Текст книги "Минна фон Вангель"

Автор книги: Фредерик Стендаль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Стендаль
Минна фон Вангель

Минна фон Вангель родилась в стране философии и фантазии, в Кенигсберге[1]1
  В Кенигсберге, университетском городке Восточной Пруссии, жил и читал лекции профессор Кенигсбергского университета Иммануил Кант.


[Закрыть]. К концу французской кампании 1814 года прусский генерал граф фон Вангель внезапно покинул двор и армию. Однажды вечером – это было в Кранне, в Шампани, после кровопролитного сражения, в котором войска, находившиеся под его начальством, одержали победу – в его душу вдруг закралось сомнение: имеет ли один народ право менять тот особый порядок, согласно которому хочет устроить свою материальную и духовную жизнь другой народ? Генерал дал себе слово больше не обнажать шпагу, пока он не разрешит этой важной проблемы, очень его беспокоившей; он подал в отставку и поселился в своем имении под Кенигсбергом.

Находясь под строгим надзором берлинской полиции, граф фон Вангель целиком отдался философским размышлениям и воспитанию своей единственной дочери Минны. Через несколько лет, еще не старым, он умер, оставив дочери огромное состояние, слабую здоровьем мать и немилость двора, что в надменной Германии значит немало. Надо тут же сказать, что противоядием от этого несчастья для Минны фон Вангель служило ее родовое имя, принадлежавшее одной из самых старинных фамилий Восточной Германии. Ей было лишь шестнадцать лет; но чувство, которое она внушала молодым офицерам, составлявшим общество ее отца, граничило с восторженным поклонением; им нравился ее романтический сумрачный характер, временами отражавшийся в ее сверкающем взоре.

Прошел год; траур кончился, но печаль, в которую ее повергла смерть отца, не уменьшалась. Друзья семьи фон Вангель, беседуя между собой, уже начинали произносить страшное слово «чахотка». Тем не менее, едва кончился траур, Минне пришлось явиться ко двору одного из государей, которому она приходилась дальней родственницей. Отправляясь в К., столицу великого герцога, г-жа фон Вангель, обеспокоенная романтическими взглядами своей дочери и ее глубокой печалью, тешила себя надеждой, что достойный ее положения брак, а может быть, и любовь вернут Минну к мыслям, соответствующим ее возрасту.

– Как бы мне хотелось, – говорила она ей, – видеть тебя замужем здесь, на нашей родине!

– Здесь, в этой неблагодарной стране! – отвечала ей дочь с задумчивым видом. – В стране, где мой отец за двадцать лет верной службы и множество ран, полученных в боях, заслужил только надзор полиции, самой низкой полиции, какую только можно себе представить! Нет, скорей я переменю веру и умру монахиней, укрывшись в каком-нибудь католическом монастыре!

Минна знала придворную жизнь лишь по романам своего соотечественника Августа Лафонтена[2]2
  Август Лафонтен (1758—1831) – немецкий писатель, автор многих идиллических и сентиментальных романов, пользовавшихся в свое время большим успехом.


[Закрыть]. Эти картины в стиле Альбано[3]3
  Альбано (или Альбини) (1578—1660) – итальянский живописец болонской школы, прославившийся главным образом идиллическими картинами на мифологические сюжеты.


[Закрыть] часто изображают любовные переживания богатой наследницы, которую судьба сталкивает с обольстительным молодым полковником, королевским адъютантом, сорвиголовой, но добрым малым. Подобная любовь, основанная на денежном расчете, внушала Минне отвращение.

– Что может быть более пошлым и ничтожным, чем жизнь подобной четы через год после свадьбы, – говорила она матери, – когда муж благодаря своему браку стал генерал-майором, а жена – фрейлиной наследной принцессы? Что же будет с их счастьем, если их жизненные планы потерпят неудачу?

Великий герцог К., не помышлявший о препятствиях, таившихся для него в романах Августа Лафонтена, хотел удержать при своем дворе огромное состояние Минны. К несчастью, один из адъютантов герцога начал ухаживать за ней, быть может, с высочайшего соизволения. Этого было достаточно, чтобы она решилась покинуть Германию. Но осуществить это намерение было не так легко.

– Мама, я хочу уехать отсюда, – сказала она однажды матери, – я хочу расстаться с родиной.

– Когда ты так говоришь, – ответила г-жа фон Вангель, – я дрожу от страха; твои глаза напоминают мне твоего бедного отца. Хорошо, я останусь в стороне и не воспользуюсь своими материнскими правами, но не надейся, что я буду просить министров великого герцога о разрешении, необходимом для отъезда за границу.

Минна почувствовала себя очень несчастной. Успех, который ей завоевали большие голубые глаза и неизъяснимая прелесть всего ее облика, сразу испарился, как только при дворе стало известно, что ее взгляды несколько противоречат взглядам его высочества. Так прошло больше года; Минна уже не верила в возможность получить необходимое разрешение. У нее явилась мысль переодеться мужчиной и пробраться в Англию, где она рассчитывала прожить на деньги, вырученные от продажи бриллиантов.

Г-жа фон Вангель с ужасом заметила, что Минна старается при помощи каких-то подозрительных снадобий изменить цвет своей кожи. Вскоре за тем она узнала, что Минна заказала себе мужской костюм. Девушка стала замечать, что во время верховых прогулок она неизменно встречает кого-нибудь из жандармов его высочества; но она унаследовала от отца пылкое немецкое воображение, и ее фантастические затеи казались ей тем более притягательными, чем больше было препятствий к их осуществлению.

Сама того не подозревая, она снискала благосклонность графини Д., фаворитки великого герцога, женщины странной и романической. Однажды во время верховой прогулки в ее обществе Минна заметила жандарма, который следовал за ними на расстоянии. Раздосадованная этим, Минна открыла графине свое намерение бежать. Несколько часов спустя г-жа фон Вангель получила собственноручную записку от великого герцога, разрешавшую ей уехать на шесть месяцев в Баньер на воды. Это случилось в девять часов вечера; в десять часов обе дамы были в пути, и на следующий день, раньше чем министры герцога успели что-либо заподозрить, они уже переехали границу.

Г-жа фон Вангель и ее дочь прибыли в Париж в начале зимы 182* года. Минна имела головокружительный успех на всех дипломатических балах. Говорили, что члены немецкого посольства получили тайную инструкцию помешать тому, чтобы богатая добыча в несколько миллионов досталась какому-нибудь французскому соблазнителю. В Германии еще думают, что молодые парижане интересуются женщинами.

Несмотря на всю ее немецкую мечтательность, у Минны, которой уже исполнилось восемнадцать лет, обнаружились проблески здравого смысла. Она заметила, что не может подружиться ни с одной из знакомых ей француженок. Она восхищалась их необычайной обходительностью, но после шестинедельного знакомства оказывалась так же далека от дружбы с ними, как и в первые дни.

Удрученная этим, Минна решила, что в ее манере держаться есть нечто неприятное, нелюбезное, что-то такое, что претит французской изысканности. Никогда еще нравственное превосходство не соединялось с такой скромностью, как у Минны. Смелость и внезапность ее решений составляли очаровательный контраст с полным детской наивности прелестным выражением ее лица; оно и впоследствии не приобрело той серьезности, в которой сказывается рассудительность. Рассудительность, правда, никогда не была ее отличительной чертой.

Несмотря на учтивую неприступность его обитателей, Париж очень понравился Минне. У себя на родине она испытывала тягостное чувство оттого, что ей кланялись на улице и экипаж ее узнавали; в К. она считала сыщиками всех плохо одетых людей, снимавших перед ней шляпу; возможность сохранять инкогнито в республике, именуемой Парижем, восхищала эту странную натуру. Хотя чересчур немецкая душа Минны и жалела об отсутствии уюта, доставляемого кругом друзей, Минна убедилась, что в Париже каждый вечер при желании можно пойти на бал или посмотреть занимательный спектакль. Она разыскала дом, о котором часто рассказывал ей отец, живший там в 1814 году. Освободив этот дом от жильцов и сама поселившись в нем, фрейлейн фон Вангель перестала чувствовать себя чужой в Париже: все уголки нового жилища казались ей давно знакомыми.

Несмотря на то, что грудь графа фон Вангеля была увешана орденами и медалями, он в душе был философом-мечтателем вроде Декарта или Спинозы. Минна любила туманные рассуждения немецкой философии и благородный стоицизм Фихте, как нежное сердце любит воспоминания о прекрасном пейзаже. Самые непостижимые термины Канта напоминали ей лишь звук голоса ее отца, когда он их произносил. Какая философия не станет трогательной и даже понятной, если она имеет такого проводника! Минне удалось добиться от некоторых выдающихся ученых согласия прочитать у нее на дому курс философии только для нее и ее матери.

В этой жизни, посвященной в утренние часы научным занятиям, а вечерами – посольским балам, любовь ни разу не затронула сердце богатой наследницы; французы только занимали ее, но не трогали.

– Конечно, – говорила она матери, часто хвалившей их, – это самые любезные люди на свете. Я восхищаюсь их блестящим умом; их тонкая ирония постоянно удивляет и забавляет меня; но не кажутся ли они вам смешными и манерными, когда пытаются сделать вид, будто они взволнованы? Разве они способны на искреннее чувство?

– К чему эта критика? – отвечала благоразумная г-жа фон Вангель. – Если Франция тебе не нравится, вернемся в Кенигсберг; не забывай, однако, что тебе уже девятнадцать лет и что я могу умереть; пора тебе выбрать защитника в жизни. Если я умру, – прибавила она с грустной улыбкой, – великий герцог К. выдаст тебя замуж за своего адъютанта.

В один прекрасный летний день г-жа фон Вангель с дочерью поехали в Компьен посмотреть на королевскую охоту. Развалины Пьерфона, внезапно открывшиеся в глубине леса, поразили Минну до глубины души. Она еще была во власти немецких предрассудков и считала, что все великие памятники, находящиеся в Париже, «этом новом Вавилоне», носят на себе печать сухости, насмешливости и злобы.

Развалины Пьерфона тронули ее, напомнив ей руины древних замков на вершинах Брокена. Минна упросила мать остановиться на несколько дней в маленькой деревенской гостинице в Пьерфоне, где они устроились очень неудобно. Однажды в дождливый день Минна, шаловливая, как двенадцатилетняя девочка, уселась под воротами гостиницы, чтобы смотреть, как льет дождь. Она заметила висевшее там объявление о продаже поместья, расположенного по соседству. Через четверть часа она в сопровождении служанки, державшей над ее головой зонтик, явилась к нотариусу, чрезвычайно озадаченному тем, что такая молодая и просто одетая девушка разговаривает с ним о покупке имения стоимостью в несколько сот тысяч франков. Вслед за тем она попросила его подписать купчую и принять в виде задатка несколько тысячефранковых билетов.

Благодаря случаю, который я остерегусь назвать необыкновенным, Минна была лишь слегка обманута в этом деле.

Имение называлось Пти-Вербери. Владельцем его был некий граф де Рюпер, известный во всех замках Пикардии. Это был высокий, очень красивый молодой человек; с первого взгляда он производил чарующее впечатление, но спустя некоторое время в нем обнаруживались грубые и вульгарные черты, отталкивавшие от него людей. Граф де Рюпер вскоре объявил себя другом г-жи фон Вангель; ей он казался забавным. Быть может, он единственный из молодых людей того времени напоминал тех очаровательных светских повес, приукрашенный портрет которых мы находим в мемуарах Лозена[4]4
  Лозен (1747—1793) – герцог, французский полководец и политический деятель, славившийся своим остроумием, изящными манерами и многочисленными похождениями.


[Закрыть] и Тильи[5]5
  Тильи (1764—1816) – граф, французский писатель и общественный деятель, был пажем Марии-Антуанетты, затем офицером драгунского полка, во время революции стал журналистом крайней монархической партии. Его мемуары живописно изображают жизнь высшего света в дореволюционную эпоху.


[Закрыть]. Г-н де Рюпер проматывал последние остатки своего огромного состояния; он подражал порокам вельмож века Людовика XV и не мог понять, почему Париж не занимается исключительно его персоной. Разочаровавшись в своих мечтах о славе, он всей душой полюбил деньги. Сведения, полученные графом из Берлина в ответ на его запрос, разожгли в нем страсть к фрейлейн фон Вангель. Шесть месяцев спустя после покупки поместья Минна сказала матери:.

– Действительно, чтобы приобрести друзей, нужно было обзавестись имением; может быть, мы потеряем несколько тысяч франков, когда захотим отделаться от Пти-Вербери, зато теперь мы насчитываем среди наших близких знакомых множество приятных дам.

Все же Минна не приобрела манер молодой француженки. Отдавая должное их обворожительной грации, она тем не менее сохранила естественность и свободу немецкого обращения. Г-жа де Сели, самая близкая из ее новых подруг, говорила, что Минну можно назвать особенной, но не странной: ее пленительная грация заставляла все прощать ей; глядя на нее, нельзя было угадать, что она обладает миллионным состоянием; в ней была не простота хорошо воспитанного человека, а подлинная непринужденность.

Спокойное течение их жизни было нарушено громовым ударом: Минна потеряла мать. Как только боль утраты стихла и Минна смогла подумать о своем положении, обнаружилась вся его затруднительность. Г-жа де Сели увезла ее в свой замок.

– Надо вернуться в Пруссию, – говорила ее приятельница, молодая, тридцатилетняя женщина, – это самое разумное решение; или же вам надо выйти замуж здесь, как только кончится траур, а пока выписать из Кенигсберга компаньонку, самое лучшее – кого-нибудь из ваших родственниц.

Против этого плана имелось следующее веское возражение: немки, даже дочери богатых родителей, считают, что выйти замуж можно лишь за человека, которого обожаешь. Г-жа де Сели назвала Минне по крайней мере десяток подходящих кандидатов; но эти молодые люди, по мнению Минны, были пошловаты, склонны к иронии, почти злы. Минна пережила самый тяжелый год своей жизни, здоровье ее пошатнулось, красота почти пропала. Однажды, когда она пришла к г-же де Сели, та сообщила ей, что она увидит за обедом знаменитую г-жу де Ларсе, самую богатую и очаровательную женщину в их краях; в обществе часто восхваляли изысканную роскошь ее балов и ту полную достоинства, любезную и совершенно свободную от малейшего налета вульгарности манеру, с которой она растрачивала свое крупное состояние.

Минна была удивлена обыденностью и прозаичностью, сквозившими во всем облике г-жи де Ларсе. «Вот какой надо быть, чтобы пользоваться любовью в этой стране!» Огорченная этим, ибо разочарование в прекрасном причиняет боль немецкому сердцу, Минна отвела взор от г-жи де Ларсе и из вежливости принялась беседовать с ее мужем. Он держался очень просто: для его характеристики достаточно сказать, что он состоял пажем при императоре Наполеоне во время отступления из России и как в этой кампании, так и в последующих проявил изумительную для столь юного возраста храбрость. Он очень интересно и без всякой вычурности рассказал Минне о Греции, где провел два года, сражаясь на стороне греков. Беседа с ним пришлась по душе Минне; он показался ей старым другом, которого она вновь встретила после долгой разлуки.

По окончании обеда все отправились смотреть живописные уголки Компьенского леса. Минна несколько раз порывалась спросить у г-на де Ларсе совета, как ей поступить в ее затруднительном положении. Элегантный вид графа де Рюпера, гарцевавшего на лошади рядом с колясками гостей, еще больше оттенял естественные и даже несколько простые манеры г-на де Ларсе. Великие события, озарившие начало его жизни и давшие ему возможность увидеть обнаженными человеческие сердца, способствовали развитию в нем твердого, холодного, положительного характера, довольно веселого, но совершенно лишенного фантазии. Такие характеры производят особенно сильное впечатление на души, в которых преобладает воображение. Минна была удивлена тем, что француз может быть столь искренним.

Вечером, когда он уехал, Минна почувствовала себя так, словно рассталась с близким другом, который уже в течение многих лет был посвящен во все ее тайны. Все на свете, даже нежная дружба г-жи де Сели, представлялось ей теперь пресным и скучным. В разговоре с новым другом Минне не приходилось скрывать ни одной своей мысли. Боязнь едкой французской иронии не принуждала ее, как прежде, ежеминутно набрасывать покров на свою немецкую бесхитростную мысль. Г-н де Ларсе обходился без всех тех слов и жестов, которые предписываются хорошим тоном. Это старило его на восемь или десять лет, но именно по этой причине он царил в мыслях Минны в течение первого часа после своего отъезда.

На следующий день она принуждена была сделать над собой усилие, чтобы слушать даже г-жу де Сели; все казалось ей холодным и враждебным. Минна уже не считала химерическими свои надежды встретить открытое сердце, которое не находило бы поводов для шутки в каждом простом слове; целый день она провела в мечтах. Вечером г-жа де Сели в разговоре упомянула имя г-на де Ларсе; Минна вздрогнула и поднялась, словно ее позвали; она сильно покраснела, и ей с трудом удалось объяснить свое странное движение. Ее смущение открыло ей самой то, что необходимо было скрывать от других. Она убежала в свою комнату. «Я сошла с ума», – повторяла она про себя. С этой минуты началось ее несчастье; оно приближалось гигантскими шагами; через несколько мгновений она уже испытывала угрызения совести. «Я влюбилась, я люблю женатого человека!» – вот мысль, терзавшая ее всю ночь.

Г-н де Ларсе, собиравшийся ехать с женой на воды в Экс, в Савойю, забыл у г-жи де Сели географическую карту, на которой он показывал дамам предполагаемое им небольшое отклонение от обычного маршрута. Кто-то из детей г-жи де Сели нашел эту карту; Минна схватила ее и убежала в сад. Она целый час следила по карте за путешествием г-на де Ларсе. Названия городков, через которые он должен был проезжать, казались ей необыкновенными и звучными. Она представляла их себе чрезвычайно живописными; она завидовала счастью тех, кто там жил. Это сладостное безумие было так сильно, что заглушило на время угрызения совести. Через несколько дней в гостиной г-жи де Сели кто-то рассказал, что супруги де Ларсе уехали в Савойю. Это сообщение произвело переворот в душе Минны; у нее явилось сильное желание путешествовать.

Две недели спустя из Женевы в Экс приехала в наемной карете пожилая немецкая дама. У этой дамы была горничная, с которой она обращалась так скверно, что г-жа Туано, хозяйка небольшой гостиницы, в которой дама остановилась, была этим возмущена. Г-жа Крамер – так звали приезжую немецкую даму – велела позвать к себе г-жу Туано.

– Я хочу нанять девушку, которая знала бы население Экса и его окрестностей; на что мне эта барышня, которую я имела глупость взять с собой? Она здесь ничего не знает.

– Боже мой, ваша хозяйка, видно, очень сердится на вас! – сказала г-жа Туано горничной, как только они остались одни.

– И не говорите, – ответила Аникен со слезами на глазах. – Зачем только она увезла меня из Франкфурта, где у моих родителей большое торговое дело! У моей матери работают лучшие портные города, ничем не уступающие парижским.

– Ваша хозяйка сказала мне, что даст вам триста франков, если вы согласитесь вернуться домой.

– Меня там плохо примут; мать никогда не поверит, что госпожа Крамер отослала меня без всякой причины.

– Ну что ж, оставайтесь в Эксе; я подыщу вам место. У меня контора по найму прислуги, и я обслуживаю всех, кто приезжает на воды. Вам это обойдется в шестьдесят франков, и у вас от трехсот франков госпожи Крамер еще останется чистых десять луидоров.

– Вы получите не шестьдесят франков, а сто, – сказала Аникен, – если найдете мне место у французов: я хочу научиться хорошо говорить по-французски и потом поехать в Париж. Я отлично шью и могу дать моим будущим господам залог в двадцать луидоров, которые я привезла из дому.

Судьба благоприятствовала роману, который уже обошелся фрейлейн фон Вангель в двести или триста луидоров.

Супруги де Ларсе остановились в «Савойском кресте» – самой модной гостинице, но г-жа де Ларсе нашла, что там слишком шумно, и сняла очаровательный домик на берегу озера. В этом году на водах было очень весело; съехалось много богатых людей, один пышный бал сменялся другим, публика одевалась, как в Париже, и по вечерам все собирались в «Редуте». Недовольная местными мастерицами, неискусными и неаккуратными, г-жа де Ларсе решила нанять девушку, умеющую шить. Ей посоветовали обратиться в контору г-жи Туано, и та не замедлила привести к ней нескольких местных уроженок, явно очень неумелых. Наконец появилась Аникен. Сто франков, полученных от молодой девушки, удвоили обычную ловкость г-жи Туано, а серьезный вид Аникен понравился г-же де Ларсе, которая оставила ее у себя и послала за ее сундуком.

В тот же вечер, когда господа отправились в «Редут», Аникен, предаваясь мечтам, прогуливалась в саду на берегу озера.

«Вот я и выполнила свою безумную затею! Что будет, если кто-нибудь узнает меня? Что скажет госпожа де Сели, которая думает, что я в Кенигсберге?»

Мужество, поддерживавшее Минну, когда надо было действовать, теперь начало ее покидать. Душа ее была в смятении, дыхание часто прерывалось. Раскаяние и страх попеременно терзали ее. Наконец за горой От-Комб взошла луна; ее сверкающий диск отражался в водах озера, слегка волнуемых северным бризом; большие белые облака причудливой формы быстро проносились перед луной и казались Минне чудовищными великанами. «Они мчатся из моей страны, – говорила она себе, – они хотят видеть меня и придать мне мужества, чтобы я смогла сыграть до конца необычайную роль, за которую взялась».

Ее внимательный, страстный взор следил за их быстрым движением. «Тени предков, – говорила она себе, – признаете ли вы во мне вашу кровь? Я так же мужественна, как вы; не пугайтесь странного наряда, в котором вы меня видите, – я буду верна своей чести. Тайное пламя чести и доблести, которые вы мне передали, не находит ничего достойного себя в прозаическом веке, в котором я живу волею судеб. Будете ли вы презирать меня за то, что я сама творю свою судьбу так, как мне это велит огонь, пылающий во мне?» Минна уже не чувствовала себя несчастной.

Нежное пение послышалось вдали; голос, очевидно, долетал с противоположной стороны озера. Его замирающие звуки доносились до Минны, которая внимательно к нему прислушивалась. Мысли ее приняли другой оборот, и она стала с горечью размышлять о своей участи. «К чему приведут все мои усилия? В лучшем случае я только смогу убедиться, что в мире действительно существует небесная и чистая душа, о которой я мечтала. Я всегда буду далека от нее Разве я когда-нибудь разговаривала со своей горничной? Этот злосчастный маскарад приведет лишь к тому, что я буду вынуждена проводить время в обществе слуг Альфреда. Никогда он не удостоит меня вниманием». Она горько заплакала. «Но по крайней мере я буду каждый день видеть его, – вдруг подумала она, несколько ободрившись. – Мне не дано изведать большее счастье... Права была бедная моя матушка, когда говорила: сколько безумств ты наделаешь, если когда-нибудь случится, что ты влюбишься!»

Голос, раздававшийся на озере, зазвучал вновь, но уже гораздо ближе. Минна поняла, что он доносится с лодки, движение которой передавалось волнам, посеребренным луной. Она различала нежную мелодию, достойную Моцарта. Через четверть часа она уже не помнила о тех упреках, с которыми могла бы обратиться к самой себе, и думала только о счастье видеть Альфреда каждый день. «И разве каждому человеку, – сказала она себе в заключение, – не предначертан путь, по которому он должен идти? Несмотря на счастливое сочетание богатства и высокого происхождения, не мой удел блистать при дворе и на балах. Там я привлекала к себе взоры, мною восхищались, а между тем скука, которую я испытывала в свете, доходила до самой мрачной меланхолии. Все стремились разговаривать со мной, меня же это тяготило. С того времени, как умерли мои родители, единственными мгновениями счастья для меня были те минуты, когда я, не имея рядом с собой докучных соседей, слушала музыку Моцарта. Моя ли вина, что стремление к счастью, столь естественное для человека, побудило меня совершить такой странный поступок? По всей вероятности, этот необычайный шаг обесчестит меня. Ну что ж? Какой-нибудь католический монастырь станет моим убежищем».

На деревенской колокольне по ту сторону озера пробило полночь. Этот торжественный звук заставил Минну вздрогнуть. Луны больше не было, девушка вернулась домой. Опершись на балюстраду галереи, выходящей на озеро и в сад, Минна, скрывавшаяся под именем Аникен, ожидала своих хозяев. Музыка вернула ей мужество. «Мои предки, – говорила она себе, – покидали свой великолепный замок в Кенигсберге и отправлялись в Святую землю. Через несколько лет они возвращались оттуда одни, переодетые, как я, испытав тысячи бедствий. Мужество, воодушевлявшее их, толкает и меня в водоворот тех опасностей, которые в этот ребяческий, ничтожный и пошлый век единственно доступны моему полу. Если я выйду с честью из этого испытания, великодушные сердца будут удивляться моему безумству, но втайне простят меня».

Дни проходили, и вскоре Минна свыклась со своей участью. Ей приходилось много шить; она весело выполняла обязанности, связанные с ее новым положением. Ей часто казалось, что она играет на сцене; она сама смеялась над собой, когда ей случалось сделать жест, не соответствующий ее роли. Однажды после обеда, когда господа отправлялись на прогулку и лакей, открыв дверцу коляски, откинул подножку, Минна непроизвольно сделала движение, чтобы ступить на нее.

– Девушка сошла с ума, – заметила г-жа де Ларсе.

Альфред внимательно посмотрел на Минну; она показалась ему необычайно изящной. Минну ничуть не волновала мысль о долге или боязнь показаться смешной. Соображения человеческого благоразумия она считала недостойными себя. Если у нее возникали сомнения, то только при мысли, что ее госпожа может что-нибудь заподозрить: ведь прошло едва шесть недель с того времени, как она в совершенно другой роли провела с г-жой де Ларсе целый день.

Каждое утро Минна, встав очень рано, часа два проводила за туалетом, чтобы превратить себя в дурнушку. Она обрезала свои прекрасные золотистые волосы, которые, однажды увидев, трудно было забыть, как ей часто говорили в прежнее время; с помощью какого-то химического состава она придала им некрасивый бурый цвет, приближавшийся к темно-русому. Настойка из остролистника, которой она ежедневно смачивала свои нежные руки, делала кожу шершавой. Другое снадобье придавало свежему цвету ее лица неприятный оттенок, свойственный коже белых жителей колоний, в жилах которых есть примесь негритянской крови. Довольная этим превращением, делавшим ее почти некрасивой, Минна старалась не высказывать ни одной незаурядной мысли, чтобы не выдать себя. Поглощенная своим счастьем, она не испытывала потребности разговаривать. Сидя у окна в комнате г-жи де Ларсе и готовя ее вечерние туалеты, она много раз на день слышала голос Альфреда и открывала в нем все новые, восхищавшие ее черты. Решусь ли сказать (а почему бы и нет, раз мы живописуем немецкое сердце?), она переживала мгновения блаженства и экстаза, когда доходила до того, что воображала его существом сверхъестественным. Искреннее, почти восторженное усердие, с каким Минна выполняла свои новые обязанности, возымело, как и можно было ожидать, естественное действие на г-жу де Ларсе, у которой была заурядная душа: она стала обращаться с Минной высокомерно, как с бедной девушкой, которая должна быть счастлива тем, что нашла пристанище.

«Неужели все искреннее и живое считается неуместным у этих людей?» – спрашивала себя Минна. Она дала понять, что хочет снова заслужить расположение г-жи Крамер, и чуть ли не каждый день просила разрешения навестить ее.

Сначала Минна боялась, как бы ее манеры не возбудили подозрений у г-жи де Ларсе; она с удовлетворением убедилась, что г-жа де Ларсе видит в ней только служанку, менее искусную в шитье, чем горничная, оставленная ею в Париже. Труднее было с Дюбуа, камердинером Альфреда. Этот сорокалетний, всегда тщательно одетый парижанин, счел своим долгом приволокнуться за новой горничной. Аникен вызвала его на разговор и к великой своей радости обнаружила, что его единственной страстью были деньги; он хотел скопить небольшой капиталец, чтобы иметь возможность открыть в Париже кафе. Убедившись в этом, она без всякого стеснения стала делать ему подарки, и скоро Дюбуа начал прислуживать ей с такой же почтительностью, как и г-же де Ларсе.

Альфред подметил, что молодая немка, порой очень неловкая и застенчивая, не всегда держится одинаково и что у нее бывают тонкие, верные мысли, к которым стоит прислушаться. Видя, что Альфред считается с ней, Минна иногда позволяла себе ответить ему каким-нибудь глубоким и верным замечанием, особенно когда у нее было основание думать, что г-жа де Ларсе не услышит или не поймет ее.

Если бы в течение первых двух месяцев, которые фрейлейн фон Вангель прожила в Эксе, какой-нибудь философ спросил ее, какую цель она преследует своими действиями, он был бы поражен детской наивностью ее ответа и невольно заподозрил бы ее в лицемерии: единственной целью ее жизни было видеть и слышать человека, которого она безумно любила; она не желала ничего другого, она была слишком счастлива, чтобы думать о будущем. Если бы этот философ сказал ей, что любовь ее может утратить свою чистоту, это скорее вызвало бы ее гнев, нежели удивление. Минна с наслаждением изучала душевный склад человека, которого обожала. Именно в силу контраста с высшим обществом, к которому г-н де Ларсе принадлежал благодаря положению и богатству своего отца, члена верхней палаты, так ярко выделялся весь его благородный облик. Если бы ему пришлось жить среди буржуа, его отвращение ко всякой напыщенности и высокомерию, простота манер доставили бы ему репутацию безнадежной посредственности. Альфред никогда не старался говорить едко и многозначительно. Это-то и привлекло к нему с первого же дня расположение Минны. Она смотрела на французов сквозь призму предрассудков, распространенных в ее стране, и считала, что их беседа всегда напоминает концовку водевильного куплета. Альфред видел на своем веку немало выдающихся людей и мог бы блистать остроумием, пользуясь единственно своей памятью; но он счел бы пошлостью прибегать к метким выражениям, найденным не им самим и не для данного случая, – выражениям, которые могли быть известны кому-нибудь из его слушателей не хуже, чем ему самому.

Каждый вечер Альфред провожал жену в «Редут» и затем возвращался домой, чтобы заниматься ботаникой; страсть эта зародилась у него благодаря близости тех мест, где провел свою молодость Жан-Жак Руссо[6]6
  Жан-Жак Руссо – уроженец Женевы, страстно любил ботанику, о чем он говорит в своей «Исповеди», и ввел эту науку в моду во французском обществе XVIII века.


[Закрыть]. Альфред хранил свои альбомы и растения в гостиной, где работала Аникен. Каждый вечер они проводили целые часы в одной комнате, не обмениваясь при этом ни единым словом. Оба чувствовали себя смущенными и вместе с тем счастливыми. Аникен старалась услужить Альфреду лишь одним: она растворяла для него клей в воде, чтобы он мог наклеивать засушенные растения в свой гербарий, да и то позволяла себе это лишь потому, что такая услуга как бы входила в круг ее обязанностей. Когда Альфреда не бывало дома, Минна любовалась красивыми растениями, которые он приносил из своих прогулок по живописным горам, окружавшим озеро Бурже. Она искренне заинтересовалась ботаникой. Вначале это показалось Альфреду очень удобным, а затем – немного странным. «Он любит меня, – думала Минна, – но я уже знаю, как мое ревностное отношение к обязанностям действует на г-жу де Ларсе».