Текст книги "Немного солнца в холодной воде"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

«Бедняжка Натали, – думал Жиль, – ты так давно не видела приличных людей. Ну в самом деле, кого ты видела? Пропащего Никола, Жана, который ревнует меня к тебе, твою злосчастную подругу, весьма унылую особу, а с восьми часов вечера и до утра видела меня – жалкое существо, которое ты, моя сумасбродка, любишь». Он замотал головой.

– Нет, нисколько, наоборот. Ступайте поужинайте без меня. Если я еще не засну к вашему возвращению, мы вместе выпьем по чашечке липового чая.

Когда они ушли, он включил было телевизор, но тут же выключил его, съел ломоть ветчины, стоя у холодильника, и лег в постель. У него был превосходный детективный роман, большая бутылка минеральной воды под рукой, сигареты, а по радио передавали очень хороший концерт. Время от времени человеку не мешает побыть в одиночестве – это имеет свою прелесть. В сущности, он всегда был одинок, добрый, старый, одинокий волк, и, умилившись этому своему образу, Жиль уснул, не погасив свет.

Глава 7

Время шло, и Натали решила поступить на работу. Она сообщила Жилю, что нашла себе очень хорошее место в туристическом агентстве с приличным, кажется, жалованьем, которое поможет им сводить концы с концами, что было зачастую нелегко. Жиль сначала засмеялся: ему стало досадно, что она устроилась без его содействия, и забавно было вообразить себе Натали за конторским столом.

– Разве ты уже успела осмотреть все музеи? Что это на тебя нашло?

– Я целыми днями ничего не делаю, – ответила она, – так совсем отупеешь.

– А что ты делала в Лиможе?

– В Лиможе у меня было благотворительное общество, – спокойно ответила она.

Он расхохотался. Вот сумасшедшая!

– Я понимаю, это кажется нелепым, – заметила она, – но знаешь, я многим помогала...

– И все-таки... Ты – в роли дамы-благотворительницы... Ты же целые дни проводила со мной.

– Так ведь это было летом, – возразила она. – А для бедняков самое тяжелое время – зима.

Он изумленно уставился на нее.

– Если я правильно понял, стоило мне приехать к сестре зимой, и мы бы с тобой не встретились?

Она засмеялась, покраснела:

– Да нет же... Не о том речь. В агентстве очень приятная работа, директор – очаровательный человек, приятель Пьера. И знаешь, так интересно разрабатывать маршруты для туристов. Я буду отправлять их в Перу, в Индию, в Нью-Йорк...

– Если ты собираешься работать из материальных соображений, то, по-моему, это идиотство, – сказал Жиль. – Можно просто поменьше тратить.

А ведь совершенно очевидно было, что транжирил-то деньги он, причем сам не знал, куда они уходят. Приятели, бары, такси – деньги так и текли между пальцев. И если Натали могла где-то бывать и одеваться, то этому она обязана была отнюдь не заработкам Жиля, а скорее тому, что ежемесячно получала из Лиможа сто тысяч по какой-то старой семейной ренте. А тут еще Жиль купил ей к Рождеству прелестную старинную брошь, за которую никак не мог расплатиться. Право, Натали пришла совсем неплохая мысль, но почему-то она очень раздражала Жиля.

– Нет, не из материальных соображений, – сказала она, – а потому, что меня это заинтересовало. Но если тебе это неприятно, я могу отказаться.

– Делай как хочешь, – сказал он. – Кстати, о путешествиях – когда возвращается цветочник?

Дело в том, что фотограф-американец упорствовал. Он забрасывал Натали розами – вот почему Жиль дал ему такое прозвище – и нежными письмами. Ему пришлось отправиться в дальнюю поездку, и почти отовсюду он посылал Натали вполне безобидные открытки со спокойной уверенностью человека, решившего ждать хотя бы тридцать лет, – послания его то забавляли, то возмущали Жиля, смотря по настроению. Натали они трогали, и она это по своему обыкновению не скрывала, что, конечно, должно было успокаивать Жиля, но мешало им смеяться вместе над обожателем. Натали заявила, что во всяком искреннем чувстве, каково бы оно ни было, нет ничего смешного. На эту тему она вела долгие разговоры с Гарнье, которого Жиль представил ей однажды, – тот все еще ждал выхода из колонии своего юного друга. Кстати сказать, Гарнье все больше перекладывал работу на плечи Жиля, и зачастую Жиль, возвратившись домой, заставал там Гарнье. Уютно расположившись у камина, они с Натали увлеченно болтали. Странный все-таки у нее вкус! В компании пьяницы Никола и развратника Гарнье она становилась оживленной, веселой, тогда как общество Жана, человека интеллигентного, ее, по-видимому, тяготило. «Ты не понимаешь, – возражала она, когда Жиль говорил ей об этом, – в них есть что-то непосредственное, искреннее, и это мне нравится». Жиль пожимал плечами, по его мнению, Никола и Гарнье – люди нудные, но он все же предпочитал, чтобы Натали интересовалась ими, а не американцем-цветочником.

Итак, Натали начала работать и зачастую вечерами заезжала за Жилем в газету. Во всем мире люди все больше сходили с ума, между работниками газеты шли все более яростные споры, и Натали случалось часа по два проводить внизу, в баре, дожидаясь Жиля. Она, конечно, никогда его не упрекала, даже сочувствовала ему, но мысль, что она сидит внизу и, жестоко скучая, ждет его, мучила Жиля. В конце концов они решили встречаться только «у себя дома». И однажды он не пришел ночевать.

День выдался ужасный. Мерзкий Тома, ужасный Тома перешел все границы подлости. Потом Жиля вызвал к себе Фермон и устроил ему разнос: он, видите ли, находил статьи Жиля чересчур «академичными», в них, по его мнению, отсутствовала сенсационность, которая нравится «читателю». Жиль представления не имел об этом пресловутом читателе, о котором ему прожужжали все уши, об этом неведомом часовом, охраняющем склады глупости, но, если бы этот охранитель попался ему в руки, Жиль с наслаждением задал бы ему хорошую трепку.

– Читателю, – говорил Фермон, – надо, конечно, давать объективную информацию, но тема должна его увлечь, даже взвинтить.

– А вы не находите, что сами факты, сама действительность уже достаточно взвинчивают читателя? – иронически спросил Жиль. – Всюду война, всюду...

– Война взвинчивает читателя только в том случае, если она непосредственно его касается.

– Она и касается, – в отчаянии сказал Жиль. – Вы что же, хотите, чтобы я дал читателям адрес конторы по вербовке солдат для отправки во Вьетнам? А неужели цифры кажутся вам недостаточно красноречивыми?

– Это вы недостаточно красноречивы.

Короче говоря, Жиль вышел от Фермона в бешенстве и принялся заново переделывать статью, а было уже шесть часов. Натолкнувшись на Гарнье, он попросил его предупредить Натали и, если возможно, повести ее куда-нибудь поужинать, что, по-видимому, обрадовало Гарнье, а сам Жиль остался у себя в кабинете, сел за пишущую машинку, но мысли его были куда больше заняты обдумыванием запоздалых реплик в ответ на обвинения Фермона, чем злополучной статьей. В редакции было безлюдно, и он расхаживал по всем комнатам, чувствуя глубочайшее отвращение к своему творению. Зайдя в кабинет Жана, он обнаружил там бутылку шотландского виски и налил себе стакан, но, выпив, не почувствовал облегчения. До чего же ему осточертела эта проклятая газета, ничего он не добьется, будет прозябать здесь до конца своих дней, а Фермон совсем выживет из ума и все больше будет жучить его. Жиль Лантье постареет. Натали превратится в почтенную провинциалку, они, может быть, поженятся, и, может быть, у них пойдут дети; супруги Лантье купят себе машину, маленькую, благоустроенную ферму с телевизором. Хорошо еще, если им удастся достигнуть такого благополучия. Все ужасно. Он, Жиль Лантье, способный на любую крайность, жаждущий объездить мир, он, кипучий Жиль, вот-вот загубит свою жизнь под игом хозяина и любовницы, и оба они еще смеют осуждать его... Ну так вот, он больше не желает ни чтобы его осуждали, ни чтобы его прощали, ни чтобы его заковывали в какие бы то ни было рамки – будь то профессия или область чувств. Он хочет быть одиноким и свободным, как раньше. Свободным, словно молодой пес, каким он был. Прикладываясь к бутылке, он перебирал свои обиды и все больше разъярялся. Ах так! Они воображают, будто Жиль Лантье сидит и переписывает наново свое сочинение, будто школьник-двоечник, оставленный без обеда? Ах так! Они воображают, будто он смиренно возвратится домой, к своей верной и благородной любовнице?! Хорошо же, он им покажет! Он надел плащ и ушел, оставив гореть все лампы. По счетчику заплатит пресловутый «читатель».

Проснулся он в полдень в чьей-то незнакомой, вернее, слишком хорошо знакомой постели – в доме свиданий. Рядом с ним храпела толстая черноволосая девица. Ему смутно вспомнились ночные кабаки на Монмартре, какая-то драка, физиономия полицейского – слава богу, глупости он вытворял на правом берегу Сены. У него даже голова не болела, только смертельно хотелось пить. Он встал и напился – пил и пил прямо из крана над эмалированной раковиной, премило украшавшей комнату. Потом подошел к окну, выходившему на какую-то незнакомую улочку. И застонал про себя. Что же он все-таки натворил? Он встряхнул спящую девицу, она что-то буркнула и, приоткрыв глаза, поглядела на него почти так же удивленно, как и он на нее. На редкость противная девка!

– Это я с тобой, значит?.. – произнесла она. – Ну и надрался же ты.

– Где мы?

– Около Бульваров. Ты мне должен пять косых, мальчик.

– А что я вытворял?

– Не знаю. Ты попал ко мне в шестом часу. Я тебя уложила, и все тут! А что раньше было, не знаю.

Он быстро оделся, положил на ее постель кредитку и направился к двери.

– До свидания, дядя, – сказала она.

– До свидания.

Светило яркое солнце. Он вышел на Итальянский бульвар. Натали, Натали, где же сейчас Натали? Может быть, в агентстве? Нет, должно быть, завтракает где-нибудь по соседству, как обычно. Он взял такси. Голова была пустая. Надо увидеть Натали во что бы то ни стало. Это главное. Но агентство было заперто, в соседнем ресторане он Натали не обнаружил. Он перепугался. Такси не отпустил и велел ехать домой. Он бесшумно отпер входную дверь и замер в передней: Натали сидела в кресле и казалась спокойной. У него возникло ощущение, будто разыгрывается очень старая и очень глупая сцена: возвращение беспутного мужа после ночного кутежа.

– Я напился, – сказал он.

Она не ответила. Он заметил, что у нее темные круги под глазами. Сколько ей, в сущности, лет? На ней было черное платье, его брошка, – должно быть, она не ложилась, так и просидела в этом кресле всю ночь.

– Я заходил в агентство, – продолжал он. – Тебя там не оказалось. Я... мне ужасно неприятно, Натали. Ты беспокоилась?

Он говорил глупые слова, но что же ему оставалось говорить? На душе, однако, стало легче. Теперь он сознавал, что все время, пока ехал в такси, боялся только одного – вдруг он не найдет ее. Но вот она тут и как будто даже улыбается.

– Беспокоилась? – переспросила она. – Почему?

Он подошел к ней, и тогда она встала с кресла, посмотрела ему в лицо с каким-то любопытством, почти что с интересом. А затем дала ему две увесистые пощечины. И направилась в кухню.

– Сейчас сварю кофе, – сказала она ровным голосом.

Жиль не шевелился. Он совсем ничего не ощущал, только горели щеки: у Натали оказалась тяжелая рука. Постояв, он поплелся на кухню и прислонился к косяку. Она с величайшим вниманием следила, как закипает вода.

– Гарнье просидел со мной до трех часов утра, – сказала она так же спокойно. – Звонил по телефону в редакцию, потом в клуб. Тебя там не было. Тогда он позвонил Жану, и Жан нам сказал, что ничего особенного тут нет – для тебя это вполне обычное дело. Кажется даже, он счел все это довольно забавным, что нас и успокоило.

В голосе ее звучала убийственная ирония.

– Так как Жан не знал, что я слушаю по отводной трубке, он даже сказал Гарнье, чтобы тот посоветовал мне привыкать. Мне это понадобится.

– Перестань, – сказал Жиль.

– Я стараюсь в две минуты объяснить то, что ночью заняло у меня двенадцать часов. Кажется, я не злоупотребляю твоим временем.

– Всякий может раз-другой напиться.

– И этот «всякий» может позвонить по телефону и сказать: «Я пьянствую, спи спокойно». Но я думаю, что тебе это испортило бы все удовольствие.

«А ведь верно, – подумал Жиль. – Как раз мысль о моей виновности и подстегивала меня нынче ночью».

– Вот кофе, – сказала она. – Ты получил все, что тебе требовалось: нелепый ночной кутеж, сцену, устроенную любовницей, две пощечины, чашку кофе. Правильно? Твой портрет-схема завершен? Прекрасно. Я ухожу в агентство.

Она на ходу надела пальто и вышла. Жиль с минуту постоял, озадаченный, потом выпил кофе, развернул газету, но читать не стал. Оказалось, что он не вызвал у Натали ни ревности, ни гнева. Прежде всего она испытывала тревогу, а потом презрение. Зазвонил телефон. Жиль бросился к аппарату. Может быть, она раскаивается в своей суровости?

– Ну что, старик, – послышался голос Жана, – опять за глупости принялся?

– Да, – ответил Жиль.

– Ты один?

– Да.

В голосе Жана звучала веселая снисходительность сообщника. Но что-то в душе Жиля мешало ему соскользнуть по той наклонной плоскости, на которую толкал его Жан.

– Как прошло возвращение? Плохо?

– Две оплеухи, – ответил Жиль и, когда Жан рассмеялся, понял, что все-таки соскользнул.

Глава 8

Теперь он знал, что в его отношениях с Натали появилась трещина. Он не знал в точности из-за чего – может быть, из-за того, что он, сам того не ведая, тщетно ждал от нее какого-нибудь низкого или пошлого поступка, который поставил бы их на один уровень. Неужели ночная пьянка – выходка, в общем, банальная для доведенного до крайности человека, – выявила внутреннюю сущность их обоих и показала, что Натали выше его? Но, может быть, расхождение было неизбежной расплатой за шесть месяцев совместной жизни? А действительно ли Натали лучше его? Бывает ли один лучше другого в любовных отношениях, то есть в таких отношениях, где значение имеют не моральные, а эмоциональные качества? А все же, как бы то ни было, она теперь смеялась реже, чем прежде, худела, и нередко в их чисто физической близости было что-то неистовое, нарочито яростное, словно каждый хотел с избытком утолить страсть другого и подчинить его себе и словно само наслаждение уже не было тем великолепным подарком, каким оно бывало для них прежде, а доказательством чего-то. Но что могли доказать эти вскрикивания, эти стоны, эти вздрагивания? Что могли доказать объятия двух жалких существ, которых влекло друг к другу? Что все это значило по сравнению со взглядом Натали в иные минуты или с отсутствием взгляда у Жиля? Они ничего не могли поделать: было плотское влечение, но этого оказалось недостаточно, их близость приносила лишь наслаждение – и ничего больше. Жиль никогда еще не был так захвачен страстью и никогда еще не находил так мало радости в своей любви.

Настал день, когда Натали понадобилось съездить в Лимож. Тетя Матильда, та, что присылала ежемесячно сто тысяч, была при смерти и звала племянницу. Решено было, что Натали пробудет там с неделю, остановится у Пьера и возвратится как можно скорее. Жиль отвез ее на вокзал – на Аустерлицкий вокзал, который был свидетелем того, как восемь месяцев назад Жиль уехал ужасно несчастный, как вернулся, не сознавая, что влюблен, снова уехал влюбленным и возвратился, прочно связав себя с Натали. Теперь он вспомнил о каждом из этих четырех путешественников и не знал, каким из них он хотел бы сейчас быть. Нет, знал – ему хотелось быть тем влюбленным Жилем, который в мае, уже сознавая свою любовь, но еще не понимая, что его ждет, смотрел из окна вагона, как течет Луара, проносятся пригороды, бегут облака, тем Жилем, для которого ночные часы пути полны были чудесных неожиданностей, завершившихся самым большим чудом – на перроне его ждала Натали, сбежавшая со званого ужина. Как она бросилась тогда ему навстречу! Жилю нравилась история их любви, хотя иной раз и не нравилась их совместная жизнь. Ему нравился даже тот худой и грустный, несчастный парень, на грани отчаяния, тот страдалец, каким он был тогда, и очень нравилась та страстная, безрассудная, не знавшая меры и такая благовоспитанная женщина, которая внезапно влюбилась в него. Ах, луга Лимузена, и трава, нагретая солнцем, и дно прозрачной реки, и ладонь Натали, охватившая его затылок, и та мрачная каморка, где они соединились в первый раз, и взгляд хозяина харчевни, и душная комната под раскаленной крышей, и коктейли Флорана!.. Но почему же сейчас они бродят по перрону растерянные, как заблудившиеся собаки, придумывая, что бы сказать друг другу, то и дело сверяя часы с вокзальными, покупая какие-то нелепые иллюстрированные журналы? Что случилось? Он взглянул на четкий профиль Натали, вспомнил, как они прожили в Париже эти три месяца, и не мог разобраться в себе. Он вовсе не хотел, чтобы она куда-то уезжала, но, если бы по какой-то фантастической причине вдруг что-нибудь случилось в пути, например, под Орлеаном, и ей пришлось бы вернуться сейчас домой, он был бы взбешен. В тот день он собирался поужинать с Жаном и с приятелями – ничего увлекательного в этой перспективе не было, во всяком случае, ничто не влекло его сильнее, чем эта женщина, и все-таки сейчас ему хотелось, чтобы она уехала, чтобы поезд отошел поскорее. Да он просто с ума сошел! В нем живет какой-то несчастный безумец, которому всего дороже его свобода, никчемная, ненужная свобода.

Он простился с Натали долгим поцелуем, посмотрел, как она проходит по коридору вагона. Перед ним простирался город, огромный и весь в трещинах, как фотография лунной поверхности, – город сухой и залитый светом, город как раз для него. Да, Натали была права, когда говорила, что он отлично приспособлен к своему времени.

«В сущности, ты только это и любишь, – говорила она. – Ты заявляешь, что тебе ненавистны дикие нелепицы, свойственные нашему веку, его ложь и насилие. Но ты в нашем веке как рыба в воде, ты прекрасно плаваешь во всем этом, конечно, против течения, но уж очень ловко. Ты выключаешь у себя телевизор, ты выключаешь радио, но только потому, что тебе нравится их выключать. Этим ты выделяешься».

«А ты? – спрашивал он. – Ты в каком веке хотела бы жить?»

«Я? В том, которым можно восхищаться», – отвечала она.

Восхищаться?.. Женщина не должна говорить таких вещей. Женщине достаточно восхищаться мужчиной, который рядом, и тогда у нее не будет ребяческой рассудочной тоски по несбыточному.

Немного позже он присоединился к приятелям, и ему был оказан торжественный прием – разумеется, весьма скромный торжественный прием, но все же прием, каким обычно удостаивают приятеля, вырвавшегося на свободу. «А! Вот и Жиль!» – крикнул кто-то, и все дружно засмеялись, когда он шутовски поклонился, прижав руку к сердцу. И конечно, никогда бы они не сказали таким же тоном: «А! Вот и Жиль с Натали!» Но за это нельзя было на них сердиться: у людей, ищущих удовольствий, так крепка сила привычки, а ведь он очень долго, уже лет пятнадцать, играл роль одинокого человека. Правда, этого одинокого зачастую сопровождала та или иная женщина, но, конечно, такая женщина, которую можно было оставить в клубе за чьим-нибудь столиком или в обществе приятеля – словом, женщина вроде Элоизы: она знала всех, и он мог не задумываясь оставить ее, будучи уверен, что к ней за столик непременно подсядет какой-нибудь юнец или приятельница. Но вот теперь в его жизни появилась Натали, Натали, которая в эту минуту, вероятно, уже миновала Орлеан.

Он очень спокойно провел вечер, пил мало и вернулся домой один в первом часу ночи. У него был записан номер телефона Пьера, и, придя домой, он позвонил. К телефону тотчас подошла Натали, и Жиль нежно доложил ей, что он дома, что слушает музыку Моцарта, что без нее постель слишком для него широка. Он, естественно, немного приукрасил, сам восхищаясь своим примерным поведением.

– Я ужасно долго ехала, – сказала Натали, – не люблю этой дороги. Как ты себя чувствуешь? Хорошо?

Голос ее долетал откуда-то издали, слышимость была плохая, Жиль мялся, подыскивая слова. Если бы он наделал глупостей, у него наверняка нашлось бы о чем поговорить с ней. Необходимость лгать пробуждает изобретательность, подстегивает воображение.

– Сейчас лягу, – заявил он. – Завтра у меня много работы. Думаю о тебе – ты же знаешь.

– Я тоже. Покойной ночи, дорогой.

Она повесила трубку.

Они разговаривали так, словно были женаты лет десять. Он, позевывая, снял галстук, посмотрел в зеркало. Вот сейчас он благоразумно вытянется в этой постели, благоразумно послушает хорошую музыку – в такой час это легко (он забежал немного вперед, сказав Натали о Моцарте), а потом уснет, как дитя; завтра проснется в полной форме, будет работать словно одержимый и ждать, когда вернется его прекрасная возлюбленная. Но из зеркала на него смотрело собственное его отражение, и этот другой Жиль, оказавшийся напротив него, улыбался – да, действительно Жиль видел себя улыбающимся. Он схватил куртку и вышел из дому, хлопнув дверью.

– Ну, мы так и думали!..

Он снова очутился в клубе. Жан смеялся: Жилю было так тепло со своими друзьями, настоящими или мнимыми, но все же друзьями, веселыми ребятами, готовыми на все, что угодно, – с друзьями, которых он основательно забросил ради женщины. Это нехорошо с его стороны: душевное равновесие у этих людей неустойчиво, им не следует подолгу пропускать занятия в вечерней школе – это их размагничивает. Он наклонился к Жану:

– Я, право же, хотел остаться дома и вдруг чувствую – не могу уснуть. Не люблю спать один.

– Вероятно, это нетрудно уладить, – сказала подруга Жана.

Как она была вульгарна в тот вечер!.. Жиль и прежде считал ее глуповатой, но она еще никогда не казалась ему такой вульгарной. Жан даже бровью не повел, и Жиль решил, что его друг уже вообразил невесть что – будто это Натали вдолбила ему понятия о хорошем и дурном тоне, а разбираться в таких вещах весьма утомительно.

– Разумеется, на свете существует малютка Катрин, – сказал он.

Катрин была обольстительной блондиночкой, она уже давно намекала Жилю, что он ей нравится. Как раз в эту минуту она проходила мимо.

– С ней не советую, – сказал Жан. – Она болтлива как сорока, и Натали все узнает.

Говорит с ним, как со школьником, удравшим из дому. Да еще и неизвестно, что он имеет в виду: то ли хочет избавить Натали от огорчения, то ли подчеркнуть зависимость Жиля.

– Я достаточно взрослый, – сказал он неопределенно. – И уж во всяком случае, из-за какой-то Катрин ничего не изменится между мной и Натали.

– Я в этом не слишком-то уверен, – миролюбиво ответил Жан. – Твоя Натали – женщина с характером.

И на лице его заиграла умиленная улыбка. Жиль бросил на него инквизиторский взгляд, который, как все инквизиторские взгляды, ничего не открыл. Только случайный взгляд способен уловить что-то. На Жиля решительно напала хандра. Когда Натали была с ним, он чувствовал себя в капкане, а теперь, когда ее нет, ему стало чуть ли не хуже. Наверно, это и называется «испортить себе жизнь». В каждом взгляде своих друзей, во всех их разговорах он чувствовал, что его считают «несчастным влюбленным, тоскующим в одиночестве», или же «беднягой, которого любовница держит в ежовых рукавицах и которому требуется разрядка». (Обе эти роли были не для него.) Если он будет весь вечер сидеть за столиком, он всем покажется грустным; если он вдруг бросится, да еще в клубе, к «малютке Катрин», это будет унизительно для Натали, да и для него самого. Он вздохнул и потребовал счет. Испортил себе еще час жизни.

Глава 9

Нет, он испортил себе не только час. В этом он окончательно убедился на следующее утро, когда проснулся и сразу же позвонил Натали.

– Я позабыла вчера напомнить тебе, чтобы ты взял из чистки свой синий костюм – он уже готов, – сказала она. – Позвонила еще раз, но ты не подошел к телефону.

Ну, конечно, не подошел: ведь пай-мальчик удрал из дому через минуту после того, как повесил трубку. Впрочем, удрал-то совершенно зря – но разве она теперь ему поверит? И правда, и ложь объединились в заговоре против него. А ведь он и в самом деле собирался остаться дома, когда разговаривал с ней.

– Я сразу догадалась, что тебе захотелось повидаться с друзьями, – произнес далекий голос Натали. – Но зачем ты выкинул со мной этот номер? Неужели я тебе в тягость? Зачем надо было говорить о нашем доме, о слишком широкой постели и о музыке? Зачем, Жиль?

– Я действительно хотел остаться, когда звонил тебе, – ответил он. – А потом вдруг решил пойти в клуб.

– Через минуту?

Слова его прозвучали фальшиво – правда чаще всего звучит ужасно фальшиво, тут уж он ничего не мог поделать. Но все-таки он продолжал объяснять:

– Выпил в клубе с Жаном и через час уже был дома.

«Мало того, что ради тебя не подступился к очаровательной Катрин, мало того, что вел себя как ангел, все равно причинил тебе страдание, и ты еще думаешь, будто я лгу». Положение безвыходное! Он был в ярости, но понимал ее: при всей его добросовестности он был уличен во лжи.

– Не так уж важно то, что ты сделал или не сделал. Важно то, что ты сказал то, что считал себя обязанным сказать.

Он вздохнул, закурил сигарету, провел рукой по волосам.

– Я потом тебе все объясню, – сказал он. – Как тетя?

– Очень плоха. Вряд ли протянет еще день-два. Я как раз еду туда с Пьером.

Правда, ведь она живет у Пьера, и, должно быть, Пьер был свидетелем, как его сестра вчера снимала трубку, отвечала ласковым голосом, как потом воскликнула: «Ах, химчистка!» – позвонила сама и, не получив ответа, обратила к брату чересчур спокойное лицо. Мы зачастую больнее раним людей через их близких, чем причиняя боль им самим. Ведь тогда приходится из гордости лгать, что-то придумывать, изощряться, как будто позабыв, что телефон-то рядом. Будь Натали одна, она, может быть, стала бы звонить ему каждые полчаса и вскоре дозвонилась бы. Ах, в конечном счете жизнь устроена слишком глупо!

– Натали, – сказал он, – я люблю тебя.

– Я тоже, – ответила она, но голос ее прозвучал невесело: скорее она смиренно признавала бесспорный факт.

И она повесила трубку. Через неделю он все ей объяснит, он будет держать ее в объятиях, будет прижимать к себе теплое, живое тело Натали, оно и станет связью между ними, а не ее упрямо замкнутое лицо и не те нелепые унылые фразы, которыми она обменивалась по телефону. Что же до других (он не знал в точности, кто эти «другие», – просто в воображении возникал злобно жужжащий рой парижан), – они еще увидят. Вернее сказать, ничего не увидят. Во-первых, не увидят Жиля Лантье целую неделю, а потом, когда Натали вернется, не увидят их обоих. Они будут сидеть дома или ходить в театры, раз она любит театр, или будут ходить на концерты, раз она любит музыку. Разумеется, он лично предпочитает послушать хорошую пластинку, лежа на ковре, но раз нужно, так нужно, – он все будет делать в угоду Натали. Приободрившись от этих мыслей, он встал, напевая, отправился в редакцию чуть ли не раньше времени и весь день усердно работал. И как же он был ошеломлен, когда в три часа утра обнаружил, что сидит в клубе и рассуждает с английским журналистом о сегрегации в Америке.

А через десять дней в одиннадцать часов вечера приехала Натали, и он встречал ее на их любимом Юго-Западном вокзале. На перроне их обгоняла – или шла за ними – веселая толпа дам-провинциалок, одетых так же, как Натали: все в юбках чуть длиннее, чем требовала мода, в шелковых платочках на голове, в руке – чемоданчик. Кроме гордой посадки головы, а при ближайшем рассмотрении – и красоты, ничто не отличало ее от других. У него бывали любовницы, чьих собачек, точно букеты цветов, носили грумы, и тогда он не видел в этом ничего особенного. Но на этом сером и унылом вокзале (шел дождь) ему хотелось, чтобы Натали появилась как яркое пятно, как что-то несбыточное, как взметнувшееся пламя. Он крепко обнял ее, поцеловал. Глаза у нее были обведены темными кругами, и она была, конечно, в трауре. Какой же он идиот!

– Ах, это ты! – сказала она и замерла, прижавшись к нему.

На них смотрели, и ему стало немного стыдно: ведь им, в конце концов, не по двенадцать лет, чтобы так откровенно выказывать на вокзале свои чувства. Он попытался пошутить:

– А кто, по-твоему, это мог быть?

– Ты, – ответила она. – Именно ты.

Она вскинула голову, и он пристально посмотрел на нее. Ему показалось, что лицо у нее немного припухло, что она небрежно покрасилась, этот осмотр казался ему вполне естественным, так же как и ее возвращение к нему. Он приехал на вокзал встретить любовницу, почти жену, и рассматривал ее, как все старые любовники рассматривают друг друга, – вот и все. Он взял ее под руку.

– Я купил жареную курицу, поужинаем дома. Ты выехала сразу после похорон?

– Да, разумеется. Ты же понимаешь, мне не так-то приятно было в Лиможе.

– Честные люди бросали в тебя камнями на улице?

– Нет, – ответила она, – они знают, что плоть слаба. Они теперь читают газеты.

Дома она окинула рассеянным взглядом беспорядок, который он успел произвести за два часа – перед тем как поехать на вокзал, – прошла в ванную, подкрасилась, а он тем временем, яростно ругаясь, разрезал курицу. После кофе они прошли в гостиную, и Жиль осторожно поставил только что купленную им пластинку Гайдна.

– Ну что? – сказала она. – Что нового в Париже?

Она произнесла это небрежно, закрыв глаза, таким тоном, словно в Париже ничего нового не могло быть.

– Да больших новостей нет, – ответил он. – Ты читала газеты?

– А ты?

Тон вопроса был тот же. Он улыбнулся.

– Я тоже не читал. Много работал. Пожалуй, выпивал лишнего без тебя да вот купил эту пластинку.

Он не добавил, что однажды пошел, очень пьяный, проводить Катрин до дому и потерпел полное фиаско. Но, во всяком случае, можно быть уверенным, что девица будет помалкивать. В ее же интересах скрыть его внезапное бессилие, поскольку ему теперь известны все ее прихоти. Он протянул руку, и Натали сжала ее.

– Ну а ты? Видела Франсуа?

– Да, видела. Он специально приезжал к Пьеру, чтобы встретиться со мной.

– Зачем?

– Уговаривал вернуться. Мне кажется, он тоскует.

– Провинция переменилась, – сказал Жиль.

Он был раздосадован, сам не зная почему. Все мужчины хотят отнять у него эту женщину и ни на секунду не допускают мысли, что она его любит... что она может любить его. Ясно. Он в ее жизни – просто случай.

– И что же ты ему сказала?

– Что не вернусь. Что люблю тебя. Что очень сожалею, но... Пьер тоже уговаривал меня остаться.

Что-то вроде негодования поднималось в душе Жиля. Конечно, он тут десять дней вел себя как мальчишка, как свободный от всяких уз молодой человек. А к чему все это свелось? Провел два часа с порочной девчонкой да целые ночи разговаривал с умниками, опустошенными алкоголем и приспособленчеством. А в это время Натали окружали знакомые лица, взволнованные люди, вдруг утратившие всю свою гордость, – она жила, она играла роль Анны Карениной – только наоборот. Она переживала угрызения совести, даже сожаление – словом, испытывала человеческие чувства.