Текст книги "Мемуары Дьявола"

Автор книги: Фредерик Сулье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 79 страниц) [доступный отрывок для чтения: 32 страниц]

X
Беспокойная ночь

Луицци вернулся в свою комнату и весьма удивился, застав там Акабилу, державшего в руках те самые сапоги, которыми он хотел порадовать барона за завтраком. После объяснения, данного ему госпожой Пейроль, Арман вообразил, что жокей явился к нему, дабы выклянчить еще стаканчик рома – обычное вознаграждение за хорошую работу.

Луицци, с любопытством разглядывая своего необычного гостя, кивнул в знак того, что согласен удовлетворить его желание, и, поскольку в комнате не было ни капли спиртного, потянулся к звонку, чтобы вызвать слугу. Но он не успел дотронуться до шнура: малаец перехватил его руку, энергично затряс головой и гортанно прорычал:

– Не, не, не!

– Почему? Ты что, не хочешь промочить горло? – Барон щелкнул себя два раза по кадыку, дабы лучше разъяснить дикарю свои намерения. – Ты же ради этого старался?

Малаец опять отрицательно замотал головой; затем он потихоньку подошел к двери, прислушался, нет ли кого за ней, и только тогда обернулся к Луицци.

Тут он начал разыгрывать не поддающуюся точному описанию пантомиму: первым делом он с изумительным совершенством изобразил прибытие адвоката на кабриолете, а потом приказчика и клерка, с трудом тащивших свои узлы и вьюки; и после каждой из этих карикатур он с презрением кривился; но вот он представил Луицци, вальяжно восседающего в берлине, запряженной четверкой отменных лошадей, галопом влетающих во двор Тайи. Далее он продолжил представление, раздувая щеки, выпячивая грудь и как бы увеличиваясь ростом, пока Луицци не понял, что дикарь принимает его за знатного вельможу; затем Акабила произнес величественным тоном, указывая пальцем на барона:

– Король! Король!

Луицци, желая досмотреть до конца это представление, кивнул, давая понять, что дикарь не ошибается. И тогда Акабила сначала бросился на колени, словно умоляя о покровительстве, а затем вскочил, встал рядом с Луицци с еще более величественным видом, как бы говоря, что когда-то был ему ровней, казалось, он указывал на что-то очень далекое; в то же время он не переставал повторять одно и то же слово:

– Король! Король!

Луицци с живым интересом следил за пантомимой и знаком предложил малайцу продолжать. Дикарь тут же забегал по комнате, указывая то на раззолоченные подсвечники, то на роскошные пуговицы на рубашке барона, то на притертую стеклянную пробку графина с отшлифованными, как у бриллианта, гранями, и сказал (ибо его жесты были так же красноречивы, как слова), что когда-то он сам обладал огромным количеством подобных предметов.

Пока барон отлично понимал все, что малаец хотел дать ему понять, и Акабила принялся рассказывать дальше. Он изобразил грозу, имитируя голосом и руками завывание ветра и раскаты грома, судно, плывущее по воле урагана, шквал, бросивший корабль на рифы, а затем человека, который из последних сил борется с разъяренными волнами и, выброшенный наконец ими на берег, теряет сознание. Луицци поначалу не мог понять толком, кого имеет в виду малаец, пока тот, изображая, как потерпевший кораблекрушение с трудом поднимается, не повторил в точности жесты и походку старого толстосума Риго. Рассказ Акабилы продолжался: вот измученный бедолага тащится по берегу, встречается с местными жителями, которые разорвали бы его на куски, если бы не некий старец, оказавший ему помощь и поселивший его в своем доме. С этого места изложение дикарем дальнейших событий стало не совсем ясным; Арман догадывался только, что речь идет об убийстве и похищенных сокровищах, но детали рассказа ускользали от него, ибо тонули в судорогах и слезах малайца. Барон собирался уже попросить его объясниться яснее, как вдруг из коридора послышался громовой голос папаши Риго, во всю мощь своих голосовых связок призывавшего Акабилу. Малаец побледнел, задрожал и хотел было уже спрятаться за портьерой, но в этот момент Риго рывком распахнул дверь и увидел его.

– Ты что здесь делаешь, обезьяна? – гневно прокричал Риго.

Жокей самым невинным образом улыбнулся и, показав на сапоги, брошенные им ранее на стул, мило произнес:

– Ром! Ром!

Господин для начала отвесил ему хорошего тумака, а затем, пинками выгоняя дикаря из комнаты, проскрежетал сквозь зубы:

– Скотина ты тупорылая, кому нужны твои сапоги на ночь глядя?

Малаец не проронил ни малейшего звука, но выразительно взглянул на Луицци, как бы желая сказать, что рассчитывает на его сдержанность. Господин Риго вышел за ним, предварительно извинившись за безобразную сцену.

– Мы, деревенские, не очень-то любим давать рукам волю, – ухмыльнулся он перед тем, как перешагнуть через порог, – но иначе разве втолкуешь этому животному, как себя вести?

Оставшись в одиночестве, Луицци размышлял какое-то время обо всем, что узнал, спрашивая себя, не следует ли ему донести в полицию о зародившихся у него подозрениях. Однако он побоялся совершить еще один неосмотрительный поступок наподобие того «доброго» дела, которое он совершил ради Генриетты и результаты которого были ему практически неизвестны, если не считать того факта, что бедная девушка оказалась в доме для умалишенных. Барон загорелся даже узнать всю правду о тех событиях, хотя, как ему казалось, он уже догадался об их основных деталях, и хотел было позвать Дьявола, но в этот момент услышал легкий стук в дверь.

Дверь распахнулась, и Арман увидел госпожу Пейроль, которая от смущения и испуга оставалась какое-то время на пороге. Барон предложил ей сесть:

– Могу я узнать, сударыня, чем обязан такой чести?

Волнение и замешательство бедной женщины были совершенно неописуемы; она пыталась извиниться, но из уст ее раздавалось только невнятное бормотание, наконец, после настойчивых расспросов Луицци, она набралась смелости и ответила, по-прежнему не поднимая глаз:

– Вы знаете о моем положении, сударь… я бедна. Смерть господина Пейроля ввергла меня в нищету, поскольку он не оставил после себя детей и его семья отспорила в свою пользу все его имущество.

– Как! – в совершенном изумлении воскликнул Луицци. – Значит, мадемуазель Эрнестина…

– Она не от господина Пейроля, – подняла голову Эжени. – Это грустная и длинная история, сударь…

– Пересказ которой вам, видимо, слишком дорого обойдется, – ледяным тоном сказал барон. – Не хочу возлагать на вас столь тяжкий труд, но готов узнать, что привело вас ко мне.

– Нет, – с грустью в голосе возразила Эжени, задетая холодностью Луицци; поднимаясь, она добавила, склонив голову: – Нет, это невозможно! Простите мне мою неосмотрительную выходку, сударь, и забудьте о ней.

– Как вам будет угодно, сударыня. – Луицци поднялся, провожая ночную посетительницу, но госпожа Пейроль, приблизившись к двери, вдруг остановилась и обернулась к Луицци.

– И все-таки, – с решимостью в голосе воскликнула она, – раз уж вы приехали сюда, то я вынуждена сказать вам кое-что. Дочь моя сделала свой выбор; господин Бадор, обратив свое внимание на нее, продемонстрировал, что он хорошо разбирается в людях: он знает, что если приданое, назначенное дядюшкой, достанется мне, то дочь моя будет столь же богатой, как и я, а если оно достанется Эрнестине, то ему ни копейкой не придется делиться с ее матерью.

– Как? Вы так считаете, сударыня? – изумился Луицци.

– Я в этом уверена, сударь. Эта беда еще только поджидает меня; но вполне может так случиться, что богатство свалится мне в руки, и, честное слово, я куда больше опасаюсь разделить его с одним из тех женишков, которых вы имели удовольствие видеть сегодня в этом доме, чем остаться при своей бедности; вы, только вы, сударь, не выказали ни алчности, ни подлой суетливости. Всего один день был у меня, чтобы присмотреться к вам, и едва ли у меня есть хоть час, чтобы рассказать вам о себе, но поскольку вы прибыли в Тайи с той же целью, что и все остальные проходимцы, которых я навидалась здесь предостаточно, то могу говорить откровенно, и потому прямо заявляю, что выбрала вас. Я говорю вам это сейчас, сударь, потому что хочу заручиться вашим обязательством: позволить мне отдать половину приданого моей дочери, в том случае, конечно, если дядюшка предназначает его именно мне.

В сильном замешательстве от такого необычного заявления Луицци все-таки решился поставить точку:

– Если бы ваш дядюшка был чуть-чуть пооткровеннее с вами, сударыня, то избавил бы вас от совершения не очень обдуманных и, по-видимому, трудно вам давшихся поступков, к тому же абсолютно бесполезных; ведь я уже объявил господину Риго, что увольняюсь из батальона добивающихся милости, которой я навряд ли достоин.

Госпожа Пейроль, побледнев, низко поклонилась и вышла, не проронив больше ни слова.

Луицци, едва оставшись в одиночестве, торопливо закрыл дверь на засов, дабы избавить себя от новых нежданных посетителей; и в большей решимости, чем когда-либо, проконсультироваться с Дьяволом относительно тайн этого дома он достал свой колокольчик и резко позвонил. Дьявол, как обычно, появился немедленно; но, против обыкновения, он явно не был расположен ни к шуткам, ни к язвительным, даже жестоким, насмешкам, которые, как правило, доставляли ему немалое удовольствие. Глаза зловеще блестели, а едкая улыбка выдавала всю его желчную надменность; суровым и резким голосом, с видимым раздражением приветствовал он Луицци.

– Ты чем-то озабочен, мэтр Сатана? – спросил барон.

– Что ты от меня хочешь?

– Неужели ты не знаешь?

– Примерно знаю. Но лучше скажи сам.

– Что-то ты сегодня уж очень немногословен, ты, такой любитель пустой болтовни.

– Видишь ли, сейчас меня волнуют не только интересы одного не очень умного барона; судьба некоего народа занимает меня куда больше.

– Представляю, какую заваруху ты ему готовишь.

Дьявол промолчал, и Луицци вновь заговорил:

– Ну-с, раз ты так торопишься, расскажи хотя бы, что там за история произошла с этим малайцем?

– Он тебе все изложил.

– То есть я правильно обо всем догадался?

– Хоть раз в жизни тебе голова пригодилась, и то уже хорошо.

– Твоя дерзость переходит всякие границы.

– Расту и крепну, условия позволяют. Прощай.

– Подожди! Это еще не все; я понял рассказ Акабилы только до того момента, как некий старик спас Риго от неминуемой смерти. А дальше?

– Этот старик был отцом Акабилы, – начал все-таки рассказывать Дьявол. – Он обладал огромными сокровищами, которые в течение столетий собирали его предки. Я полагаю, ты знаешь, что на острове Борнео находятся богатейшие залежи алмазов и других драгоценных камней. И вот современный европеец попадает в племя малайцев, которых вы презираете, потому что они без жалости истребляют чужаков, пытающихся завладеть их исконными землями; так преступления цивилизации смешиваются с преступлениями варварства. Риго, поначалу раб, а потом – друг и наперсник Акабилы, уговорил его убить отца {257}и похитить все его несметные сокровища. Он обещал привезти дикаря в сказочную страну, где тот будет купаться в удовольствиях, неведомых его народу, и в конце концов убедил. Осуществив свое подлое дело, злоумышленники благополучно бежали и на борту португальского судна добрались до Лиссабона; но, едва ступив на цивилизованную землю, они поменялись ролями: Акабила превратился в слугу своего бывшего раба, и ты видел, какую пользу принесло ему отцеубийство.

– Но почему Риго держит рядом с собой столь опасного свидетеля своего преступления?

– О, мой господин, это сверх твоего разумения. Чтобы понять Риго, нужно дожить до его лет, родиться в той же среде, что и он, и к тому же походить хоть немного в рабах.

– Что ты имеешь в виду?

– Поживи в шкуре смерда на земле мелкого дворянчика, который к тому же разорил твою семью за браконьерство, да получи не одну сотню палочных ударов только за то, что не очень проворно, по мнению хозяина, набиваешь ему трубку, – вот тогда ты поймешь папашу Риго.

– Так это месть…

– И удовольствие тоже. Ты и вообразить не можешь, какое наслаждение и радость испытывает этот человек, пиная под зад королевское отродье, наблюдая, как пресмыкаются перед ним низкие алчные душонки, которые заполонили нынче его дом.

– Да это же последняя мразь.

– По какому праву ты судишь их так строго?

– Мне кажется, что ниже пасть просто невозможно.

– Можно, еще как можно, барон.

– Неужели найдется человек, способный зайти еще дальше в своем бесстыдстве?

– Еще как найдется. Вот ты, например.

– Я? – до глубины души возмутился Луицци.

– Ты, мой господин, – вздохнул Дьявол, – если вдруг лишить тебя твоих богатств и всех тех маленьких развлечений, вполне презираемых тобой только потому, что они изобилуют в твоей жизни; ты, избалованный дворянин, полагающий, что в душе твоей нет особых стремлений, только потому, что не видишь трудностей на пути к исполнению желаний; ты будешь ползать на пузе еще искуснее всех этих охотников за приданым, если рядом будет пьянящая роскошь, добиться власти над которой не будет другого способа; ты, столь безапелляционно презирающий людей, у которых нет другой вины, кроме той, что они бедны.

– Все ты врешь, нечистый, – высокомерно возразил Арман. – Может быть, я честолюбив, может быть, и люблю богатство, но никогда, никогда барон де Луицци не опустится до того, чтобы жениться на условиях, поставленных этим негодяем, который здесь распоряжается. Никогда и ни за что я не дам своего имени женщине, начавшей свою сознательную жизнь конечно же с того, что отдалась какому-то проходимцу, который и стал отцом мадемуазель Эрнестины.

– Какой ты строгий, вы только посмотрите! – фыркнул Дьявол. – Ты забыл, что подобную ошибку совершила и Генриетта Бюре…

– Не путай, Сатана, не надо! То совсем другое дело! Генриетта – хорошо воспитанная девушка, получившая приличное образование, просто ее вполне достойные чувства были застигнуты врасплох страстью, на которую подтолкнули ее суровые нравы семьи.

– От этого ошибка еще менее простительна, ибо у Генриетты были для защиты веские средства: пример семейной добродетели, влияние здорового воспитания, а у бедной девушки из народа, которая поддается соблазну, нет этих мощных редутов, обороняющих светскую девицу.

– Лукавый, ты похож на адвоката пороков, – ухмыльнулся Луицци.

– Скорее на защитника несчастных, – с серьезным видом возразил Дьявол.

– В таком случае пиши лучше романы, а мне не нужно твоих сказок.

– Итак, – хмыкнул Дьявол, – ты твердо решил отказаться от женитьбы на госпоже Пейроль?

– Да, безусловно.

– Что ж, храни тебя Бог…

В этот момент грохот почтовой кареты, въезжавшей во двор, прервал их беседу. Сатана быстро проговорил:

– Это по твою душу приехали, барон, так что я исчезаю; ведь у тебя хлопот сейчас будет полон рот.

XI
Крах

Едва Дьявол исчез, как в комнату вошел Пьер, лакей Луицци, оставленный им в Париже.

– Какие такие важные новости заставили тебя мчаться сюда сломя голову? – спросил барон.

– Очень срочные письма из Тулузы, из Парижа и еще откуда-то; к тому же судебные исполнители пришли описывать ваши апартаменты…

– Мои?

– Ну да, господин барон.

Луицци похолодел. Банкротство не казалось ему возможным, но неприкрытая угроза Дьявола и особенно его издевательские прощальные напутствия испугали Армана. Он махнул Пьеру, чтобы тот оставил его одного, и распечатал полученные письма. Первое извещало об исчезновении его банкира. Удар был страшным, но не смертельным – ведь у Луицци во владении оставалось еще немало недвижимости, что обеспечивало ему значительные доходы.

Он вскрыл письма из Тулузы, из которых узнал, что все его владения больше ему не принадлежат. В округе появился некий человек, вооруженный не вызывающими сомнений документами, из которых неоспоримо следовало, что владения господина барона де Луицци-отца были проданы им по купчей, не засвидетельствованной у нотариуса, при условии, что покупатель предоставит Луицци-старшему пожизненное право пользования своими владениями и доходами с них.

Этот человек не воспользовался сразу полученным правом наследования, потому что, когда барон отошел в мир иной, находился в Португалии, где перепродал купчую некоему господину Риго, который и инициировал экспроприацию.

Напрасной тратой времени были бы попытки живописать ярость и страх, которые испытал Луицци, просматривая роковые письма; в какой-то момент ему показалось, что он грезит, и он резко встряхнулся, словно желая сбросить преследующий его навязчивый кошмар, потом открыл окно, будто свежий воздух мог выветрить бившийся в его голове бред; затем он вообразил, что Сатана внушил ему весь этот мрак, лишь бы наказать за резкие суждения об остальных соискателях приданого, и в диком порыве бешенства он снова воспользовался магическим колокольчиком. Дьявол тут же явился, все такой же грустный, спокойный и серьезный.

– Это правда? – закричал Луицци.

– Правда, правда, – тихо ответил Дьявол.

– Я разорен?

– Разорен.

– Это твоих рук дело, аспид! Это все ты! – заорал барон.

Разум Луицци окончательно помутился от гнева, и он бросился на Дьявола, чтобы разорвать того в клочья, однако барону не удавалось схватить ясно видимый, могучий, но подобно змею выскальзывающий из рук силуэт. Луицци, совершенно обезумев от собственного бессилия, неистово молотил кулаками неуловимое бестелесное существо, пока, изнуренный яростью и беспомощностью, не упал, задыхаясь от рыданий, стонов и слез. Боль и горечь обрушились на него, никак не затихая, и он не успел еще собраться с мыслями, как увидел перед собой Дьявола, который смотрел на него сверху вниз все с той же грустной и суровой улыбкой. Луицци, нашедший некоторое облегчение в слезах, спросил, обхватив голову руками:

– Что же делать, что же делать?

– Жениться, – ответил Дьявол, – жениться.

Когда барон окончательно пришел в себя после приступа исступленного отчаяния, он был уже один; в замке стояла глубокая тишина. Мало-помалу он начал связно размышлять, и в голове его зароились некрасивые мыслишки:

«Жениться, сказал Сатана, но на ком? На женщине, которую я только что отверг? Связаться с этой семейкой, подлость нравов которой равна низости манер? К тому же еще ничего не известно – а вдруг я выберу бесприданницу… Ведь я имел неосторожность наплевать на договор, заключенный остальными женихами. Эх, если бы можно было переиграть! Почему только жуликам все счастье?»

Словно молния блеснула в этот момент в глазах Луицци, высветив всю глубину его падения, точно так же, как во время ночной грозы зарница помогает путнику разглядеть грязную канаву, в которую он умудрился сверзиться. Луицци ужаснулся и на какое-то время обрел способность к более трезвым и чистым размышлениям.

«Нет, – сказал он сам себе, – я не пойду на такую мерзость; к тому же если подумать, то зачем мне это? Выбор Эрнестины уже сделан, как сказала мне ее мать, которую я оттолкнул. Однако, может быть, есть еще время?»

Он сосредоточился на этой идее, которая уже не так его пугала, как поначалу; затем он решил найти облегчение от страданий в самих страданиях, для чего подобрал письма, которые расшвырял ногами в приступе бешенства. Письма окончательно подтвердили факт банкротства, и барона охватило глубокое уныние, пришедшее на смену первоначальному возбуждению. Он прикинул, что его ждет в будущем: полное лишений прозябание в нищете, и обиднее всего, что он станет мишенью для презрительных насмешек всех тех, кого знал раньше. Тщеславие, самый недостойный советчик после нищеты, заговорило в нем в полный голос! И Луицци, без оглядки устремившись к злу, словно взбесившаяся лошадь, несущая к пропасти, не разбирая пути, решил-таки испытать свое счастье женитьбой. И, не раздумывая больше ни минуты, он вновь призвал Сатану, который тут же явился все в том же суровом и грустном обличье.

– Холоп, – обратился к нему Луицци с быстро нашедшейся ради нечистого дела смелостью, которую так трудно было обрести ради дела благородного, – холоп, ты можешь хоть раз не соврать мне, и чтобы это пошло мне на пользу, а не во вред?

– Я делал это двадцать раз, но ты не хотел мне верить.

– Ну-с, – продолжал Луицци, – выкладывай-ка быстро, холопская твоя душа, кому из этих двух женщин предназначено дядюшкино приданое?

– Ты же говорил, что эта мерзость тебя не касается, или я ослышался, мой господин?

– Давай-ка без нравоучений, лукавый, – вспыхнул Арман, – что я, лучше других, что ли? Я же не святой! Эта роль, видно, дуракам только впору.

– Ты никогда и не был лучше других, – холодно заметил Дьявол. – Ты как был ничтожным типом, так и остался; а сейчас ты куда более подл, чем те, кого ты с таким рвением поносил, ведь они-то многие годы шли к постепенной утрате благородных чувств, шаг за шагом, через жестокий жизненный опыт: они выстрадали унижение перед богачами, нищету, беды, презрение; ты же никогда ничего подобного и на зуб не пробовал, но ты забыл о каких бы то ни было приличиях, стоило только упомянуть о лишениях, которыми они сыты по горло.

– Какая же это жизнь? – горестно воскликнул Луицци, в котором бурлили еще не совсем растерянные остатки гордости и чести.

– Обыкновенная, человеческая. Другие мучаются по двенадцать, а то и пятнадцать лет, а ты – всего четверть часа. Я украл у тебя семь лет твоего бессмысленного существования, но ты их вполне наверстал, так что можешь не плакаться.

– Тебе лишь бы шуточки шутить, немилосердный комедиант! – вздохнул Луицци. – Ну что ж, давай, доводи до конца свое мерзкое дело: лиши меня последних иллюзий, расскажи о всей глубине падения моей невесты, о всех ее пороках, не скрывая ничего, дабы я испил до дна горькую чашу моих собственных ошибок!

– Ты все-таки решил жениться? Может, тебе выгоднее будет отдать мне десяток лет твоей никчемной жизни?

– Ну да! И я очнусь нищим стариком! Нет, – твердо возразил Луицци, – нет! Кем бы ни оказалась эта женщина, я возьму ее в жены.

– У тебя есть еще в запасе почти два года. Есть и более честные способы нажить приличное состояние. Испытай судьбу!

– Ну уж нет! – в каком-то безрассудном исступлении горевал Луицци. – Что я буду делать? Что я умею делать? Наняться на жалкую и унизительную работенку к людям, которых раньше я подавлял своей роскошью? Вымаливать у них должность, с которой я не справлюсь, и моя никчемность лишь удвоит, утроит стыд и отчаяние! Нет, я хочу жениться на этой женщине, и я женюсь на ней!

– Это окончательное решение? – настаивал Сатана.

– Да, – ответил Луицци и предложил Дьяволу поудобнее устраиваться в кресле.

– Ну что ж, – сказал Дьявол, – тогда я расскажу тебе о ней, слушай.

Конец третьего тома