Текст книги "Немного солнца в холодной воде"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

В задумчивости Жиль выпил рюмку портвейна и решил объясниться с Элоизой после окончания телевизионного журнала. Но потом ей ужасно захотелось посмотреть очередную серию телефильма, который она, так же как и его сестра Одилия, с увлечением смотрела уже целый месяц. Итак, он неожиданно получил еще пятьдесят минут отсрочки, но это лишь усилило его смятение. Ему хотелось увести Элоизу куда-нибудь, например в клуб, и там среди людской толчеи, под грохот джаза все ей объяснить: так было бы легче. Но уж слишком банально.

– Ты голоден? – спросила она, выключая телевизор.

– Нет. Элоиза... мне надо тебе сказать... я... я встретил другую женщину там, в деревне, и я... я...

Он путался в словах. Элоиза, побледнев, смотрела на него застывшим взглядом.

– Она очень помогла мне, – поспешно добавил он. – Право же, только благодаря ей я пришел в себя. Прости меня... И за вчерашнюю ночь прости. Мне не следовало...

Элоиза медленно, не произнеся ни слова, опустилась в кресло.

– Я опять туда поеду. А ты, конечно, можешь жить здесь сколько захочешь... Ты же знаешь, мы с тобой всегда останемся друзьями...

«До чего глупо и нескладно, – думал Жиль. – Самый настоящий мещанский и жестокий разрыв. Но мне больше нечего ей сказать». Его охватило какое-то оцепенение.

– Ты ее любишь? – спросила Элоиза.

Она, казалось, не верила его словам.

– Да. По крайней мере думаю, что люблю. И она меня любит, – поспешно добавил он.

– Тогда почему же... почему вчера?..

Она даже не смотрела на него. Она не плакала, а пристально смотрела на экран телевизора, будто там демонстрировался некий фильм, видимый только ей.

– Я... наверное, я хотел тебя, – пробормотал Жиль. – Прости, мне следовало сразу все сказать.

– Да, – проговорила она. – Следовало.

Она замолчала. Молчание становилось невыносимым. Лучше бы уж она закричала, засыпала его вопросами, сделала бы что-нибудь ужасное – ему тогда стало бы легче, ему! Весь в испарине, он провел рукой по волосам. Но Элоиза по-прежнему молчала. Жиль встал, прошелся по комнате.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

Она подняла голову. Она плакала, и Жиль инстинктивно потянулся к ней, но она отстранилась, закрыв лицо руками.

– Уйди, – произнесла она, – прошу тебя, Жиль, сейчас же уйди... завтра я уеду. Нет, уйди, прошу тебя.

С бешено бьющимся сердцем он сбежал по лестнице, выскочил на улицу. Задыхаясь, прислонился к дереву, обхватил его руками. Ему было смертельно тоскливо и стыдно.

– Я рад, что назначили именно вас, – сказал Гарнье.

Они сидели в баре отеля «Королевский мост»; бар помещался в подвале, и электрическое освещение здесь и днем и ночью было одинаковое. Жиль ночевал в отеле, он был плохо выбрит, в несвежей рубашке и еще не оправился от мучивших его кошмаров. Как ни странно, но Гарнье, высокий и сильный, седой, с мягким взглядом серых глаз, казалось, чувствовал себя куда спокойнее, чем Жиль.

– Это... это место по праву принадлежит вам, – сказал Жиль. – И я не хочу его у вас отнимать.

– Вы тут ни при чем. Фермона не устраивает мой моральный облик – в этом все дело.

Гарнье рассмеялся, и Жиль покраснел.

– Видите ли, – мягко продолжал Гарнье, – все это не так уж серьезно. «Потеряно все, кроме чести...» Я ведь мог бы с успехом все отрицать. У них не было доказательств. Но, спасая свою репутацию, я потерял бы честь. Забавно, не правда ли?

– Что вы собираетесь делать? – спросил Жиль.

– Через полгода мальчика выпустят из колонии. Он уже будет совершеннолетним. И сам решит – видеться ему со мной или нет.

Жиль с восхищением посмотрел на Гарнье.

– Но если он не захочет, – сказал он, – вы потеряете все, ничего не получив взамен...

– Я никогда не жалел о том, что отдавал добровольно, – спокойно ответил Гарнье. – Дорого обходится лишь то, что крадешь, запомните это, мой милый... – И он рассмеялся. – Наверное, вам странно слышать высоконравственные рассуждения от такого порочного создания, как я. Но поверьте, в тот день, когда вы устыдитесь того, что любите, вы погибли... Погибли для самого себя. А теперь поговорим о работе.

Гарнье дал Жилю немало полезных советов, но тот почти его не слушал, он думал о том, что обокрал Элоизу; думал о том, что никогда не будет стыдиться Натали; думал о том, что будет любить ее с такою же нежностью и так же искренне, как Гарнье любил этого мальчика. Он все это ей скажет, непременно расскажет ей о Гарнье, ему ужасно хотелось ее увидеть. Через полчаса он будет в редакции, постарается побыстрее уладить денежные дела, пообедает с Жаном, поручит его заботам Элоизу, уложит чемодан и еще поспеет на пятичасовой поезд. А сейчас прямо из отеля позвонит в Лимож.

Голос Натали звучал ласково, весело, и он вдруг почувствовал себя по-настоящему счастливым.

– Я просто в отчаянии после вчерашнего разговора, – сразу же сказала она. – Но мне и правда было очень страшно, это нервы.

– Я понимаю, – сказал он. – Натали, а что ты скажешь, если я приеду сегодня вечером?

Наступила тишина.

– Сегодня вечером? – переспросила она. – Нет, Жиль, это слишком хорошо. А ты можешь?

– Да. Мне осточертел Париж. И мне не хватает тебя, – прибавил он, понизив голос. – Я поеду поездом. Встретишь меня во Вьерзоне?

– Боже мой! – растерянно произнесла она. – Мы ведь ужинаем у Кудерков! Что же теперь делать?

Неподдельное отчаяние, прозвучавшее в ее голосе, успокоило Жиля, и он очень бодро сказал:

– Доеду до Лиможа и возьму такси, а увидимся мы завтра. Можешь пообедать со мной? Завтра нет заседания Красного Креста?

– Ох, Жиль... – сказала она. – Жиль, подумать только: я увижу тебя завтра... Какое счастье... Я ужасно соскучилась.

– Завтра в двенадцать ты заедешь за мной к сестре. Хорошо? Можешь ее предупредить?

Он вдруг почувствовал себя непривычно собранным, мужественным, решительным. Он выбирался из того неизбывного хаоса, который назывался Парижем. Он снова жил.

– Я сейчас же отправлюсь к ней, – ответила Натали. – А завтра в полдень заеду за тобой. У тебя все хорошо?

– Были некоторые осложнения, даже довольно серьезные, но я... я все уладил, – решительно заключил Жиль.

«Уладил... Нечего сказать, – внезапно подумал он. – Согласился занять чужое место и заставил страдать женщину». Но он не мог бороться с тем пьянящим, непобедимым, жестоким ликованием, которое сопутствует счастью.

– До завтра, – сказала она, – я люблю тебя.

Он не успел сказать: «И я тебя тоже». Она уже повесила трубку.

Часть четвертая

Лимож

Глава 1

На этот раз поезд шел бесконечно долго. Сразу за вокзалом потянулись парижские предместья, которым заходящее летнее солнце придавало даже некоторую поэтичность. Потом, перед самой Луарой, показались первые луга, покрытые зеленой лоснистой травой и обрамленные непомерно длинными тенями деревьев; потом стала видна и серая лента Луары. Потом сделалось совсем темно, и Жиль, отвернувшись от окна, принялся разглядывать безмятежные лица своих попутчиков. Ему было хорошо в этом поезде, который неотвратимо приближал его к дому сестры и к Натали, приближал его к любви и покою, и ему казалось, что такого сочетания никогда еще не бывало в его жизни.

Он вышел в Лиможе в начале двенадцатого. Было темно, и он буквально замер от изумления, когда Натали вдруг кинулась ему на шею. Он отшвырнул чемодан и крепко обнял ее, не произнося ни слова, оглушенный счастьем. Они долго стояли так на перроне, прижавшись друг к другу, слегка покачиваясь, как на палубе корабля, и не обращая внимания на пристальные взгляды, которые они чувствовали на себе. Наконец Жиль откинул голову и посмотрел на нее: он никогда раньше не замечал, что у нее такие огромные, широко расставленные глаза.

– Как тебе удалось вырваться?

– Я сбежала, – ответила она. – Не могла больше. Этот ужин был каким-то кошмаром. За супом я думала, что сейчас ты проезжаешь Орлеан, а когда подали рыбу – что ты уже в Шатору, и мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание. Поцелуй меня, Жиль, и ты больше никуда не уедешь.

Он поцеловал Натали, вышел с нею на площадь, разыскал ее машину, бросил туда чемодан, бросился сам на сиденье и обнял ее.

– А ты еще больше похудел, – заметила она. – Меня-то хоть узнаешь?

– Я ведь только три дня здесь не был, – сказал он.

– После ужина там обычно играют в бридж. Я сказала, что неважно себя чувствую и хочу вернуться домой. Только-только успела к поезду – чуть не передавила весь Лимож.

Жиль поцеловал ее, чувствуя себя совершенно счастливым, без единой мысли в голове. Ему нечего было больше сказать, однако он помнил, что должен сообщить ей великую новость – что он любит ее, что наконец он сам понял это. Правда, сейчас это открытие уже не казалось ему столь важным, столь ошеломляющим, как в Париже. И тем не менее в знак верности тому Жилю, который умилялся самому себе и в состоянии умиления провел целый день в Париже, Жиль сделал над собой усилие и произнес проникновенным голосом, который показался ему смешным:

– Знаешь... Знаешь, Натали, я люблю тебя.

Она засмеялась.

– Надеюсь, – сказала она, не выказывая ни малейшего удивления, – не хватало только, чтобы ты не любил меня.

Жиль тоже засмеялся. Натали права, он круглый дурак. Есть слишком очевидные вещи, которые не нуждаются в словесном выражении. В первый день она сказала, что любит его, и потом спокойно ждала, когда и он ее полюбит. Бесспорно, Натали – сильная женщина; вернее, женщина, знающая, что ее слабости – такая сила, которой невозможно противостоять. Да, он испортил весь эффект своего признания и был очень доволен, что испортил.

– Почему ты ничего не рассказываешь? – спросила Натали.

– А мне нечего рассказывать, – ответил он. – Я в полном порядке. Всю дорогу любовался природой из окна вагона.

– Довольно скупое повествование...

– Поцелуй меня, – сказал он, – завтра я тебе все расскажу. Пойдем к реке. Ты будешь обедать со мной?

– Да, но мне пора возвращаться. Франсуа, наверное, уже дома. Не надо было мне приезжать, – тихо добавила она, – это ужасно – сейчас расставаться с тобой.

Они ехали по улицам Лиможа; Натали медленно вела машину, и в окно вливалась вечерняя прохлада. Жиль держал Натали за руку, он ни о чем не думал и лишь смутно ощущал, что это полное отсутствие мыслей и есть подлинное счастье. Потом он пересел в такси и в том же состоянии гипноза проехал еще тридцать километров, пока наконец не добрался до знакомого старого дома; там, разбудив Одилию и Флорана, он вдруг стряхнул с себя оцепенение и принялся рассказывать им о своей поездке, хотя супруги ничего не понимали спросонья, – рассказывал долго, путано и забавно обо всем, что он собирался сообщить Натали, думая о ней в вагоне.

Жиль лежал у самой воды, возле Натали; было жарко, оба щурились от закатных лучей солнца. Натали считала, что они с Жилем тут загорают, а он посмеивался над нею, утверждая, что по-настоящему загореть можно только на Средиземном море, а здесь они разве что чуть-чуть пожелтеют к самому концу лета. Но было так приятно лежать, расстегнув ворот рубашки и прижимаясь щекой к свежей траве. Все то, что он безумно любил раньше, – безжалостное солнце, раскаленные пляжи, обнаженные и зачастую слишком доступные тела – все это сейчас внушало ему отвращение. Теперь Жилю нужен был только вот этот мягкий пейзаж и эта сложная женщина. А она сердилась на него, он догадывался об этом. Рассказ о его пребывании в Париже вызвал у нее лишь два чувства: огромную жалость к Элоизе и неожиданный интерес к Гарнье. И полное равнодушие к переживаниям самого Жиля. Она не выказала ни капли, казалось бы, законной ревности по поводу ночи, проведенной с Элоизой, никак не оценила его негодования в отношении Фермона. Она нашла все это «огорчительным». И хотя Жиль своими признаниями действительно думал ее огорчить, он все же надеялся, что она утешит его, не станет осуждать. Меж тем она осуждала его, осуждала за слабость.

– Ну послушай, – раздраженно и в то же время лениво говорил он (ведь они весь день провели у него в комнате), – послушай, Натали, что, по-твоему, я должен был сделать? Остаться с Элоизой? Уйти из газеты?

– Не знаю. Я не люблю подобных ситуаций. А у меня создается впечатление, что ты так живешь всегда. На грани обмана. Не зная, прав ты или нет. Чувствуя себя немножко виноватым и упиваясь этим.

– Насквозь прогнил, да? – рассмеявшись, воскликнул Жиль.

– Очень возможно.

Она не смеялась. Он перевернулся на живот и обнял ее. От Натали пахло нагретой солнцем травой, и она смотрела на него пристально, широко раскрытыми, почти испуганными глазами. Но Жиль не видел выражения ее глаз, он видел лишь темные круги под ними – следы любви. Он улыбнулся, поцеловал эти круги и рассмеялся:

– А разве ты могла бы полюбить насквозь прогнившего человека?

– Любовь зла – тут не выбираешь.

– Странно, образованная женщина, и не боится говорить такие банальные фразы, – сказал он.

– Нет, очень боюсь, – тихо ответила Натали, – но в них почти всегда правда.

Жиль посмотрел на нее: она действительно боялась, и на мгновение ему тоже сделалось страшно. Каково им будет вместе? Что, если когда-нибудь она начнет презирать его? Что, если он действительно достоин презрения? Вдруг Натали не сможет больше его любить? Жиль зарылся головой в траву и вздохнул – нет ему ни отдыха, ни покоя. Вот он любит эту женщину, прямо сказал ей об этом, а она боится его.

– Если ты боишься, брось меня, – прошептал Жиль. И почувствовал, как ее щека, ее губы коснулись его затылка.

– Я бы не могла, – сказала Натали, – но даже если бы и могла, не бросила бы.

– Почему?

– У меня была безмятежная жизнь, меня лелеяли, оберегали, но жилось мне тоскливо, – спокойно сказала она. – Наверное, я должна была встретить кого-то вроде тебя.

– И эта встреча кажется тебе удачей или катастрофой?

– Сейчас – удачей, – ответила она.

Они неподвижно лежали в траве. Натали привалилась к нему и положила голову ему на спину, тонкая травинка щекотала его лоб; глубокий, похожий на оцепенение покой овладевал им. Звук собственного голоса почти удивил его:

– А что будем делать с Франсуа?

Она отодвинулась и легла навзничь. Жиль повернул голову, и теперь ему был виден профиль Натали; она спокойно смотрела на небо.

– Не знаю, – сказала она. – Мне надо от него уйти.

Жиль даже вздрогнул. Подсознательно он уже успел свыкнуться с этим призрачным, так мало стеснявшим их Франсуа. Жиль знал, что Натали не живет с мужем, она сказала ему об этом, и он верил ей, слишком хорошо зная ее прямоту. Но эта прямота влекла за собой немало последствий.

– Что же ты собираешься делать?

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Может быть, уеду с тобой и буду возле тебя. Пока ты меня любишь. А там – увидим...

Она права, она совершенно права: они любят друг друга, они должны быть вместе. Он зарабатывает вполне достаточно, чтобы обеспечить женщине безбедное существование. И к чему цепляться за какую-то свободу и одиночество? Да ну ко всем чертям и свободу, и одиночество: ведь именно эти две безрадостные вакханки и привели его к депрессии... А все-таки страшно. Протянув руку, Натали коснулась его волос.

– Не беспокойся, Жиль. До лета я не уйду от него. До конца лета. И я не уеду с тобой, пока ты сам меня об этом не попросишь.

Он вдруг разозлился и с вызовом посмотрел на нее. Разозлился оттого, что она прочла его мысли, и оттого, что они возникли у него.

– Да я и не думаю беспокоиться. Я хочу быть с тобой. Хочу, чтобы ты со мной уехала. Чтобы мы уехали немедленно. Сегодня же вечером ты с ним поговоришь, и завтра мы уедем.

«А куда? – тут же подумал он. – Куда? У меня в кармане всего три франка. Оставаться здесь после скандала, который неминуемо разразится, невозможно. Куда же нам деваться до сентября?»

Но Натали улыбалась, и эта улыбка вывела его из себя.

– Я хочу, чтобы ты уехала со мной.

Он почти кричал.

– Хорошо, уеду, – спокойно сказала она. – Но только если ты просишь меня, а не приказываешь. И не кричи так, ты даже покраснел. Разве нам здесь плохо? Куда ты хочешь уехать?

– Я не люблю ложных положений... – с гордым достоинством начал Жиль.

Но она так на него посмотрела, что он осекся и умолк. Однако Натали тотчас расхохоталась, он тоже засмеялся, снова привалился к ней, смешав ее волосы со своими, осыпал ее поцелуями.

– Ох, Натали, – шептал он. – Натали, как ты меня хорошо знаешь... Ох, я люблю тебя, люблю.

И она смеялась до слез в его объятиях, смеялась с сияющими глазами, не в силах остановиться.

Глава 2

Любопытно, как порой бывает удобно, когда гордиев узел разрубаешь не ты, а кто-то другой. С той минуты, как Натали решила уйти от мужа, его существование совершенно перестало беспокоить Жиля – Натали уходит от Франсуа из-за него, но он, Жиль, тут как будто ни при чем. В ту минуту, когда Натали облекла в слова свое решение и произнесла эти слова, выбор был сделан и оставалось лишь покориться судьбе. Жилю и в голову не приходило, что Натали может передумать, – как все прирожденные лгуны, он был до смешного доверчив. Более того, он вовсе не считал, что обкрадывает Франсуа, – ведь стонами восторга, наслаждением Натали слишком очевидно была обязана Жилю, ему одному, и никто, зная Натали, не мог бы надеяться добиться от нее того же. Он похищал у Франсуа Натали-человека, а не Натали-женщину и должен был признать, что Франсуа на протяжении многих лет уделял немало внимания этой не признающей канонов, бескомпромиссной Натали. И вот теперь Франсуа отдает ее Жилю – любовницу и вместе с тем мать, строгую и безрассудную, именно такую, какая и нужна Жилю. Разумеется, думать так было бессовестно, но счастливый человек – чаще всего человек бессовестный. А Жиль был счастлив.

Самыми прекрасными были послеполуденные летние часы, которые они проводили в его спальне, вернее, в уединенной комнате на чердаке, где раньше спала прислуга. Жиль открыл эту комнату и обосновался в ней. Туда можно было подняться черным ходом прямо со двора и таким образом щадить не столько целомудрие Натали, которая смеялась над условностями, сколько целомудрие Одилии, волнуемой некими принципами. Комната была просторная, почти пустая, пыльная, в ней стояли огромная кровать и кресло «под красное дерево», на которое Натали бросала свою одежду. Жиль поднимался туда около трех часов, закрывал ставни, ложился, брал книгу и ждал. Вскоре приходила Натали, мгновенно снимала с себя платье и бросалась к нему, точно дикарка, не произнося ни слова, а иногда, наоборот, раздевалась медленно, как бы нехотя, остроумно рассказывая ему о смертельно скучных званых обедах. Жиль не знал, что нравилось ему больше, но кончалось и то и другое в постели, а жара под раскаленной крышей была такая, что, разомкнув объятия, они едва дышали, мокрые, потные, изнеможенные, но так и не утолившие страсть. Жиль вытирал смятой простыней безжизненное тело Натали, она не противилась, лежала с закрытыми глазами, и он чувствовал, как под его рукой колотится ее сердце. Она медленно высвобождалась из плена наслаждения, как приходят в себя после долгого обморока, и он, гордый, довольный, посмеивался над ней. Наконец жизнь возвращалась к ней, и она уже слышала не только биение собственной крови, но уже могла поднять веки, тогда как за минуту до того даже слабый свет, проникавший сквозь ставни, слепил ее; она поворачивала голову к Жилю, который уже курил, и смотрела на него с какой-то испуганной благодарностью.

Они разговаривали. Мало-помалу он узнал о ней все. Она рассказала ему о своем детстве, которое прошло в Туре, о годах учения в Париже, о своем первом любовнике, о встрече с Франсуа, о браке с ним. Это была простая и в то же время непростая жизнь: простая, потому что в ней не было никаких из ряда вон выходящих событий, и непростая, потому что по внезапному молчанию, прерывавшему иногда рассказ Натали, по отдельным словам, интонациям голоса и самому складу фраз чувствовалось, что эта спокойная и в общем-то благополучная жизнь стала для нее почти невыносимой. Если Жиль говорил: «А ты радовалась, когда поехала в Париж защищать диплом?» – она отвечала: «Ты сошел с ума... ведь до этого я никогда не расставалась с братом». И он должен был сочетать в своем воображении классический образ юной провинциалки, ослепленной Парижем и окруженной поклонниками, с образом девочки, тоскующей о брате в далеком незнакомом городе. А если он спрашивал, какое впечатление произвел на нее Франсуа при первом знакомстве, она отвечала: «Я сразу же поняла, что он порядочный человек», – и больше Жиль не мог добиться от нее ни слова. Что касается любовников – кажется, их у нее было три до Франсуа и один после, – она спокойно признавалась, что испытывала с ними наслаждение. Однажды он задал дурацкий вопрос: «Такое же, как со мной?» – и получил в ответ: «Естественно», что окончательно вывело его из себя. И напрасно. Она никогда никого не любила так, как его, но наслаждение испытывала и с другими, так говорила она и не желала отпираться от своих слов. Искренность Натали временами подкупала, временами злила Жиля, но никакие его уловки, даже в минуты страсти, не могли заставить ее отступиться от своих утверждений. Она спокойно смотрела, как Жиль готовит ей очередную ловушку, как расставляет силки, а потом, смеясь, одним-единственным словом разрушала их. И он начинал смеяться вместе с нею. А ведь раньше он никогда не позволил бы смеяться над собой с женщинами. Из ложного мужского самолюбия он предавался этому приятному занятию только в обществе Жана или других мужчин. И то, что он наконец отбросил свое глупое тщеславие, еще больше привязывало его к Натали, хотя он и не отдавал себе в этом отчета.

Часам к шести они спускались на террасу, где Флоран и Одилия уже ждали их, расположившись в шезлонгах; Жиль и Натали пили с ними коктейль «порто-флип», говорили о погоде. Одилия уже не краснела по любому поводу, а Флоран даже пытался ухаживать за Натали, что ужасно забавляло Жиля. Вытаращив огромные голубые глаза, Флоран, рассыпаясь в любезностях, предлагал Натали свои отвратительные сигареты с золоченым мундштуком, уверяя, что во всем Лимузене только у него найдешь такие. Натали под насмешливым взглядом Жиля стоически курила их, пила «порто-флип», грустно говорила: «Ну, мне пора», – и все старались ее удержать. Дни стали очень длинными, жара спадала только к семи часам, и тени деревьев на террасе вытягивались еще больше. Иногда Жиль чувствовал себя персонажем комедии девятисотых годов: круглый столик на одной ножке, легкие напитки, болтун нотариус... Но вдруг Натали откидывала голову на спинку кресла, и он, прикрыв глаза, вдруг вспоминал, какой она была в его комнате, наверху. И если тут действительно разыгрывалась комедия, больше всего на свете он хотел, чтобы она была такой.

Глава 3

В то лето устраивалось много званых вечеров, но Жиль никуда не ездил. В обществе говорили, что он болен, страдает депрессией, ищет уединения, и это было удобно для всех, включая и Натали, как он полагал. Хотя она и утверждала, что готова уехать вместе с ним, но он не забывал, что стал любовником замужней женщины. А кто мог бы заподозрить эту даму с безукоризненной репутацией в том, что она способна проделывать ежедневно по шестьдесят километров в машине, чтобы очутиться в постели какого-то неврастеника? Когда же Одилия упрекала его в пренебрежении светскими обязанностями, он неизменно отвечал: «Оказаться лицом к лицу с Сильвенером?..» – и она краснела, готовая просить у него прощения. Нередко по вечерам, проводив взглядом исчезавший в конце аллеи маленький автомобиль, который уносил Флорана и Одилию на очередное празднество, Жиль оставался один в большом доме, брал книгу и, расположившись в гостиной, наслаждался покоем и тишиной. Иногда он поднимался на третий этаж, вытягивался на еще не убранной постели и, лежа с открытыми глазами, вдыхал запах Натали, запах любви. Летучие мыши прорезали в бесшумном полете темнеющую синеву неба; снизу, из сада, доносились монотонные жалобы лягушек, легкий благоуханный ветерок освежал комнату – мир и прохлада спускались туда, где еще недавно было накаленное поле любовной схватки. Жиль думал о Натали, даже не очень жалея, что ее нет рядом. Иногда он засыпал, так и не сняв своего старого свитера, и просыпался лишь от шуршания гравия под шинами автомобиля. Он спускался, помогал пьяненькому Флорану выбраться из машины, шел вместе с ним на кухню. «Как! – удивлялась Одилия. – Ты еще не спишь?» И в восторге, что нашелся слушатель, способный лучше, чем муж, оценить ее повествование, она принималась с энтузиазмом описывать, какой чудесный вечер устроили Кудерки, такой великолепный, что он сделал бы честь и герцогине Германтской. Царицей бала неизменно бывала Натали, которую в своих отчетах Одилия называла «мадам Сильвенер», хотя при ежедневных встречах звала ее просто по имени. Итак, на вечере мадам Сильвенер была в прелестном голубом платье, она довольно дерзко ответила заместителю прокурора. Ах, даже сам префект ни на шаг не отходил от мадам Сильвенер и так далее. Если бы Жиль не лежал каждый день рядом с этой мадам Сильвенер без всяких одеяний, он наверняка начал бы о ней мечтать, как школьник. Умиленно улыбаясь, он слушал щебетание Одилии, посмеивался над заместителем прокурора и пытался представить себе, какого оттенка было голубое платье Натали. Впрочем, в конце рассказа Одилия всегда – возможно, по доброте душевной – набрасывала прозрачную пелену грусти на лучезарный облик мадам Сильвенер, а Жиль принимал рассеянно-скромный вид, как будто бы все это его не касалось. Наконец Одилия, упоенная романтикой, укладывалась спать возле Флорана, который, упившись шампанским так же, как и она, мгновенно засыпал.

Прошло уже две недели с тех пор, как Жиль приехал из Парижа, а он еще нигде не бывал, если не считать утренних поездок с Одилией за покупками в соседний поселок. Его судьба словно остановилась: ему казалось, что отныне он всю жизнь будет нежиться на солнце, днем любить Натали, а вечерами мечтать. Мысль, что через два месяца он станет редактором международного отдела газеты, будет занят по горло и начнет в такой же мере беречь свое время, в какой сейчас его растрачивает, и что время это будет пролетать в сером круговороте Парижа, казалась ему просто нелепой. Впрочем, он даже не думал об этом, так как всегда очень легко относился к проектам на будущее. Проснувшись, он решал лишь самые простые вопросы: идти ему с Флораном удить рыбу или не идти, в каком настроении приедет Натали, будет она нежна или требовательна и сможет ли он сам починить обвисший ставень в их жаркой спальне. Иногда, читая газету, он принимался размышлять, что может толкнуть человека на то, чтобы разрезать своего ближнего на восемнадцать кусков, и делился своим недоумением с Одилией, которая от ужаса начинала пронзительно кричать, как павлин; а Флоран по своему обыкновению прибегал к мимике и жестам: постукивал себя пальцем по лбу или делал из галстука петлю-удавку и затягивал ее. Короче говоря, Жиль был счастлив – более того: он сознавал это и с мужской гордостью повторял это Натали на разные лады. «Подумай только, – говорил он, – подумай только: всего два месяца назад я был конченым человеком, а теперь я так счастлив...» Казалось, он сам не мог поверить своему счастью, и это смешило Натали; а когда он добавлял: «И все благодаря тебе», у нее быстро-быстро трепетали ресницы.

Наконец устроили у себя вечер и Сильвенеры. Каждый год, приблизительно в одно и то же время, Франсуа Сильвенер собирал в своем доме светское общество Лиможа и его окрестностей. Это был самый изысканный прием в летнем сезоне, и Одилия, презрев соображения морали, начала радостно готовиться к нему за десять дней. Это был единственный прием, ради которого Жиль решился пожертвовать своим одиночеством. Ему хотелось увидеть, как живет Натали. Хотелось увидеть ее в роли хозяйки дома, и он заранее забавлялся.

Франсуа Сильвенер занимал большой особняк восемнадцатого века, очевидно, всегда принадлежавший блюстителям правосудия. Дом стоял в самом центре Лиможа, окна выходили в великолепный сад, пожалуй, слишком ярко освещенный по случаю празднества. И пожалуй, слишком много тут цветов, подумал Жиль, поднимаясь по ступенькам, и слишком пахнет деньгами. Конечно, деньгами, добытыми честным путем, деньгами, полученными по наследству, но все-таки деньгами; тяжелая полированная мебель, старинные ковры, большие, чуть потускневшие зеркала и два краснолицых метрдотеля за стойкой буфета в явно стеснявших их белых перчатках – все говорило о богатом и благоустроенном доме. Однако Жиль, как журналист и парижанин, бывавший на приемах более блестящих, на умопомрачительных пирах, которые задавали нередко уже разорявшиеся прожигатели жизни, глядел вокруг с чувством некоторого превосходства. Он любил только деньги, которые бросают на ветер. В доме же Натали подавляла не роскошь, а ощущение прочного достатка. На верхней площадке лестницы стояли рядом Натали и Франсуа Сильвенер и принимали гостей – совсем как в романах девятисотых годов. Но когда Жиль поцеловал руку Натали, он прочел в ее взгляде такое желание понравиться ему, глаза ее так ясно говорили: «Все это для тебя», что ему вдруг стало стыдно за собственное высокомерие. В самых теплых выражениях он расхвалил ее прекрасный дом, пожал руку Сильвенеру и вошел в большую гостиную.

Комнату уже заполняла толпа восторженно настроенных гостей; Жилю пришлось выдержать какие-то разговоры и выслушать какие-то комплименты по поводу его здорового вида, прежде чем ему удалось улизнуть в комнату, которая, очевидно, служила библиотекой. Он попытался представить себе, как Натали сидит тут в кресле у камина напротив своего мужа, но это оказалось невозможным. Он мог представить себе Натали только раскинувшейся на кровати в жаркой мансарде или лежащей в траве. Немного передохнув в библиотеке, он направился на балкон и тут на кого-то натолкнулся. Перед ним был тот, кого он после рассказа Натали об ее детстве называл про себя «братиком». Они встречались в Лиможе один-единственный раз, но Пьер Лакур сразу протянул ему руку. «Братик» был высоченного роста, с мужественным, как отметил про себя Жиль, и очень красивым лицом. Жиль улыбнулся, вспомнив, как он приревновал к нему Натали на балу у Касиньяков.

– Мы уже отчаялись вас увидеть, – проговорил Лакур. – Вы совсем не появляетесь в обществе. Я везде вижу вашу сестру, а вас – никогда.

– Я действительно не очень люблю бывать в обществе, – сказал Жиль.

– Вам, наверно, скучно на наших провинциальных праздниках?

Голос Лакура звучал довольно агрессивно, но Жилю захотелось расположить его к себе:

– Ну что вы! Просто я очень устал в Париже и приехал сюда отдохнуть.