Текст книги "И переполнилась чаша"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 12

Поезд уходил только в полдень, но, следуя инструкциям Жерома, они уже в половине одиннадцатого прибыли на Лионский вокзал, правда, не без труда. Накануне они заснули очень поздно, измученные и, как они полагали, пресыщенные друг другом. Но ненасытный зверь любви, затаившийся в их телах и нервах, еще не раз будил их и снова бросал навстречу друг другу, причем никто из них не чувствовал себя инициатором объятий.

На подгибающихся ногах, с пересохшим ртом и бьющимся сердцем, они долго бродили, мечтали, слонялись по перрону, потом по коридору поезда, потом наугад забросили в багажную сетку одного из купе чемодан с поддельными документами, который везли Жерому. Компрометирующий чемодан рекомендовалось держать подальше от себя, что они и исполнили послушно, хотя совесть их была неспокойна.

Затем они пристроились в малоприглядном грязном привокзальном буфете и заказали по цикорию; каждый с изумлением и состраданием взирал на сидящую напротив бледную и помятую тень жгучей ночной любви. Из глубины сумрачного пустынного буфета они видели, как далеко в конце платформы под стеклянной крышей сияет и разливается светлое, незнакомое деревенское солнце, напоминавшее им скорее о далеком детстве, чем о близком будущем. А ведь скоро, очень скоро, через несколько минут, поезд понесет их к этому самому солнцу, зелени, лету, траве, реке. Но они об этом не думали; притаившись за стойкой и за чемоданами, они сидели как две напуганные и недоверчивые ночные птицы, в то время как в памяти всплывали картины, затмевавшие все остальное, поскольку соответствовали их чувствам. В памяти всплывали моментальные снимки, отдельные кадры: простыня, тело, лицо, вздох, полутень, ослепительная тьма, блаженство; память их стала ночной, она отмела и стерла настоящее, будущее, воображение, разум и даже ослепительное солнце.

Ни он, ни она ни разу не упомянули Жерома, но голос в репродукторе, объявивший, что поезд задерживается более чем на час, прозвучал для обоих голосом ангела милосердия.

В купе, рассчитанное на шестерых, их набилось двенадцать, а сам поезд, казалось, мучился спазматическим прострелом, который они оба благословили. Между тем от невозможности говорить с Алисой и от скуки Шарль всерьез задумался над тем, что он намерен делать дальше. Как ему поступить? Ему или ей следует поговорить с Жеромом? Он не мог себе представить, что по приезде отведет Жерома в сторонку и поговорит с ним, как мужчина с мужчиной. Мужчина с мужчиной! Ну и выражение! И что он должен ему сказать? «Я люблю твою любовницу, и она меня тоже немного любит, во всяком случае, не возражает против моей любви». Такое решение он, не задумываясь, выбрал бы еще месяц назад, предпочел бы всякому другому, когда речь шла о его деревенских и лионских похождениях, но в данной ситуации оно казалось ему неприемлемым и вульгарным. Говорить, разумеется, следовало Алисе, а ее, должно быть, от этой мысли бросало в дрожь. Шарль ее понимал: из обойденного вздыхателя превратившись в удачливого соперника, он снова воспылал братской дружбой, симпатией и состраданием, какое всегда испытывал по отношению к Жерому и его несчастливым любовным приключениям. Судьба Жерома представлялась воображению Шарля узенькой, совершенно прямой тропинкой, светлой и печальной. Жером был, так сказать, наделен даром несчастья, и то, что на этот раз несчастье ему принес Шарль, было чистой случайностью, досадной, разумеется, но случайностью. С Шарлем или без него, Жерому все равно не удержать Алису, во-первых, потому, что женщины, которых Жером любил, всегда его оставляли, во-вторых – но этого Шарль еще и сам для себя не формулировал, – потому, что Алиса никогда не останется ни с кем. Такое интуитивное чувство временами бередило душу Шарля, но тотчас проходило, улетучивалось, как только он ощущал на своей руке запах Алисиного тела.

Шарль отдавал себе отчет в том, что везет своему лучшему другу женщину, которую тот безумно любит и которую он, Шарль, у него отнял, но вовсе не ощущал себя виновным: он чувствовал себя свидетелем, зрителем и телохранителем Алисы. Всерьез он боялся лишь одного: боялся, что угрызения совести замутнят начало их любви, их новорожденное счастье. В просвет между двумя плечами, чьей-то шеей и чемоданом Шарль встретился взглядом с Алисой. Он посмотрел на нее успокаивающе и ободряюще, и его глаза рассказали ей о состоянии его души больше, нежели длинная речь. Нет, не следовало ожидать от Шарля, что он будет мучиться и ставить себя на место Жерома. Шарль родился невинным точно так же, как он родился брюнетом, и невинным умрет, даже если волосы его к тому времени сделаются белыми как снег.

Он не понимал, что Жерому она обязана всем, что Жером с первого взгляда влюбился в нее без памяти и целиком посвятил ей свою жизнь уже тогда, когда она даже не подавала ему никакой надежды. Жером два с лишним года выхаживал ее, дежурил около нее часами в Вене, в Париже, в поездах, в клиниках – везде. Жером ее выслушал, простил и оправдал. Жером разговаривал с ней, нянчился, как с ребенком. Жером помог ее мужу выжить, ей – найти смысл существования. Жером спас ее, ему она была обязана всем, он никогда от нее ничего не требовал и был безмерно благодарен, получив от нее ничтожно скромный подарок: ее тело. Жером всегда думал только о ее благе, а она… она намеревалась причинить ему самое большое зло, какое только можно было ему причинить.

Итак, она снова оказывалась в плену у принципов. Вся жизнь ее была нескончаемой борьбой, незримой, но ожесточенной, между условностями и ее собственной натурой. Будь ее воля, Алиса бы ничего не сказала Жерому, она бы уступала, предоставляла ему свое тело нежно, рассеянно, ласково, как делала это последние полгода, и отдавалась бы Шарлю со всей чувственностью, любопытством, радостью и даже уважением, какие пробуждал в ней этот человек. Жером не пришел бы в отчаяние, она бы не страдала, не чувствовала себя виноватой, и жизнь текла бы вполне гармонично. Но есть одно «но»! Оба мужчины – один распутник, другой гуманист, и тот, и другой почитающие себя терпимыми и умными, – не примирятся с таким положением. Делить ее? Нет, это невозможно! Какой абсурд! Чтобы делить, надо иметь, а и тот, и другой, наверное, понимают, что она не их собственность. Можно ли владеть человеком? Случается, что вы кем-то очень дорожите, и он вас этим держит, но лишь то время, что длится ваше к нему чувство. Человек не может кому-то принадлежать! А между тем Жером и Шарль готовы делить ее уважение, ее нежность, ее привязанность, но ни за что не пожелают делить ее тело, будто тело важнее души. Из-за этого абсурдного априори принципа она вынуждена причинить боль дорогому для нее человеку, из приличия вынуждена поступить жестоко.

Вся жизнь ее была сплошным притворством. В связь со своим первым мужчиной она вступила не по любви, а из любопытства. Забеременела от Герхарда не из потребности в материнстве, а случайно, по неопытности. Вышла за него замуж, щадя чувства ближних, а не потому, что хотела разделить с ним жизнь. У нее случился выкидыш в результате несчастного случая, а не потому, что она не желала ребенка и принимала какие-то меры. В Вену она переехала, чтобы не огорчать Герхарда, а не потому, что ей нравилась Австрия. Любовника завела, уступив, можно сказать, из галантности, а не по чувственному влечению. Нервная депрессия стала у нее следствием любви к жизни и разочарования. С собой она не покончила не потому, что держалась за жизнь, а из трусости, из боязни причинить себе боль. Она позволила Жерому любить ее из страха перед одиночеством, а не для того, чтобы полюбить его в ответ. В Европе осталась и сделалась участницей Сопротивления из страха перед Америкой, перед неизвестностью, а не из мужества и протеста против зверств нацистов. Она отдалась Жерому из усталости, а не по влечению. В сущности, по естественной склонности она сделала в жизни только одно: отдалась Шарлю, потому что ей этого хотелось, потому что он ей нравился, потому что его желание передалось и ей.

И она останется с ним потому, что он ей по-прежнему нравится, смешит ее и вселяет уверенность в себе. Наконец, она впервые сделает что-то, потому что ей хочется это сделать; она оставит Жерома потому, что хочет жить с Шарлем, а не из жестокости. Что нет, то нет! Беспощадность поступка холодила ей кровь, и она ненавидела общество, принуждавшее ее к жестокости, почитая чудовищной саму возможность делить. Ну что ж, значит, она чудовище! Алиса была женщиной хрупкой и мягкой, все ее друзья, родные, супруг и немногочисленные любовники могли засвидетельствовать это от всего сердца, но никто из них не подозревал, какая неколебимая решительность наполняла эту головку, поддерживаемую нежной шейкой. Алиса никогда не позволила бы себя обмануть и сама бы осознанно не обманулась относительно собственных чувств и мыслей. Ей случалось смеяться над собой, изливать на себя яд холодного юмора за эту заносчивую наивность, которую она считала своим изъяном и которая уже довела ее до отчаяния, отчаяния неизбывного, поскольку самого себя питающего, неподвластны которому только наслаждение и смех, по сути своей неподконтрольные и абсурдные. По счастью для Алисы, в ее жилах текла ирландская и венгерская кровь, и оттого у нее эти две отдушины приоткрывались чаще, чем у других женщин; она всегда знала, какая именно склонность движет ею, а склонности эти были достаточно многочисленны и разнообразны, так что ей не было с собой скучно, если только она не предавалась саморазрушению.

Поезд ехал теперь с равномерной скоростью, до демаркационной линии оставалось полтора часа. Это сообщение пронеслось из вагона в вагон, из купе в купе, словно бы весь состав был длинной камерой на колесах с гуляющими по ней шепотком и напряженным ожиданием, какими полнятся тюрьмы. Пассажиры выказывали беспокойство, поглядывали на часы, на чемоданы; они иначе смотрели друг на друга: усталые, измученные взгляды субъектов, которым им подобные досаждают своим присутствием, сменились озабоченными, недоверчивыми и пуританскими взглядами людей, которых любой из присутствующих собратьев может скомпрометировать. Шарль, который уже два часа стоял, уцепившись руками за багажную сетку и прижавшись ногами к коленям Алисы, с изумлением увидел сверху, как лица сидящих позакрывались. Он не удивился, когда Алиса, ущипнув его за руку, знаком попросила наклониться к ней.

– Шарль, – прошептала она, – не могли бы вы… не мог бы ты посмотреть в том купе, знаешь, где мы оставили чемодан, что там за пассажиры, понимаешь… если вдруг…

Шарль понимал. По голосу угадал, на что намекает Алиса, и улыбнулся ей растроганно и весело, хотя заранее почувствовал себя разбитым при мысли о том, что ему придется пробираться сквозь людскую толщу коридора, отделявшего их от упомянутого чемодана. Однако он без возражений устремился этот коридор штурмовать. Путешествие заняло у него три четверти часа, даже больше, Алиса сидела уже бледная как смерть, когда он появился, взъерошенный, и всем своим видом успокоил ее. Наклонившись к ней, он прошептал:

– Я все внимательно осмотрел, на первый взгляд, я повторяю, на первый взгляд, в купе не было ни евреев, ни маленьких детей, ни возможных подпольщиков. Попахивало скорее черным рынком. Но поскольку там сидела толстуха-молочница, – прибавил он с улыбкой, – симпатичная такая, из тех, что на Рождество раздают хлеб беднякам, я сделал, что должно.

Он рассмеялся и достал из-за спины правую руку, в которой держал чемодан. Потом закинул его поверх беспорядочно наваленного багажа в сетке и взглянул на Алису. Она улыбнулась так благодарно, что он даже смутился.

– Вы бы все равно меня за ним послали, – засмеялся он громко, – а ходить по вагонам – сущий ад.

– Вам повезло, что вы его нашли, – сказала она вслух, и соседи, глядевшие поначалу заинтригованно и подозрительно, а теперь успокоенные его смехом, отвели глаза от запоздалого неблагонадежного чемодана. Алиса же взяла руку Шарля, опущенную на уровень ее лица, и прижалась к ней щекой. А Шарль, закрыв глаза, в порыве безумного восторга пожелал, чтоб их расстреляли вместе на следующей станции. Надо заметить, что желание умереть за компанию с кем бы то ни было возникало у него не часто… Насколько он помнил – только один раз, когда дочка галантерейщика променяла его на ученика старшего класса в день его, Шарля, четырнадцатилетия. Чуднó… Шарль никогда не думал, что от счастья возникают те же мечты, что и от горя.

Когда они подъехали к демаркационной линии, стояла угнетающая жара, и, открыв дверь купе, немецкий офицер скривился от отвращения при виде славного французского народца, скученного на сомнительно серого цвета банкетках и обливающегося пóтом. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он проверял документы. Сам он был маленький, черноволосый, с лицом южанина, и отсутствие идеальной арийской внешности, должно быть, делало его злобным вдвойне: периодически он громко рявкал на всех сразу и ни на кого в отдельности. Он буквально вырвал пропуск из рук Шарля, отпустил несколько шуточек по-немецки, подбородком указывая на Алису, посмотрел на Шарля – тот с легкостью запутался, сочиняя историю про секретаршу, лживую от начала до конца, а потому как раз подходящую, – после чего с игриво-презрительной усмешкой, ко всеобщему облегчению, покинул купе. Никто не обратил внимания на натянутые и смущенные лица Алисы и Шарля. На пути в Париж они бы без всякого стеснения весело посмеялись над вульгарными шутками немца, теперь же сочли их непристойными.

Поезд наконец тронулся, но очень скоро стал пошаливать. Он икнул, остановился, качнулся назад, тронулся снова, снова остановился – и так всю ночь; машинисты и начальник поезда, по-видимому, ничего не могли поделать. В Валанс он прибыл только на рассвете.

Жером ожидал их, прислонившись к платану, а увидев, побежал навстречу с непосредственностью студента, чем внес смятение в душу и память Шарля. К счастью, Жером сохранил достаточно целомудрия и в присутствии друга поцеловал Алису только в лоб. Он так сиял, что Шарль нахмурился. А между тем Шарль был счастлив, он испытывал странное, неведомое ему прежде счастье при мысли, что снова увидит свои луга, дом, собак, испытывал подлинное облегчение оттого, что оказался в безопасности и что сюда, в безопасное место, целой и невредимой привез Алису. Ощущения тем более нелепые, что он-то сам ни на секунду не чувствовал себя в опасности, не считая той, что грозила его чувствам.

Поезд уже трогался, и на сей раз быстро, когда Шарль вспомнил про чемодан. Он сумел запрыгнуть в вагон и благополучно выпрыгнуть, но сердце его бешено стучало, а ноги сделались ватными. Похоже, он не помолодел, подумал он с радостью. Победоносно потрясая трофеем, он возвратился к Жерому – тот делал ему знаки, призывая к осторожности, однако, воспользовавшись его отсутствием, успел обнять Алису за плечи. К удивлению Жерома, Шарль резко и сухо сунул ему чемодан, вынудив прервать объятия. Жером вопросительно поднял брови.

– Извини, – сказал Шарль, – я просто без сил, совершенно без сил. Сущий ад, а не путешествие.

– Ну, а в остальном?

Глаза Жерома весело блестели, и на лице читалось такое неописуемое облегчение, что Шарль отвернулся, ужаснувшись себе самому. Это был первый укор совести, первый, минутный, но острый.

Глава 13

Старенький автомобиль ожидал их совсем рядом, развернутый, как, между прочим, подметил Шарль, носом к дороге, точно в детективных фильмах. Он собрался было сесть за руль, но Алиса вдруг проскользнула впереди него.

– Шарль, позвольте мне разочек повести ваш драндулет. Я ни разу в нем за рулем не сидела.

Они расселись, слегка ошарашенные, Шарль впереди, а Жером сзади с чемоданами, и Алиса тронулась с блеском. Шарля приятно удивило, что она даже скорости переключала без скрипа.

– У меня была в свое время «Тальбо Лаго», – заметила она, смеясь, и чуть слишком круто вывернула, объезжая велосипед. – Лет в девятнадцать-двадцать я даже выиграла гонки в Ла-Боль. В то время женщина за рулем была редкостью. Бог мой, до чего ж это было давно, страшно подумать…

– У вас нет более свежих впечатлений, нежели эта «Тальбо Лаго»? – спросил Жером мурлыкающим голосом.

– Сколько угодно, – опередил Алису Шарль. – Мы должны рассказать тебе море всего увлекательного. Чемодан набит фальшивыми паспортами, мы его положили в другой вагон, а потом Алиса испугалась, что из-за него кого-нибудь расстреляют. Пришлось мне идти за чемоданом. Представить себе не можешь, сколько я из-за него натерпелся, – добавил он игриво и в простоте своей с чрезвычайной неловкостью дружески похлопал Алису по лежащей на руле руке. Алиса вздрогнула, машину занесло.

«Хорошее начало, – подумал Шарль, – замечательное».

Предусмотрительная Луиза приготовила настоящий пир с настоящей яичницей, настоящей колбасой, настоящим красным вином и настоящим кофе на десерт. Она накрыла стол на площадке перед домом, и Шарль почувствовал себя на верху блаженства. Ветер тихо шелестел листьями платанов у них над головами, белесое рассветное небо голубело, обретая обычные для жаркого дня краски, после бурной встречи пес Блиц лениво трусил по гравию, издавая ласкающее слух шуршание. Алиса и Жером молчали, они, казалось, тоже наслаждались красотой утра, а также колбасой. Шарль бросил на них двойной взгляд: сначала, украдкой, на Алису, откинувшуюся в шезлонге с закрытыми глазами, затем дружески-сострадательный на Жерома, который сидел с открытыми глазами и глядел на край луга. Что и говорить, Алисе предстояло нелегкое объяснение.

А пока что Шарль находил себя безупречным: по отношению к Алисе он держался настолько же отстраненно и сдержанно, насколько до отъезда был, как ему помнилось, взволнован и предупредителен. О Париже он упоминал мимоходом, будто они ездили посмотреть Эйфелеву башню, Триумфальную арку и дворец Инвалидов, об их подрывной деятельности он не обмолвился вовсе, поскольку этот, так сказать, сентиментально-исторический сюжет принадлежал Алисе и Жерому, а не ему. Сопротивление – их дитя, исходная точка и смысл их былого совместного существования, – так, по крайней мере, предпочитал думать Шарль.

Положа руку на сердце, он не мог не признать, что заведи Жером разговор о маршале Петене, Франции и оккупантах сегодня, возразить ему было бы трудно. Сегодня Шарль не смог бы противопоставить Жерому прежнюю иронию и флегматичность. Он слишком отчетливо помнил их приезд в Париж – в зловещий город с пустынными улицами. Что же касается памятной ночи, то, хотя развязка превзошла всякие ожидания, все предшествующее отложилось в памяти неизбывным кошмаром. Он не мог больше спорить с Алисой и Жеромом, ибо они были правы. С другой стороны, ему не хотелось лить воду на их мельницу, в особенности на Алисину. Все, что грозило опасностью ей – хрупкому созданию, недавно ставшему для него очень даже телесным, – опасностью, как он теперь понимал, совершенно реальной, – все это следовало отбросить подальше. Принципиальный оптимизм, питавший его воображение и память со времени окончания боевых действий, оставил его. Он был довольно воинственным мальчишкой лет до двадцати пяти, но с тех пор уже порядочное время ни разу не дрался. А главное, его уже порядочное время не били, грубо и дико, люди в форме. Представив себе, что к белому, нежному, теплому телу Алисы прикасаются – бьют его, терзают – мужланы, солдатня, садисты, он ужаснулся и вынужден был поднять на нее глаза, дабы удостовериться, что с ней ничего не случилось. Он чувствовал себя глупо, оттого что ему приходилось смотреть на Алису мельком и, быстро отведя глаза в сторону, разглядывать стенку, скатерть, собственные руки.

Жером между тем выглядел совершенно спокойным, говорил без напряжения и без увлечения, со свойственным ему флегматичным видом юного или не очень юного англичанина, видом, вызывавшим нарекания Шарля еще в колледже. Неплохо было бы, если б лорд в нем уступил место подпольщику и любовнику и он начал бы задавать вопросы – тогда на них можно было бы ответить, ответить правдой, какой бы жестокой она ни была. Шарль прекрасно понимал, что Алиса заговорит, только если ее вынудить. Она не способна была лгать, но не способна также и выложить всю правду с бухты-барахты, а надобно было, поскольку Шарль намеревался провести эту ночь в ее объятиях.

Шарль в нерешительности покачивался на стуле. Его природная лень и боязнь всяческих драм протестовали в нем против сцены, которую предстояло пережить, но впервые в жизни любовь оказалась сильнее лени; вспоминая о том, сколько раз он отпускал своих возлюбленных, возвращал их на время мужьям, лишь бы избежать истерик и упреков, Шарль со смехом и стыдом одновременно сознавал, до какой степени он был спокойным, покладистым и удобным любовником и как легко это ему удавалось. А заодно он удивлялся и тому, что в последние дни неизменно употребляет по отношению к себе самому прошедшее время.

– Полагаю, теперь я могу рассчитывать на рассказ, – произнес вдруг Жером, – и на рассказ обстоятельный. Для начала скажи мне, Шарль, кто тебе, бедолаге, поставил фингал под глазом? Неужели Алиса?

– Что ты, что ты! – воскликнул Шарль и с жаром замахал руками, прямо скажем, не к месту. – Немец один, немцы, в общем.

– Стало быть, ты дрался с немцами? – поинтересовался Жером простодушным голоском. – Ну и ну, прямо-таки пикантный анекдот…

– Вы нашли совершенно точное слово, Жером, – улыбнулась Алиса. – Уверена, что Шарль расскажет вам историю о двух подвыпивших гуляках, нарвавшихся на жандармов, нисколько в этом не сомневаюсь. Рассказывайте, Шарль, я не стану вас перебивать, но после расскажу по-своему.

– Я не собираюсь этого делать.

– Почему? – спросил Жером. – Ты боишься?

– Я боюсь? Чего я боюсь? – пронзительно запротестовал Шарль. – Чего, по-твоему, я должен бояться? Если бы ты услышал, как эти черти оскорбляли Алису, ты поступил бы так же.

– Какие черти? – Жером выглядел все более заинтригованным.

В разговор вмешалась Алиса:

– Чертями Шарль называет эсэсовцев, которые отвели нас на допрос в комендатуру на площади Святого Августина.

Жером побелел и вскочил с места.

– В комендатуру? Вас? И вы мне ничего не сказали! Ничего не сказали! Что произошло?

– Сейчас Шарль все расскажет. Ну же, Шарль, смелее! – подбодрила его Алиса.

– Я начну, но расскажу только до того места, как мы вышли из комендатуры, – произнес Шарль очень твердо. – Закончит Алиса.

И ему самому, и Алисе фраза эта показалась верхом безумия, они уставились друг на друга, не моргая, ошарашенные и готовые прыснуть со смеху.

– Вот как все получилось, – начал Шарль, запинаясь. – Я обещал Алисе повести ее танцевать, понимаешь, чтобы ее… ну, развлечь, что ли, и спросил у швейцара в гостинице… Знаешь гостиницу, где мы когда-то останавливались, то есть где я останавливался? Не знаешь? «Денди», на улице Риволи. Да знаешь ты, я тебе давал телефон.

– Давай ближе к делу, – перебил его Жером. – Что ты спросил у швейцара?

– Ничего. То есть я спросил у него, где можно потанцевать. Мы были в «Орленке» на улице Берри, последний крик моды. Там кого только не набилось: немцы, даже генералы, бизнесмены, один драматург, два актера, верно? – обратился он к Алисе.

Ее подчеркнуто безразличный и даже скучающий вид раздражал Шарля.

– Да, да, в самом деле, там были известные физиономии, – подтвердила она.

– Мы, значит, танцевали, – продолжил Шарль. – Что мы, кстати, танцевали? В общем, что они играли, то мы и танцевали.

– По правде говоря, – перебила его Алиса, – мы напоминали скорее благочестивых пахарей Милле, до Фреда Астера и Джинджер Роджерс нам было далеко. В первую половину вечера мы благодаря Шарлю пропахали по площадке добрых три-четыре километра без единой остановки…

– Вы преувеличиваете, – сказал Шарль, – мы же не все время так топтались, я потом наверстал упущенное.

– Да, слава богу, он немного выпил, – сказала Алиса Жерому, – немного выпил и позволил себе некоторые вариации и отклонения от маршрута. Потом, перед наступлением комендантского часа, мы пошли в гостиницу пешком, чтобы не прерывать тренировки. И тут нам попались немцы, вернее, мы им попались. Шарль, продолжайте, пожалуйста, я же обещала не вмешиваться!

– Эта женщина все искажает! – сказал Шарль Жерому. – Но ты меня знаешь, ты знаешь, что я танцую совсем недурно! Помнишь, я даже вышел в финал на конкурсе танцев… Как же он назывался, этот бал в Пантеоне? Помнишь?

– Послушай, – строго оборвал его Жером, – мне наплевать на то, как ты танцевал, меня интересует история с немцами, так что продолжай.

– Что продолжать? Ты уже все знаешь, все, – устало пробурчал Шарль. – Нас задержали, отвезли в Kommandatur, спросили, кто мы, откуда и все такое!

Я сказал, что мы идем из «Орленка», живем на улице Риволи. Они потребовали удостоверения личности, Алиса предъявила документы, из которых следовало, что она еврейка, ну, в общем, нет, что ее муж еврей, а она – нет. Тут они принялись отпускать шуточки насчет еврейской расы, скорее в стиле Геббельса, нежели Саши Гитри. А потом, – добавил он поспешно, – потом они нас отпустили, ну, там понадобилось еще засвидетельствовать, что мы добропорядочные французы и, следовательно, обожаем немцев. Вот.

– И кто же это засвидетельствовал? – спросил Жером.

– Госпожа не знаю как ее там – за Алису, а за меня мой дядя Самбра, который из Виши, заместитель Лаваля, что ли. Ты его знаешь, кретин этот, дядя Дидье. Мы с ним однажды на охоту ходили, не помнишь? Он даже и стрелять-то толком не умеет!

– Алиса, – взмолился Жером, – Алиса, он так никогда не кончит, объясните вы мне.

– Хорошо, я начну сначала, – сказала Алиса. – Из «Орленка» мы возвращались через площадь Согласия и на углу улицы Буасси-д’Англа оказались в одной подворотне с террористом, которого искали немцы. Они увидали его с нами, подумали, что мы его сообщники, и забрали нас для проверки. Один из них, посмотрев мои документы, стал грубо насмехаться над моей слабостью к Герхарду и вообще к мужчинам, подвергшимся обрезанию. Шарль возмутился и бросился на них, будто бы мы имели дело с нормальными полицейскими. Они его избили до потери сознания, и мы вернулись в гостиницу. Вот и все. А чтобы закончить со всей этой ерундой, я должна признать, что, выпив пять или шесть рюмок коньяку, Шарль оттаял, и мы восхитительно танцевали с ним пасодобль, танго, фанданго и вальс под аплодисменты публики.

Произнося последнюю фразу, Алиса в упор глядела на Шарля, всем своим видом показывая, что ему следует удалиться, и как можно скорее, что его дальнейшее присутствие нежелательно, но он победоносно смотрел то на нее, то на Жерома, довольный тем, что не ударил в грязь лицом. Невероятно, думала она, он совершеннейший безумец. Дурак. Он ей и в самом деле очень нравился.

– Хорошо, а что произошло после, после этой ерунды, как вы говорите, после Kommandatur, как ты сказал, Шарль. Что ты мне не хотел говорить?

Шарль перевел взгляд на Алису. Она прошептала:

– То, что я узнала позавчера утром, Жером, и что не касается Шарля. Не могли бы вы нас оставить? – обратилась она к Шарлю.

Он немедленно ретировался, а за спиной услышал тихий и дрожащий голос Алисы, называющий имена, ему неизвестные, но показавшиеся почему-то знакомыми, близкими, – Тольпен, Фару, Дакс, – а вся фраза жестокой: «Тольпен, Фару, Дакс расстреляны», – тем более что Алиса произнесла ее грустно и нежно, словно бы говорила: «Поверьте, я вас всегда любила».

Шарль был так измучен, что заснул мгновенно. Алиса же, наоборот, долго ворочалась без сна. А Жером, за трое суток напряженного ожидания уставший не меньше, чем они, растянулся под любимым с детства тополем.

Только не радовали его, как прежде, тысячи сверкающих на солнце пляшущих листочков, обещавших много-много счастья. Он ощущал одновременно облегчение и тошноту. Облегчение, оттого что Алиса вернулась живой и невредимой, и тошноту, оттого что испытывал облегчение, ведь теперь он знал – ему Алиса сказала, – он больше не сомневался, его предчувствия оправдались: Тольпен, Фару и Дакс погибли, расстреляны. Тольпен, рыжий, курчавый, краснолицый, веселый; Фару, неловкий, сдержанный, благовидный: не верилось даже, что такого могли арестовать; Дакс, с горделивым видом маленького человека глядевший будто сверху вниз на всех, кто выше ростом. Все они – три человека, которых Жером случайно повстречал на жизненном пути, потому что у них с ним были общие взгляды и общая убежденность в недопустимости иных вещей, – все трое были приговорены к смерти и казнены.

А он себе живет! Он, их, можно сказать, командир – в той мере, в какой он вообще мог чувствовать себя командиром, – он вот лежит, отдыхает под деревом, любуется листьями тополя, радуется, что его красавица возлюбленная вернулась к нему целехонькой. Хуже всего то, что его, Жерома, человека порядочного, чувствительного, ответственного, возможная измена этой женщины мучила в тысячу раз больше, нежели реальная гибель друзей. Смерть друзей повергала его в грусть и отчаяние, вызывала глухую мужскую боль от непоправимой утраты – потому что он, разумеется, никогда не забудет ни Тольпена, ни Фару, ни Дакса, – но в его памяти их образы сольются с его собственным, оставив отпечаток горечи пополам с гордостью. Напротив, об Алисе и Шарле он будет вспоминать с болью невыносимой, острой, назойливой, позорной, потому что она замешена на сомнениях, подозрениях и других низменных чувствах. В три отрывочных мгновения: в машине, на лестнице и в гостиной (совсем не те, заметим в скобках, о которых Шарль думал, что выдал себя), в три коротких мгновения, у него промелькнуло ощущение перемены, произошедшей в отношениях Алисы и Шарля, и теперь, когда их не было рядом и он не пытался больше собирать доказательства за и против, – эти три мгновения множились и раздваивались перед глазами.

Он перевернулся, уткнулся носом в траву и яростно стукнул несколько раз кулаком по неподвижной, теплой, пахучей земле, которая вечно его отвергала. Сейчас он снова был уверен, убежден, что Алиса с Шарлем были близки в Париже, изменили ему, что она обманула его, что они счастливы и нравятся друг другу. Что Шарлю удалось то, чего не удавалось ему: доставить Алисе наслаждение. Шарлю, простачку, болвану и бабнику, удалось вырвать у женщины в тысячу раз более тонкой и умной, чем он, крики, которых так ждал, которые так надеялся услышать Жером. Но неужели в самом деле существуют мужчины, созданные для женщин, и женщины, склонные этим мужчинам верить, неужели и такая женщина, как Алиса, попалась в расставленную Шарлем низменную, водевильную, пошлую ловушку?