Текст книги "И переполнилась чаша"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

Какой кошмар! Как она могла сносить это так долго? И как другие могли сносить ее, как мог Жером любить ее, вернее, как мог довести свой мазохизм до любви к ней? Вот! Вдобавок ко всему она еще называла мазохизмом и эксцентричностью безмерную нежность и нескончаемое терпение, в которых воплотилась необыкновенная любовь, и ненавидела себя за это, так же как давеча в ресторане не могла не презирать себя за то, что увлеченно отплясывала чарльстон, зная о гибели Тольпена, Фару и Дакса – трех лучших помощников Жерома. В ее жизни они лишь промелькнули, как три тени, три мужских силуэта с серо-белыми лицами, какие только и встречались среди друзей Жерома. Их расстреляли. Как рассказать об этом Жерому? Хорошо, по крайней мере, что сегодня она рисковала оказаться в их числе – это ослабляло чувство ее собственной вины, однако не делало их гибель менее болезненной для Жерома. Да нельзя же, в конце концов, смешивать свои мелкие эйфории и депрессии с судьбой страны и свободой родной земли, а ведь как раз этим она сейчас невольно занималась. Ах, если бы она могла хоть на минуту перестать думать о себе, только о себе! Перестать ныть и копаться в себе! Если б она только могла!.. Сделав над собой усилие, она прислушалась к Шарлю. Что он говорит?

– Если мы все-таки чудом каким-то выживем, – звучал голос у нее над ухом, – я поведу вас туда танцевать и пить настоящее шампанское. Только слабо верится, что мы уцелеем…

– Но вы-то почему? – воскликнула Алиса, шокированная, перепуганная мрачным обреченным тоном Шарля. Почему вдруг оптимист, не желающий к тому же вмешиваться в войну, предрекает им такой скорый конец?

– Почему? – рассмеялся он. – Да потому что я всего лишь человек, и вы это отлично знаете, – а вынести такое способен разве что верблюд.

Его спутница взглянула на него с неожиданным изумлением.

– О чем вы? – спросила она дребезжащим, испуганным старушечьим голосом. Голосом старухи, безнадежно цепляющейся за жизнь.

– Да я все об этой гадкой жидкости, которую нам выдавали за коньяк. – ответил Шарль. – Мы почти целую бутылку распили на двоих, а вы и не заметили?

У Алисы отлегло от сердца, причем так явно, что Шарль взял ее под руку и повел дальше, проговорив только: «Вот как?» – тоном, исполненным недоуменного сострадания, от которого Алиса едва не бросилась к нему в объятия со слезами на глазах. Едва не залепетала, словно героиня бульварного романа: «Мне было страшно, так страшно, так страшно». И еще она простодушно удивилась, обнаружив в себе вслед за способностью наслаждаться жизнью способность испытывать ужас при мысли о расставании с ней.

Произошло это на углу площади Согласия и улицы Руаяль. Тишина и темнота вмиг оказались мистификацией. Словно на гигантской сцене по мановению руки ополоумевшего режиссера прожекторы осветили безымянных статистов; грузовики с ревом затормозили на полном ходу, едва не задев обелиск, затем – что-то уж совсем несуразное – со стороны Сены раздались выстрелы и превратили мирный буколический город, уже два года как отданный фиакрам и пешеходам и двигавшийся в ритме девятисотых годов, в современную охваченную войной, чреватую опасностями столицу. Шарль держал Алису за руку. Он обалдело смотрел, как на них, слепя фарами, надвигается грузовик. Он успел лишь, повинуясь инстинкту, заслонить собой Алису от этих фар. Из грузовика выскочили два солдата в серо-зеленых гимнастерках, с насупленными и бесчувственными лицами и наставили на них винтовки. В это время за спиной у них тоже раздались свистки, обернувшись, они увидели второй патруль («И чего орут, как кретины?» – буркнул Шарль) – у этих винтовки были нацелены не на них, а на бледную фигуру без возраста, с окровавленным, как они разглядели позже, лицом и связанными за спиной руками. Арестованного мотало от одного солдата к другому, те всякий раз грубо отпихивали его с хохотком и каким-то довольным подтявкиванием, будто псы на охоте. От одного особенно резкого толчка он пошатнулся и упал к ногам двух неподвижно стоящих офицеров, и вся свора застыла навытяжку. Алиса опустила глаза, она была бледна, она сжимала руку Шарля и, казалось, прислушивалась к чему-то далекому, гораздо более страшному, чем все, что видела сейчас, к чему-то давно ей знакомому.

– Документы, schnell^[2], – говорил офицер. – Вы шли на встречу с этим человеком, nein^[3]? Вы есть террористы? В машину, schnell, schnell…

– Да нет же, нет, мы идем из «Орленка», – раздраженно отвечал Шарль, – мы танцевали! Позвоните туда, вам подтвердят. Мы возвращаемся в гостиницу на улице Риволи. Вот мои документы.

– В машину, schnell, schnell, полезайте, schnell, – блондин ни с того ни с сего рассвирепел. Он только сейчас заметил Алису, скрытую прежде в темноте за спиной Шарля, и вид молодой, красивой, внешне невозмутимой женщины вывел его из себя. Пока Шарль раздумывал и вопросительно смотрел на Алису, словно у него был выбор, офицер мотнул подбородком, и свора бросилась на них. Они схватили Шарля под локти и, так как он стал отбиваться, швырнули к ногам Алисы одновременно с незнакомцем, пресловутым террористом, каковым он и сделался теперь в глазах Шарля; этот человек разрушил все: заинтригованное ожидание, и почти неприкрытое влечение Алисы к Шарлю, и хрупкую, очень хрупкую надежду Шарля провести с ней ночь в белоснежной постели гостиничного номера с шумящими под окнами каштанами парка Тюильри и зарей, встающей слева, над мостом Толбиак; зарей, завершающей их первую бессонную ночь, зарей, которую бы они, дрожащие, усталые и расслабленные, встретили вдвоем на балконе, мечтая о тысяче других таких же зорь. Вот что невольно разрушил этот несчастный, он и эти скоты со свастиками.

В грузовике пахло бензином, мокрыми тряпками, блевотиной. В нем пахло страхом, и Шарль тотчас узнал этот запах – запах фермы, где он укрывался со своим отрядом, когда они по глупости напоролись на танк, запах фермы, где погиб Леша. Впрочем, ехали они недолго.

Казарма на площади Святого Августина представляла собой безобразное помпезное сооружение, там даже и в этот поздний час попадались по коридорам лишь тщательно выбритые лица и щелкали каблуками до блеска начищенные сапоги. Коридоры тянулись бесконечно, холлы, лестницы; их сопровождала щетинившаяся штыками свора, в конце концов втолкнувшая их в белую комнату с ожидавшим хозяина кабинета письменным столом под портретом Гитлера. Солдат указал им на стулья, они присели, а террориста бросили на пол и за ноги поволокли в другое помещение. Потом его снова провели мимо них: лицо его было обезображено ударами, одежда изорвана в клочья, он держался руками за грудь, корчась от боли. Шарль предложил ему сигарету, тот попытался ее взять, силясь изобразить улыбку, но с разбитой челюстью не улыбнешься.

– Вам больно? – спросила Алиса.

Караульный огрызнулся на нее по-немецки, Алиса пожала плечами. Тут появился офицер в сопровождении другого чина – капитана: этот выглядел старше, спокойнее, а потому опаснее. Мужчинам он оглядел нижнюю часть лица, как смотрят скот. Алисе же, напротив, иронически и церемонно поцеловал ручку.

– Итак, – сказал он, усаживаясь за стол, – наряжаемся, значит, светским человеком, гулякой и отправляемся на свидание с террористами? – Эта речь адресовалась Шарлю. – Не так ли? Гуляем ночью по Елисейским Полям? Документы безупречны, с чем вас и поздравляю. Вы, кажется, изготовляете туфли из картона? – спросил он резко.

– Да, с тех пор как появились вы, – ответил Шарль. Он понемногу начинал ненавидеть этого типа и уже не мог хранить спокойствие, несмотря на безмолвную мольбу Алисы. Все равно ночь загублена, так хоть потешиться над этими тупицами.

– Вы замужем, сударыня?

– Да.

– Да, майн капитан, – поправил тот мягко. Он вообще был мягкий, слишком мягкий голосом, движениями, взглядом. – Но не за этим господином? И не за тем, который тут был? – спросил он, указав сначала на Шарля, а после на следы крови на полу.

– Нет, – ответила она.

– Нет, майн капитан. Но это не составляет препятствия? – продолжал он, закуривая. – Вы гуляете с этим господином, и муж доволен? Или он не в курсе?

– Я разведена, – холодно сказала Алиса. – И муж мой проживает в США… майн капитан.

– Зачем же выходить замуж за американца, когда столько европейцев не чают в вас души? Не так ли, господин… господин Самбра? – произнес он, листая бумаги Шарля, а тот старался дышать чаще, чтобы успокоиться. – Я б и сам был рад – да и любой из нас – на вас жениться. Так зачем же было выходить замуж за американца?

«Куда клонит этот упрямый алкаш своими замысловатыми оборотами?» – спрашивала себя Алиса, почувствовав вдруг, что силы ее на исходе и нервы напряжены до предела. Она не думала сейчас о подполье и о том немногом, что было ей известно о Сопротивлении, не думала и о том, что ей необходимо на людях оставаться Алисой Файат, чью личность удостоверят в парижских салонах некоторые влиятельные снобы, которых невозможно заподозрить в бунте и в наличии мужества, но зато известные склонностью к фривольной жизни, каковая и почитается порядком в этом мире. Она была без сил, и абсурднейшая мысль, что вместо всего этого она могла бы сейчас лежать рядом с Шарлем в аляповатой кровати ее номера, пронеслась у нее в голове. Она взглянула на Шарля, увидела его напряженное, окаменевшее, стиснутое, мрачное лицо, серьезные внимательные глаза и нашла его красивым.

– Мой супруг был не американцем, а австрийцем, – сказала она устало.

– Стало быть, этот австриец оставил такую красивую женщину танцевать в Вене вальсы одну? Потому вы и развелись?

Он смеялся, но невеселым смехом, а шутки, похоже, были столь же тягостны ему самому, как и слушателям. Алиса отвечала ему чуть ли не сочувственно:

– Мой супруг был австрийцем, но он был также евреем, теперь понимаете, майн капитан?

Наступившая пауза продлилась несколько дольше, нежели предыдущие. Капитан, казалось, не мог перевести дух.

– Удостоверение арийки, – потребовал он сухо и без всякой игривости.

Алиса, неожиданно расслабившись, открыла сумочку, достала продолговатую бумагу со штампами и марками и протянула стоящему рядом солдату.

Офицер изучил ее, ни разу не взглянув на Алису, положил на стол и процедил, все так же не поворачивая головы:

– Полагаю, теперь вы предпочитаете арийцев? Или же вам недостает маленького шрама, который отличает евреев? Может, из-за него вы их и любили? Или вам больше нравились их деньги? А что уж там в карманах штанов, женщины особенно не разбирают? Achtung^[4], – прорычал он, в то время как Шарль вскочил со стула и, перегнувшись через стол, схватил его за горло.

В завязавшейся драке Шарль, разумеется, потерпел поражение, но все-таки не сразу. Алиса закрыла лицо руками при первом же обрушившемся на Шарля ударе и отняла их только тогда, когда стихло прерывистое дыхание дерущихся мужчин и звуки ударов по бесчувственному телу. Шарль наискось сидел на стуле, голова была откинута назад, волосы растрепаны; он дышал шумно и немного постанывал, струйка крови стекала к виску, склеивая блестящие, чистые, гладкие волосы; и, как ни странно, незначительный внешний ущерб потряс Алису намного сильнее, нежели болезненно искаженное лицо и хрипы. «Сейчас придем в гостиницу, и я вымою ему голову, – вертелось у нее на уме, – швейцар, надеюсь, даст мне горячей воды, в кране вода еле теплая, и я его как следует помою».

Шарля держали за плечи два солдата, тоже заметно потрепанные, а один – с фонарем под глазом. Когда Шарль открыл глаза, они вцепились в него еще крепче. Придя в сознание, он увидел Алису и машинально улыбнулся ей и уж только потом, заметив капитана за столом, насупился, как школьник. Все это выглядит пародийно, думала Алиса, и нереально.

– Стало быть, шуток не любим? – проговорил капитан, приближаясь к Шарлю. – Может, ты тоже еврей? Сейчас проверим.

Он сделал знак третьему солдату, тот расхохотался и, невзирая на брыкания и ругань Шарля, принялся стаскивать с него брюки. Алиса отвернулась: яростные крики Шарля раздирали душу и приводили в отчаяние.

– Поглядите, сударыня, и сравните с вашим мужем, – сказал капитан, а поскольку она не шелохнулась, добавил: – Или вы предпочитаете продержать его в таком виде до утра…

Она повернулась к Шарлю. Он стоял полураздетый, спущенные брюки лежали на щиколотках, рубашку и смокинг солдаты оттянули назад. Алиса увидела его потупленные глаза и униженное, пристыженное лицо. Тогда она позвала его по имени самым соблазнительным тоном, на какой была способна. Встретившись с его глазами, которые он все старался отвести, она демонстративно опустила взгляд на нижнюю часть его тела, потом нарочито медленно подняла. С нескрываемым уважением одобрительно кивнув головой, она улыбнулась Шарлю сияющей, восхищенной, многообещающей и призывной улыбкой, улыбкой, которая повергла в изумление и бросила в краску как Шарля, так и его истязателей.

Они вышли только на рассвете, проведя в казарме еще три часа, понадобившиеся для того, чтобы влиятельнейшая госпожа Б… поручилась за светскую даму Алису Файат, а помощник начальника кабинета в Виши Самбра поручился за своего племянника Шарля Самбра. Когда они вышли на площадь Святого Августина, им чудом повстречался фиакр, доставивший их на улицу Риволи.

Глава 11

Всю дорогу до гостиницы Шарль не проронил ни слова. Он держал Алису за руку и мрачно насвистывал «Розовый цвет вишни и белый яблонь», совсем как пятью часами раньше. Пять часов! Всего пять часов назад! Алиса шла как оглушенная, однако у нее достало проницательности удержать Шарля за руку перед своей дверью, впустить его в комнату и, прижавшись к нему в темноте, проговорить: «Давайте спать», – нежно, но повелительно. Настолько повелительно, что поначалу он подчинился. Но и достаточно нежно, чтобы он осмелился ослушаться ее часом позже, как только тело его вновь обрело уверенность в себе.

Уже давно проснулась заря на белой, слегка подсиненной простыне неба; было уже совсем светло, когда Шарль разбудил Алису или она сделала вид, что пробуждается, и посмотрела ему в глаза, снова светившиеся восхищением. Он лежал на ней и вопрошающе на нее смотрел: ее серо-голубые затененные глаза, безоружные, испуганные, но не противящиеся ему, ранимые, уязвимые даже и для наслаждения, видели его, видели и приняли. Теперь он знал, что рано или поздно они познают истинное наслаждение, знал и улыбался от счастья, ликовал от предвкушения. Шарль слишком любил женщин и оттого в иных интимных вопросах был далек от тщеславия; он никогда не воображал, что сможет удовлетворить Алису, как, впрочем, и любую другую более или менее утонченную женщину, с первого раза. Он больше всего боялся, что вынужден будет любить Алису, не разделив с ней «этого» и не имея возможности об «этом» говорить. В предвоенные годы нравы сделались значительно свободнее, однако, если связь со случайным мужчиной, как у Алисы с ним, сделалась для женщины менее скандальной, говорить о наслаждении «после» по-прежнему считалось недозволенным, а уж если и говорили, то либо высокопарно, либо натуралистично, а он и то, и другое равно не терпел. Что же до неудач или полупровалов, их не признавали и тем более не комментировали.

Шарль уже знал, что если Алиса пока еще не любила его за «это», то по крайней мере она любила любовь. Приступ ревности оборвал на мгновение радость покорителя, омрачил его безумное счастье. Кто же до него, кто?.. Ну, уж во всяком случае, язвительно успокоил он себя, наслаждаться ее научил не Жером. Он подумал это с презрением и жестокостью, но сама мысль, что Алиса могла стонать от ласк Жерома, показалась ему столь же отвратительной и гротескной, сколь и невероятной. Мужчины, как мы уже говорили, вызывали у Шарля неприязнь, и Жером в первую очередь, Жером, которого он знал с детства, знал слишком хорошо, – большой, костистый, белобрысый. Все победы друга – их насчитывалось, разумеется, меньше, чем у Шарля, но зачастую они были более лестными – не могли убедить его в обратном. Он не мог вообразить Алису и Жерома вместе. Как, впрочем, не смог бы представить себе Алису ни с кем другим, но, увы, речь шла не об игре воображения, а о реальном прошлом. И от всего, что влекла за собой красота и обольстительность Алисы и ее расположенность к наслаждению, от всего, что он знал и что открылось ему этой ночью, у него кружилась голова и захватывало дух от ужаса и волнения.

Алиса же, Алиса с самой первой этой ночи осознала, что не позволит себе сделать Шарля несчастным – равно как и Жерома, – и, напротив, она допустила, что сможет сделать его счастливым. И даже более того.

Около полудня он увидал рядом с собой повернутое к нему лицо спящей Алисы. Шквал счастья вмиг унес первое удивление. Где-то на уровне сердца произошел выброс адреналина и блаженства, погнавший по артериям и венам и заставивший биться в висках, на запястьях, на шее кровь, такую густую и неподатливую накануне в «Орленке» и такую легкую и быструю сегодня утром.

Шарль лежал на спине с открытыми глазами и в который уже раз пересчитывал лепные узоры потолка, получая все тот же неопределенный результат, что и накануне (целую вечность назад), когда он из глубины своего отчаяния, из мрака многострадального дня машинально предавался такой же нехитрой арифметике. Теперь он улыбался этому потолку, сделавшемуся вдруг благожелательным к нему, снова наконец просветлевшему, как и его судьба. Он уже начал было погружаться в счастливый сон, но воспрявшая ото сна Алиса, захлопав ресницами у него на плече, отвлекла его. Она резко поднялась, села на постели и уставилась на него с таким испугом, что он, хоть и обеспокоился, смеха сдержать не смог.

– Ну да, – произнес он, не осмеливаясь на нее взглянуть, – да, мы в одной постели.

В последнюю секунду он выбрал нейтральное «мы» вместо «вы в моей постели» или же «я в вашей постели», поскольку оба других местоимения были совершенно неуместны в этой не требующей подтверждения констатации. Она молчала, и Шарль переполошился: неужели она удивлена? Неужели она была до такой степени пьяна? Неужели злится на него смертельно? И он ей противен? Она сама себе противна? Он совершил гнусность? Эти и другие вопросы пронеслись у него в голове, прежде чем теплая шелковая пелена Алисиных волос легла на его лицо нежданным нежным занавесом, который, вопреки общепринятым нормам, опустившись, открыл второй акт драмы. Руки его сомкнулись на спине Алисы.

Чуть позднее, в одну из тех минут душевного покоя, какие следуют за физическим удовлетворением, когда чувствуешь себя бесконечно близким другому и притом бесконечно свободным, в одну из таких редчайших минут, когда дух, как кажется, наконец-то воссоединился с плотью в мудрости и интуиции и когда касаешься любимого тела без волнения, без обожания и без муки, а, вовсе наоборот, с симпатией, Шарлю достало смелости – или достало естественности – рассказать Алисе о давешнем своем страхе.

– Я думал, – сказал он, – что мне надо бежать, укрыться в своей комнате, не докучать тебе моими желаниями и моим присутствием.

Он говорил беспечно, крутя в руках руку Алисы, сгибая и разгибая ее, любуясь игрой мускулов, рисунком вен, счастливый внезапно явленной – и, как он полагал, завоеванной – реальностью. Алиса лежала не шевелясь. Она глядела на собственную повисшую на конце руки кисть, как на посторонний предмет.

– Вы ошибались, – сказала она, – хотеть, желать, сметь – это не постыдно. Постыдно перестать желать, не хотеть, не сметь. В избытке нет ничего ужасного, ужасен недостаток. «Чересчур» – слово куда более пристойное, чем «недостаточно». Поверьте мне, я точно это знаю, я долго жила «недостаточным» и до сих пор этого стыжусь.

Он откинулся назад и закрыл глаза, он думал о том, что Алиса впервые обращается к нему не как к соблазнителю, а просто по-человечески. Между ними протянулась ниточка дружбы: такой дружбы, вкрадывающейся вослед наслаждению, он обычно остерегался, но сейчас, напротив, не мог и не хотел избежать исходящей от нее нежности.

– Почему ты это говоришь? – спросил он. – О ком ты думаешь? О Жероме или о твоем муже, Герхарде?

– Я думала о Герхарде, – призналась Алиса.

Она села на кровати, обхватила руками согнутые колени, положила голову на руки. Она была похожа на ребенка, и, как тогда в деревне, ему захотелось намазать ей бутерброд, велеть ей забыть все остальное, забыть мужчин, которых она не любила или любила недостаточно и которые слишком любили ее – не важно, в общем!.. они не сделали ее счастливой, – мужчин, чье несчастье она теперь хотела возложить на себя.

– Расскажи мне, – попросил он. – Расскажи мне все, я хочу, чтобы ты мне все рассказала. Как только ты вошла ко мне в дом, я захотел, чтобы ты мне все рассказала, мне хотелось одновременно, чтобы ты не говорила ничего и рассказывала все. Говори со мной, Алиса, прошу тебя, говори. Кстати, можно я буду называть тебя на «ты»?

– Вы можете говорить мне «ты» и делать со мной все, что хотите, – сказала она, уклончиво улыбаясь. – Но не сердитесь, если я сначала буду говорить вам «вы». Я не хочу причинять вам боль, Шарль, я хотела бы никогда не причинить вам боли, никогда. Знайте это. Я не хочу, чтобы получилось как с Герхардом.

– А что получилось с Герхардом? – спросил он, сам удивляясь спокойной ясности своего голоса. Герхарда он ненавидел с самого начала за то, что у него достало наглости, вернее, подлости бежать и бросить жену в стране, кишащей немцами, фашистами, сволочами, – а сам, поди, преспокойненько устроился в коттедже на берегу Миссисипи…

– Получилось так, что я его уже не любила, а он меня любил; я, кажется, вам уже рассказывала, я, кажется, тебе, – поправилась она, – рассказывала, как они с ним обращались. И вот однажды вечером он вернулся домой с работы. Открыл дверь, захлопнул ее ногой и прошел прямо на кухню. Я за ним. Он был очень бледен. Открыл помойку, раскрыл свою сумку с инструментами и вытряхнул содержимое, все: шприцы, лекарства, стетоскоп, аппарат для измерения давления – все-все вытряхнул в помойку с очистками и отбросами, молча, без всяких объяснений. Потом он ушел к себе в комнату, а сумку бросил расстегнутой перед дверью. Я думаю, он не выдержал. Он, думаю, даже с нетерпением ждал последней своей операции, запланированной на следующий месяц, после которой, он знал, его тоже отправят на смерть. Мне в самом деле кажется, что с нетерпением.

– А потом?

– А потом приехал Жером. Взял все в свои руки. Не знаю, Шарль, известно ли вам это или нет, но Жером уже с тридцать шестого или тридцать седьмого года следит за всем, что происходит в Германии, за всем, что творили нацисты, начиная с тридцать третьего, и, рискуя жизнью, спасает людей, переправляет их через границу, чтобы спасти от гибели. Чаще всего это, разумеется, евреи. С Герхардом он познакомился случайно, кажется, в Байрете, и очень его полюбил. Короче, он уговорил Герхарда уехать, ему это удалось. В одну прекрасную ночь мы покинули Вену с поддельными документами, самым банальным и неромантичным способом; Герхард добрался до Лиссабона, а оттуда – в Америку.

– И вы не поехали с ним? – спросил Шарль, и очевидность превратилась таким образом в нескромный вопрос, но Алиса и не думала скрытничать. Заподозрив однажды Шарля в антисемитизме, она теперь ощущала себя виноватой и оттого не допускала других обвинений в его адрес. Он сделался в ее глазах окончательно и бесповоротно невиновным.

– Нет, – ответила она. – Я не поехала с ним, мы как раз разводились. Собственно, поэтому…

Она не договорила, и Шарль продолжил за нее задумчивым голосом:

– Поэтому он и вытряхнул медикаменты в помойку, поэтому закрылся один в комнате, оставив сумку валяться в коридоре. Понятно. Вы его больше не любили?

– Я его не… Не то чтоб я его не любила, я вообще никого не любила, – сказала Алиса с отчаянием. – Главное, я не любила себя, а это ужасно, поверьте мне. Я знаю, что мужчины думают о женских депрессиях; знаю, это кажется смешным, когда ты богата, молода, недурна собой и замужем за человеком, который тебе нравится. Я понимаю, что отчаяние в такой ситуации выглядит комично, но поверьте…

– Да я вам верю! – воскликнул Шарль с такой живостью, что Алиса вздрогнула. – Я вам полностью верю! Жерому я этого не говорил, но мой дядя Антуан, о котором я вам рассказывал, – я опять про дядю, подумаете вы, смешно, конечно, но я от него многое узнал, больше даже, чем он хотел, – так вот, мой дядя Антуан пережил депрессию. Это было ужасно. В конечном итоге, я думаю, он от этого и умер, потому что когда человек хочет жить, он не умирает от бронхита. С ним это случилось вдруг: «затосковал», как у нас говорят. Перестал интересоваться чем бы то ни было: друзьями, погодой, охотой, а ведь заядлый был охотник, уж поверьте. И насчет женщин тоже! А как работу любил!.. – добавил он с сожалением, будто это качество, к его огорчению, не передалось ему, как прочие, по наследству, а потом продолжил: – Я знаю, что это за болезнь, поверьте мне, Алиса. Я видел, как он долгими часами просиживал в кресле и смотрел в окно. Я видел, как он в отчаянии ложился и в отчаянии вставал. Я ничем не мог ему помочь, я с ним почти и не говорил, чувствовал, что ему это скучно, хотя он только меня и любил на свете. Я видел, как он мучается, как бьется об стенку тихо-тихо, потому что даже и причинять себе боль ему было неинтересно. Верно я говорю, даже и убить себя не можешь? Нет, поверьте мне, Алиса, я знаю, что это такое: если я чего и боюсь на свете, так именно этого – разлюбить себя самого. Не то чтоб я себя особенно любил, – добавил он поспешно, – я к себе спокойно отношусь, иногда посмеиваюсь над собой.

Он говорил страстно и убежденно, а закончил очень тихо:

– Я знаю, я плохо рассказываю об этой болезни, мне ее не понять по-настоящему, пока сам не пережил… Я только хотел избавить вас от необходимости описывать ее мне… Я подумал, вам так будет легче… Наверное, я путано изъясняюсь, но клянусь, Алиса, я вовсе не нахожу эту болезнь смешной: я нахожу ее страшной.

Он замолчал; ему казалось, что он и в самом деле немного смешон и неловок, но он чувствовал, что допустил именно те неловкости, какие следовало. В глубине души он был даже горд и доволен собой. Он испытывал давно позабытое ощущение, что сделал другому добро; он привык заботиться о своих собаках, лошадях, о своих людях, как он говорил, о своих деревьях и лугах, но не о женщинах. То есть не о тех, кого он называл женщинами, пока не появилась эта и не воплотила собой нечто иное, нежели странную, смутную, полуабстрактную реальность. В голове у него существовал примитивнейший образ женщины, ничего общего не имеющий с легким, но обладающим весом существом, тихо посапывающим у него на плече. Алиса заснула или сделала вид, что спит, ничего не прибавив к его описанию болезни. Только время от времени она касалась приоткрытыми губами его тела, и он всякий раз трепетал от счастья, вздрагивал, как вздрагивает всей кожей лошадь, ублаженная прикосновением хорошо знакомой руки.

Он забылся, как ему показалось, на мгновение, но проспал, должно быть, несколько минут, несколько долгих минут, потому что, когда он открыл глаза, она уже снова сидела в ребяческой позе, черные волосы падали на серые глаза, она силилась их сдуть, при этом губы ее складывались в презабавную мальчишескую гримасу, делавшую ее красоту более человечной, грешной, доступной.

– О чем вы думаете? – спросил он.

– Я думала о тебе, – ответила она, и от этого нежданного, нечаянного «ты» Шарля словно током ударило.

– О чем ты думаешь? – повторил он медленно.

– Я думала о тебе, как ты сегодня утром, там у немцев… Как ты… – И она вдруг невольно расхохоталась, как школьница.

– Да, я был смешон, – сказал Шарль. – Я думал, ты всегда будешь помнить меня таким: смешным, непристойным, брюки гармошкой на щиколотках. Что ты тогда подумала, скажи мне! – воскликнул он с внезапной яростью, и она перестала смеяться, рука ее коснулась лица Шарля и замерла: большой палец на щеке, другие за ухом, касаясь ногтями основания волос.

– Я подумала, что ты очень красив, – сказала она. – Загорелое до бедер тело – ты стоял очень прямо – коричневые ляжки и полоска белой кожи – это было очень, очень волнующе. Не будь там «майн капитана», я бы так и свистнула от восхищения; впрочем, я, кажется, это ясно показала?

– Да, верно, – отвечал Шарль, и шокированный, и испуганный одновременно, – этот чертов улан тоже своим глазам не поверил. Тогда ты и решила… решилась?..

– Нет, нет, – оттараторила Алиса фальшивым голосом, – решилась я, когда мы танцевали в ресторане.

Она откинулась назад, сдержанная, отстраненная: она наверняка потешалась над застенчивостью Шарля, и это его задело. Недавно еще у нее и в мыслях не было лечь с ним в одну постель, а теперь она уже чувствовала себя в ней так свободно! Прежние возлюбленные Шарля из числа приличных женщин поступали как раз наоборот: вызывающе вели себя до и дичились после, с первой же ночи превращая застенчивых ухажеров в циничных совратителей. «Интересно, что ты теперь обо мне подумаешь» – такова была фраза, которую Шарль слышал едва ли не чаще всего в жизни и никогда на нее не отвечал. Алиса не задает этого вопроса, никогда не задаст, никогда не задавала. Может, дело в среде, в таком случае среда, из которой вышла она, лучше.

– Я хочу есть, – сказала Алиса, открывая глаза. – Где там их гнусное пойло и гренки, сухие, как подметка?

Как раз постучали в дверь. «Войдите», – пренебрежительно крикнул Шарль, однако же испуганно натянул простыню на обнаженные плечи и на лицо Алисы. Бедолага-официант поставил поднос, не осмеливаясь взглянуть на постель, и вышел боком, как и вошел.

Завтрак они в конечном итоге сочли сносным, так же как и бутылку белого вина, за бешеные деньги доставленную сварливым швейцаром – скорее, впрочем, просто жадным – в три часа вместе с бутербродами с неизвестно чем; так же как и вторую бутылку, которую они выпили вечером. В отставленных недопитых стаканах отражались косые лучи заходящего солнца, а рассыпанные по простыням крошки нисколько не мешали их блаженству. Они заснули очень поздно, за весь день ни разу не встав с постели, даже и не подумав об этом, поскольку, ни словом о том не обмолвясь, оба знали, что завтра уезжать. И оба, словно бы они случайно встретились на перроне вокзала, говорили только о настоящем, ни разу не употребив будущего времени.

С того дня Париж перестал быть в памяти Шарля столицей наслаждений, сделавшись средоточием счастья. С того дня, вспоминая Париж, Шарль рисовал себе не солнечные дни, открытые кафе, бесчисленных женщин, не каштаны, оркестры, зори, не город, а только полумрак гостиничного номера и один-единственный женский профиль: сердце – плохой турист.