать согласие на транспортировку наркотиков откуда-то из тех же краев, откуда он возит свою мебель. Он отказался, и правильно сделал – в этом он убежден и сейчас. Тогда ему пригрозили, причем пригрозили как-то расплывчато – не то чтоб его записали во враги или в покойники (хотя могли бы – по одному уже тому, сколько он теперь знал о них) – ему пообещали отомстить, что называется, сделать подлянку. «Рака испечем», – сказал странную фразу шустряк Кент. Теперь дальше. Пришли его фуры с товаром – пришли, в общем-то, как обычно в срок, и тут же были арестованы под каким-то липовым предлогом. Причем опять-таки явно не обошлось без братьев-разбойников, почему-то они узнали об аресте раньше, чем он, владелец этих фур. Почему? Большой вопрос... В результате одно у него не вызывает теперь сомнений: Никон и его шатия каким-то образом явно причастны ко всей этой запутанной истории. А кроме того, наркота-то, как ни крути, все же была доставлена именно на его фурах. И тут возникает еще одна загадка. Если фуры везли наркотики – совершенно понятно, почему их арестовали. Но почему же тогда их освободили и выпустили? Сыграло свою роль вмешательство Гуськова? Вполне может быть. Он и сам давно предполагал, что ГУБОП «крышует» таможню: не случайно же прокуратуре никак не удается возбудить против таможни настоящее дело, хотя поводов тому явно больше, чем надо. Так что же получается, фуры арестовали, а досмотреть их не досмотрели? Или досмотрели, а обнаруженную контрабанду трогать не стали? Или пуще того – изъяли, а потом, после звонка, положили назад? Неужели Гусь настолько всесилен? Нет, что-то тут все же не сходилось, ведь даже будучи всесильным, Гусь вряд ли стал бы так рисковать: случись что, пусть самая мало-мальская случайность, и он становится непосредственным соучастником преступников от наркобизнеса, а это значит рискует всем – положением, званием и все это – с перспективой надолго сесть за решетку... Тут, пожалуй, и покровителю Гуся, всесильному министру МВД ничего не сделать... Нет, что-то не замечал он за генералом Гуськовым такой безрассудной рисковости...

Все запуталось еще больше, когда позвонил сам Гуськов – он вообще был первый, кто в тот день позвонил Игорю Кирилловичу.

– Ну что, Гарик, я все сделал, как ты просил. В курсе уже? Ну и отлично. Я свое обещание выполнил, теперь твоя очередь, хе-хе. Благодарности принимаются только на бумаге зеленого цвета с портретами президентов... Да, вот еще что. Я думаю, ты, пожалуй, должен увеличить процент отчислений... в наш Фонд социальной поддержки сотрудников милиции. Ну ты понимаешь, да? Вот и отлично.

Ничего себе! Мало того что ему придется платить за разовую, так сказать, акцию, этот гад еще требует, чтобы ему увеличили выплаты с основного бизнеса. Компаньон хренов! Главное, ловко он устроился с этими своими фондами. Занимается самым настоящим рэкетом, а попробуй прицепись к нему... Но и это все сейчас было полдела. Главное же, судя по всему, вполне вероятно, что генерал о наркотиках ничего и не знал, иначе, наверно, не звонил бы вот так, беспечно, напрямую, не боясь прослушки, да и сам разговор, наверно, был бы каким-то другим...

А подумав об этом, он вдруг вспомнил о «жучке». Надо же, чуть не забыл в суматохе. С помощью одного из своих охранников, бывшего армейского связиста, нашел его. Вдвоем «жучок» сняли, осмотрели все помещения – нет ли еще какой-нибудь пакости. Все вроде было чисто.

– Сейчас, между прочим, аппаратура есть для их обнаружения, – сказал охранник, аккуратно соединяя концы тонкого телефонного провода. – Вообще-то купить бы надо, Игорь... И провод тоже надо бы заменить, из-за скрутки слышимость будет плохая.

– Ну так спаяй, – отмахнулся Игорь Кириллович, думая о своем. – Ты его запомнил? Ну мастера этого?

– Вроде запомнил.

– Значит, опознаешь, если что? – Охранник кивнул, и Игорь Кириллович завершил удовлетворенно: – Ну и ладно.

Следом за звонком Гуськова его ждала еще одна неожиданность – в офис заявился собственной персоной... Кент. Развалился нагло в кресле возле его стола, сказал со всегдашней своей лисьей усмешкой:

– Не обидели мы тебя вчера ненароком? А то мне показалось, ты вроде как чем недовольный.

На этот раз Игорь Кириллович сразу выдвинул тот ящик, где у него был спрятан «глок» – пусть будет под рукой.

– Ну ты и скотина! – возмутился он. – Ты чего приперся-то, сявка? Я тебя что – звал сюда? И вообще, ты на что рассчитываешь-то? Что тебе все сойдет с рук? Я что, разве не говорил тебе, что я в ваших играх не участвую? Говорил! И тебе говорил, и Никону. Говорил или нет?

– Ну говорил...

– Ну а вы?!

– Извини, брателло, так вышло, блин буду, по-другому никак не получалось! Тебе и Никон то же самое скажет!

– Да е...л я и тебя, и твоего Никона! Какого х... вы меня-то начали подставлять? Ты порядки наши сам знаешь – тут расплата одна...

Кент смотрел на него своим обычным весело-наглым взглядом. Полез вдруг куда-то за пазуху, так что пришлось Игорю Кирилловичу мгновенно среагировать, выложить «глок» на стол.

– Погоди! – с абсолютной уверенностью в правильности своего поведения сказал Кент. – Раз ты насчет расплаты заговорил, вот взгляни-ка и скажи: а за это какая расплата? Ты ж тоже законы наши знаешь! – И кинул перед ним какие-то веером рассыпавшиеся по столу фотографии. – Полюбуйся, полюбуйся.

Игорь Кириллович взял одну из фотографий. На ней был он сам – шел, как будто так и надо, по двору ментовского здания на Житной. Он взял еще одну. На этой он открывал тяжелую дверь, а рядом с ним – ясно, четко, со всеми реквизитами – вывеска с названием учреждения, в которое собрался Игорь Кириллович. Вот в том же дворике стоят они с генералом Гуськовым. И не просто стоят – обнимаются, лобызаются – все снял какой-то папарацци, ничего не упустил. Мало того, тут были и сегодняшние сюжеты: например, он выходит с Леной из подъезда своего дома. У него вид уже озабоченный, а у Лены – по-прежнему счастливый, мечтательный... У него снова предательски защемило сердце от теплого чувства к ней... А вот он целует ее, высадив рядом с другим подъездом – подъездом ее дома в Орехове...