Текст книги "Когда приближается гроза"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

– Я не возражаю, чтобы он остался в салоне, – продолжил де Шуазе, и его рябое лицо и рот исказила гримаса злобы. – Но пусть разносит кушанья или натирает паркет. Я не желаю видеть, как он танцует у меня перед глазами, не важно, с кем из дам. Не исключено, что их предки были обезглавлены кем-нибудь из его семьи. У вас нет памяти, д’Орти. Надо быть безумцем, чтобы приглашать к себе мужиков после того, что они сделали с нашими предками…

Жильдас, который то бледнел, то краснел, то снова бледнел, слушая слова де Шуазе, шагнул вперед и произнес ясным голосом:

– Да, я косил хлеба, месье Ничтожество ^[10], и с удовольствием сражусь с вами на косах, на саблях, на чем пожелаете, и в угодное вам время.

– Я бьюсь только с людьми моего круга, – начал было де Шуазе, но тут Жильдас так громко свистнул, что маркиз отскочил.

Его брат Норбер, в насмешку прозванный «малыш Шуазе» за огромный рост и толстое брюхо, которым он обзавелся в двадцать лет, глупый увалень, полная противоположность подвижному умом и телом Анри, набросился на Жильдаса. Спустя несколько секунд в потасовке участвовали трое, потом уже четверо, потому что я крепко поддал ногой брату обидчика. Какая-то женщина резко вскрикнула и упала в обморок или сделала вид, что упала. Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, что это была Артемиза. Общество сразу успокоилось, точнее, всеобщее возбуждение стало осмысленным.

Д’Орти сновал между мной и Норбером де Шуазе, Жильдасом и маркизом Анри, и не прошло и пяти минут, как было решено, что нынче на рассвете мы будем драться на шпагах или на пистолетах. Оскорбление признали обоюдным, а выбор оружия предоставили нашим противникам. Вот тут я пожалел, что шпагой разве что гонял крыс в амбаре, а пистолетом владел не лучше, чем дамским веером. Скрипки снова заиграли, и все пустились в пляс, преувеличенно громко смеясь и перешептываясь. А для меня бал был кончен, и оставалось только ждать утра, а там – будь что будет.

* * *

Выжидая, д’Орти был прав: его бал считался лучшим в сезоне, лучшим в этом веке, и наверняка найдутся те, кто еще долго будет о нем говорить, и слухи, возможно, дойдут до столицы. Пробило половину второго. Я причислил дуэль ко всем прочим своим чудачествам и вальсировал с Артемизой. Она пребывала в высшей стадии возбуждения и прижималась к моему бедному телу, попавшему под угрозу, с горячностью, которая взволновала бы меня лет десять тому назад, а теперь оставила равнодушным.

Анри де Шуазе делил свое время между Парижем и Коньяком, где у него было поместье. Потерпев в Париже ряд фиаско со знаменитыми дамами, он, вернувшись в провинцию, в своих рассказах обращал свои поражения в подвиги. Прибавим к этому, что он не только обладал желчным характером, но и страдал болезнью, при которой его нервное и умственное равновесие сохранялось лишь в периоды кратких ремиссий. Исполнив то, что он почитал своим долгом, и возомнив себя героем вечера и героем всей присутствующей знати, он в ближайший час сделал все, чтобы прослыть забавным фанфароном. Его хриплый смех и грубый голос слышались во всех уголках салона д’Орти, хотя помещение было огромным. И если он вдруг замолкал, мне становилось тревожно. Я и вправду забеспокоился, не услышав завываний этого глупого животного, этого вьючного осла, которому по чистой нелепости меня предназначили в жертву. Меня, бедного провинциального нотариуса, без капли голубой крови в жилах, без дара хладнокровия. А потом я вдруг увидел Шуазе с какой-то незнакомкой. В зале оставалось еще человек двадцать гостей, не снявших маски, и дама, с которой танцевал Шуазе, была одной из них. Сквозь темную вуаль своих невеселых мыслей я успел заметить, что женщина, одетая в черное с золотом платье, танцует превосходно. Жильдас и Флора стояли поодаль и о чем-то тихо и возбужденно разговаривали. У Флоры даже губы побелели, и она смотрела на Жильдаса, жадно впитывая его лицо, его тело, его руки взглядом истинно любящей женщины, у которой хотят отнять возлюбленного с помощью шпаги или выстрела – не важно. Я за Жильдаса не беспокоился, зная, что после двух лет обучения в Париже он стал прекрасным фехтовальщиком и метким стрелком. Должен сознаться, что дрожал я только за собственную шкуру.

Анри де Шуазе был очарован своей партнершей. И не он один, потому что едва закончилась полька, как к ней устремились сразу три кавалера, толкая друг друга на ходу и даже не извиняясь. Один из них был д’Орти, первым снявший маску, как и подобает примерному хозяину. Но если раньше он обходил свои владения с довольным и простодушным видом, то теперь был мрачен и бледен, как привидение. За ним спешил второй претендент, сам Оноре, наш префект, который предпочел не снимать маску, настолько грустное зрелище являло собой его перекошенное лицо. Третий же, не кто иной, как Жильдас, быстро пересек зал и подоспел вместе с д’Орти. Незнакомка была на диво хороша: из-под роскошной, сверкающей камнями диадемы выбивались черные волосы; тревожно сверкало гагатовыми блестками легкое черное платье, под тюлем и шелком которого угадывалось стройное и сильное тело; маска открывала пухлые губы жестко очерченного рта. Посадка головы, форма рук, низкий грудной смех и блеск глаз в прорезях маски – все это наповал сразило бы обыкновенного человека, а меня просто напугало. Дело в том, что, когда она повернула ко мне голову, я вдруг узнал Марту и бессознательно тоже шагнул к ней. Д’Орти представил ей меня как своего лучшего друга Ломона, а ее мне, чтобы представление было обоюдным, как герцогиню де Мужье. Я заметил, что намеренно подошел к ней поближе, как подходят к опасному тигру, посаженному в клетку.

Марта, «герцогиня де Мужье», служанка Флоры, любовница Жильдаса и шлюшка всей дворни, удостоила своим выбором меня. Она положила мне на плечи руки в перчатках с такой грацией, что и я, и другие претенденты застыли от изумления. Я увидел, как Анри де Шуазе подался вперед, готовый на все, но, видимо, вспомнив, что утром и так получит мою голову, решил, что не стоит. Все трое, стоявшие заслоном между Мартой и танцевальным помостом, сделали шаг назад, чтобы дать нам пройти, и в этом отступлении, привлекшем всеобщее внимание, было что-то торжественно-напыщенное, странная смесь гнева и разочарования. Поначалу я танцевал молча, впав в какой-то ступор, но помимо воли меня волновала близость этого тела, сотворенного из железа, шелка и плоти, более чувственной, чем у других женщин.

– Ну и?.. – вопросительно сказала она. – Ну и?..

– Только вас здесь не хватало, – ответил я, и она расхохоталась.

Она залилась таким веселым, по-детски заразительным смехом, какого я никогда не слышал. Этот смех был квинтэссенцией смеха, как тот ночной крик был квинтэссенцией любовного наслаждения. Меня тоже разобрал неудержимый смех, и мы оба буквально выпали в соседний салон и повалились в кресла. Даже теперь я не понимаю, что на меня нашло. Над чем мы так весело хохотали: над собой, над нашей жизнью? Был ли то смех от отчаяния или просто от нервного напряжения? А может, я произнес злополучную фразу: «Только вас здесь не хватало», – с убедительностью недооцененного комика…

Пробило два часа, и всем нам пришло время снять маски. Для меня это была обязанность не из приятных, ибо мое лицо, и без того разбитое, опухло от слез, огорчений и беспричинного смеха. А Марте просто придется исчезнуть. Я вдруг представил себе физиономию де Шуазе, когда тот узнает, что прижимал к сердцу горничную, и снова покатился со смеху. Я разъяснил Марте, с чего это я опять хохочу, и она с удовольствием ко мне присоединилась. Мимо проходила Флора и, увидев нас, улыбнулась. А Жильдас, которого она держала за руку, обернулся, и нам открылось лицо, какое бывает у человека под пыткой: измученное и мертвенно-бледное, надменное и подозрительное, разочарованное и лживое. Вспышку веселья быстро погасило воспоминание о том, что меня ждет утром. Марта стала допытываться, отчего у меня так вытянулось лицо, и я понял, что герцогиня-самозванка ни с кем здесь не знакома и о происшествии ничего не знает.

– Чтобы все устроилось, я наутро позволю себя убить… – пробормотал я, заканчивая рассказ об инциденте. – Я умею обращаться с карандашом, конем и пером, но со шпагой дела не имел. Что же до пистолета, то, по-моему, однажды подстрелил дрозда, целясь в кабана.

Мне почему-то было весело и хорошо рядом с этой горничной, претендующей на статус роковой женщины. Отвага, с которой она появилась на балу, назвавшись герцогиней, и то, как она отшивала местных власть имущих, говорили скорее о мужестве, чем о наглости. Должен сознаться, что испытывал смутное восхищение этой потаскушкой, которую делили два лакея, префект, мелкий дворянин и поэт-крестьянин. Видимо, это читалось в моем взгляде, потому что ее серые глаза под маской блеснули, когда она отвечала на мою непроизнесенную фразу.

– Вы мне тоже ужасно нравитесь, Ломон. Мне всегда нравились высокие, сильные и грубые мужчины, сентиментальные и неловкие нотариусы богачей. Они, как правило, не враги беднякам. Вы, похоже, не такой злой, как остальные, и не такой самодовольный. Может, вас красит недворянское происхождение.

– Может, и красит. Потому я и умру завтра, как подобает принцу, – ответил я, смеясь.

– А кто ваш противник? Толстяк Норбер? Этот хорошо целится. Он импотент. Обычно такие бывают жестокими. Они бессильны в одном, так наверстывают в другом. Ясное дело, эта свинья выберет пистолет.

– Импотент? – вырвалось у меня, и тут же мне стало стыдно от неуместного любопытства.

Я поднялся, внезапно отдав себе отчет, что вот так сидеть с ней и болтать означает принимать участие в лживой комедии, которая может обернуться трагедией для Флоры. Увидев, что я собираюсь уйти, она улыбнулась:

– Норбер умрет раньше вас.

Можно подумать, она пообещала мне шоколадное пирожное после воскресной мессы.

Я вернулся в бальный зал и заметил, что, вместо того чтобы испортить приглашенным настроение, недавний инцидент всех только развеселил. Д’Орти, несомненно, был хорошим хозяином дома: у него звучала прекрасная музыка, водились хмельные вина, изысканные кушанья и прелестные незнакомки и, наконец, была такая тема для разговоров, которая заслуживала просто салюта. Все только и говорили что о дуэли. Некоторые из мужчин одобряли Шуазе, некоторые Жильдаса, причем последних единодушно поддерживали дамы. Что до меня, то я не без удовольствия отметил, что обо мне уже скорбят. Все мои клиенты молча, с повлажневшими глазами, пожимали мне руку и смущенно бормотали о моих талантах нотариуса. Были, правда, и такие, кто цинично спрашивал, в каком состоянии их дела на бирже, и я не без радости констатировал: случись что со мной, неприятностей им не избежать. Маркиз Дуаллак совершенно открыто сожалел о луге, который я не успел для него приобрести. Я ему ответил, что дело пока не сдвинулось, но я дам ему ход послезавтра. Он пессимистически покачал головой, и мне пришлось объяснить, что он сильно ошибается, если думает, будто я тотчас вскочу на коня и помчусь покупать ему лужок. Я не собираюсь ради нескольких арпанов ^[11]земли проводить бессонную ночь перед дуэлью. По правде говоря, в этот день я потерял клиента.

Д’Орти, наоборот, повел себя достойно. Он очень сокрушался по поводу моих навыков фехтовальщика и стрелка, после чего отправился к Шуазе-младшему и вернулся подавленный. Этот молодой человек, прекрасный стрелок, выбрал пистолеты. По причине своей чудовищной глупости он, конечно, не станет сохранять жизнь человеку, который просто неспособен причинить ему зло. Незадолго до него приходил Жильдас и предложил взять на себя моего противника и драться с обоими братьями по очереди, если не придет отказ от обоих. Всем хотелось полюбоваться, как прольется моя невинная кровь, ведь ее, по причине отсутствия в ней голубизны, пролить будет не жалко. Д’Орти был очень огорчен, я тоже. Причем перспектива меня гораздо более огорчала, чем пугала. Сказать по правде, мысль, что я могу нелепо погибнуть от руки человека, с которым едва знаком, за обожаемую женщину, к которой ни разу не прикоснулся, казалась мне такой абсурдной, что я не чувствовал ничего, кроме смутного отвращения и отчаянной усталости. Общество же приняло это за героизм. Я ожидал, что мое безрассудство станут хвалить так же горячо, как все десять лет хвалили мое благоразумие и рассудительность. Артемиза даже упала без чувств в мои объятия, орошая театральными слезами манишку и оплакивая нашу несостоявшуюся любовь, которую сама загубила.

Несколько самых приветливых в Шаранте дам, сраженные нашим объятием и моей распущенностью, отвели меня в сторонку и принялись уверять в своих нежных чувствах и в том, что никогда меня не забудут. Видимо, начиная с послезавтра мне гарантировано почетное место в их сердцах. Так призрак покидает комнату и начинает бродить по лестницам и коридорам, и они тоже становятся призрачными. Я знал, что Флора и Жильдас меня ждут, но видеть их у меня уже не было сил. Я отправился в постель, вытянулся и решил заснуть, ни о чем не думая, провалиться в бессознательное состояние. Обычно это с легкостью получалось у моих подружек. Последнее, что я увидел, прежде чем туда провалиться, была вальсирующая Марта, которая сеяла раздоры среди своих воздыхателей.

* * *

Я пришел в себя, когда уже стоял в белой полурасстегнутой рубашке на другом конце поля, напротив Норбера де Шуазе, под дулом нацеленного на меня пистолета. Я всегда очень тяжело просыпался и, прежде чем приступить к работе или показаться кому-нибудь на глаза, по утрам всегда около часа разминал свое бескостное тело в пространстве между кабинетом и туалетной комнатой. Привычная ситуация повторилась в то свежее белесое утро, и я, несмотря на драматизм своего положения, дрожал и не понимал, зачем я здесь. Я был один, друзья меня покинули. Сознание внезапно прояснилось только в последнюю минуту. Я открыл глаза и увидел поле, бледно-голубое небо, траву под ветром, холмистую равнину. Это были моя земля, мое небо и моя рука. И в ней зажат какой-то незнакомый тяжелый и холодный предмет: заряженный пистолет, который своим весом и прикосновением внушал мне ужас. Нам с Норбером выпало биться первыми, и в отдалении я увидел Жильдаса, тоже в белой рубашке, уставившегося в землю. Мне показалось, что в дверном проеме мелькнуло опухшее от слез лицо Флоры. «Ведь эта собака сейчас меня застрелит!» – подумал я вдруг. И все мои мускулы напряглись, больше от гнева, чем от страха.

– Господа, вы готовы? – послышался чей-то незнакомый голос.

В нескольких шагах от нас стоял холеный, прекрасно одетый человек в жилете и цилиндре. Напрасно он там встал, потому что, целясь в Шуазе, я мог по ошибке снести голову любому из свидетелей. Я покосился на незнакомца, спешившего полюбоваться на мой труп, потом посмотрел в другую сторону и заметил за изгородью что-то красное, кусочек красной ткани в просвете между ветвями самшита справа от Норбера. Я решил, что какой-нибудь паренек с фермы пришел поглядеть, как эти скоты-хозяева будут убивать друг друга. Но мальчик поднял что-то, зажатое в правой руке, и первые дневные лучи хлынули вниз, словно солнце только и ждало этого момента, чтобы выйти из облаков и помочь пистолету найти свою жертву.

– Итак, господа, на счет «три» вы стреляете. Считаю…

И Норбер де Шуазе, широко расставив ноги и вытянув руку, начал в меня целиться. Его толстое тело, повинуясь порыву и страстному желанию меня убить, на миг стало грациозным. Чтобы не казаться смешным и не стоять с опущенными руками, я тоже поднял пистолет и начал целиться. «Два!» – раздался голос. И тут я обнаружил, что мой палец лежит не на курке, а на спусковой скобе. Я быстро переставил его куда положено и ощутил под ним податливый курок. От страха я отдернул палец, внезапно поняв, что никогда не смогу убить человека, даже если это будет необходимо. И тут я услышал слева какой-то странный звук: то ли свист, то ли мяуканье. Он шел со стороны красного лоскутка и был слышен только мне и Норберу. Мяукающий голос тихо прошептал: «Норбер… Норбер», и тон его показался мне знакомым, но взволновал меня меньше, чем моего противника. Норбер же, расслабив мускулы своего огромного тела и сразу позабыв обо мне, с птичьим проворством повернул голову в ту сторону, откуда доносился голос, и его грубое лицо озарилось восторженной, удивленной и счастливой улыбкой. Тут раздался счет «три!» – и я выстрелил, зажмурившись, наобум, просто так, чтобы что-то сделать перед смертью. Когда я открыл глаза, в висках стучало, сердце выпрыгивало из груди, так же как и содержимое желудка. Норбер де Шуази лежал распростертый на земле, и, подойдя на несколько шагов, я увидел, что моя пуля прошла ему точно между глаз, как и подобало в приличной дуэли. Красного лоскутка за кустом больше не было видно, зато что-то красное лежало на траве.

На меня глядели с удивлением, даже с восхищением, что только усилило тошноту и вынудило меня отойти в сторонку и оставить под деревом свой скромный завтрак. Марта сдержала обещание.

Семейство Шуазе принадлежало к старинной знати и отличалось, помимо диких нравов, чрезвычайным единством. Анри, старший из братьев, так весело толкнувший младшего на преступление, был сражен наповал, поняв, что послал его на смерть. Он упал на тело брата и, плача, начал так душераздирающе звать его, что у меня на глаза навернулись слезы. Я даже рванулся его утешать, но чей-то строгий голос указал на неуместность моего порыва. Жильдас был бледен и бросал на меня растерянные, удивленные и встревоженные взгляды. Бедный парень явно готовился мстить за меня, но уж никак не слушать причитания над моей жертвой. Анри Шуазе наконец успокоился, взял свой пистолет и, не глядя на Жильдаса, всадил ему пулю в руку, тут же получив ответную в бедро. От боли Шуазе завертелся волчком и упал. Жуткое зрелище. Анри заполз на тело брата, не давая поднять его и унести, и все звал его, словно вынеся за скобки дуэль с Жильдасом как бесполезную и ненужную. Меня била дрожь, всех нас била дрожь. Светло-зеленый луг, два сплетенных в страшном объятии человека в белых, забрызганных кровью рубашках, два брата, из которых теперь только один сможет оплакать другого… Анри без конца повторял имя Норбера, не обращая внимания на свою раздробленную ногу, из которой торчала кость. Жалко было смотреть на эту кровь, на белизну, на человеческие существа, запнувшиеся о свой апломб и об идиотскую идею благородного происхождения, ложной чести и гордости. Наблюдавшие тоже это почувствовали. Тот, кто командовал дуэлью, бросил оземь свою шляпу и заявил, что в последний раз берется руководить «этим жанром комедии». На фоне отливавшего золотом неба в своем рединготе он выглядел нелепо и смешно.

Было уже восемь часов. Весь этот варварский гротеск занял у нас ровно час с четвертью. Я впервые в жизни почувствовал гордость, что я не аристократ и не обязан следовать их дурацким и кровавым законам. Чуть позже я сидел в апартаментах Жильдаса и Флоры, которая хлопотала возле своего раненого. Глаза ее покраснели после бессонной ночи, она разрывалась между пережитым ужасом и испытанным облегчением, беспокойством за Жильдаса и радостью, что ему попали в руку, а не в голову. Она порывисто меня обняла, не замечая удивления остальных обитателей замка, которые еще вчера смотрели на меня как на призрак, а нынче, увидев меня живым, наверное, решили, что я воскрес.

– Господи! Какое облегчение видеть вас обоих живыми… – нервно рассмеялась Флора, отведя меня в сторонку. – Что за ужасная ночь! Куда вы делись, когда мы снова пошли танцевать? Ведь этот ребенок… – она указала на распростертого на постели Жильдаса, – этот ребенок пожелал вернуться. Это в ночь перед дуэлью, представляете? – И она рассмеялась, как мать смеется над проделками своего сорванца: – Уверяю вас. Правда, Жильдас?

Жильдас закрыл глаза, не повернув головы.

– Он даже танцевал с той прекрасной незнакомкой, герцогиней де Мужье, о которой я раньше ничего не слышала.

– Несомненно, это д’Орти нарядил одну из своих девок в бальное платье, – сказал ворвавшийся в комнату Дуаллак, которому явно не терпелось обсудить свой лужок. – Это вполне в характере нашего хозяина!

– Уверена, что нет, – отозвалась Флора с тем инстинктивным великодушием, проявлявшемся у нее, даже когда она ревновала. – Уверена, что нет. В той женщине не было ничего вульгарного, хотя она и вела себя с мужчинами неосмотрительно. Было бы очень любопытно с ней познакомиться.

– Она уехала незадолго до рассвета, мадам, – прозвучал глухой, бесцветный голос.

Я как раз помогал врачу перевязывать Жильдаса. Обернувшись, я узнал Марту. Она была в привычной черной блузе, с гладко причесанными волосами и вид имела суровый. Я глядел на нее с удивлением, благодарностью, испугом и не знаю, как еще, но она не подняла глаз.

– Ваша незнакомка уехала, когда вернулись остальные, – сказала Флора, улыбнувшись Марте. – Деревенский бал, наверное, тоже был неплох, потому что некоторые вернулись далеко не сразу, – заметила она и, обратившись к Марте, добавила: – Да вы бы и не были нужны. Я все равно всю ночь и все утро провела в этом платье, которое буду теперь ненавидеть всю жизнь.

И она указала на синее тюлевое платье, все закапанное слезами.

Марта снова ничего не ответила, и Флора обернулась ко мне:

– Ей очень идет красный цвет. Я ей вчера одолжила свою индийскую шаль, чтобы она пользовалась успехом у деревенских кавалеров.

Она обернулась, так как в комнату с мрачным видом вошел д’Орти, которому, похоже, не стало легче оттого, что его нотариус и его друг Жильдас остались в живых.

– У нас есть повод для беспокойства, – заявил он. – Речь идет о смерти человека. Надо продумать версию и ее придерживаться. Надеюсь, вам известно, что дуэли запрещены. Как аристократам, так и всем остальным. У Шуазе дядюшка заседает в палате пэров.

– Но в конце концов, чтобы создавать версии, у нас есть Оноре, – запротестовал я. – Он же префект, черт возьми! Его чистосердечие ни у кого не вызовет сомнений. И Шуазе не тот человек, чтобы жаловаться на дуэль, которую сам затеял.

– Шуазе ни на что не жалуется, кроме смерти своего брата, – заметил д’Орти. – В связи с этим, Ломон, он велел передать вам, что видел, как вы закрыли глаза перед выстрелом, и он на вас не в обиде. Пулю его брата обнаружили в стволе дерева. Должно быть, он выстрелил, уже падая. И вы не стреляли раньше команды. Нет, Шуазе ничего не скажет или скажет то, что нужно. А вот Оноре больше ничего не скажет. Наш префект утром повесился на гумне. Там его и нашли.

Наступило такое глубокое и бесконечное молчание, что мне даже стало легче, когда Флора, тихо вскрикнув, пошатнулась и упала без чувств. Жильдас сел на постели, д’Орти принялся разъяснять обстоятельства дела, а комната понемногу начала заполняться людьми. Все говорили разное: кто-то утверждал, что видел Оноре очень поздно вечером, а кто-то даже видел, как он танцевал вальс с этой соблазнительной незнакомкой. Я вышел из комнаты и сделал Марте знак следовать за мной. Она вышла следом, с видом примерной и послушной горничной, но серые глаза в тени коридора горели дьявольским огнем.

– Ну что, мэтр Ломон, – сказала она своим низким голосом, – вы довольны, что остались живы?

– Да, – нехотя ответил я. – Благодарю тебя. Но ответь мне только на один вопрос. Когда я посмотрел на мертвого Норбера де Шуази, он улыбался. Он умер счастливым. Не ты ли мне сказала, что он импотент?

Мне было стыдно задавать такие вопросы в подобных обстоятельствах, стыдно, что я не подумал об Артемизе и Оноре, о мертвых и о живых, но этот вопрос не давал мне покоя с самого утра.

– Ну, – сказал я, – так был он импотентом или нет?

Марта внимательно на меня посмотрела и охотно ответила с услужливой улыбкой:

– Был, с самого детства.

– Но тогда… Но тогда почему он за тобой увивался?

– Почему? Да потому что со мной он импотентом не был, – заявила она скорее с гордостью, чем с сожалением.

* * *

По целой тысяче соображений, которые я опускаю, поскольку чувствую себя совсем измученным старостью, страданием и угрызениями совести из-за того, что был замешан в этой мрачной истории, так вот, по целой тысяче соображений брак Флоры и Жильдаса было решено заключить как можно скорее. Оноре похоронили. Артемиза утешилась очень легко и быстро. А потом состоялось венчание в Буттевильском храме. В первом браке Флора была протестанткой, Жильдас считал себя не то атеистом, не то католиком, не то вообще никем, как это бывает у крестьян. Я был свидетелем. Церемония подошла к фразе, которую священник в наших краях обычно произносит на весь храм. Эта фраза и сейчас звенит у меня в ушах:

– Есть ли у кого-нибудь возражения против брака этого мужчины с этой женщиной? Кто-нибудь…

Дальше я текста обряда не помню, зато отлично помню, как из задних рядов зрителей выступила Марта и сказала:

– У меня.

От ее голоса у меня кровь застыла в жилах, Жильдас побледнел до синевы, а зрители замерли в изумлении. Помню, как в наступившей жуткой тишине она подошла вплотную к священнику, встала прямо против Флоры и Жильдаса и положила Жильдасу на грудь загорелую, натруженную руку. На миг опершись на него, она произнесла громким голосом, который было слышно за три лье:

– Я тоже повенчана с этим человеком, месяц назад, в Бордо. Но я оставляю его своей хозяйке, поскольку я хорошая служанка. Да и потом, мне в тысячу раз милее кучер месье Дуаллака, который ждет меня на улице.

Тишина сгустилась. Жильдас закрыл лицо руками, Флора так и осталась стоять с полуоткрытым ртом, не в силах пошевелиться от изумления и отчаяния. И в этой тяжкой тишине Марта продолжила:

– Мадам графиня, оставляю вам также все мое жалованье.

И удалилась царственной походкой. Впечатление было незабываемым, ибо ее поступь, выражение лица, да и сам демарш не оставляли сомнений в том, что экстравагантная декларация была чистой правдой.

Известно вам или нет, что случилось потом, какая разница… Даже если я и единственный, кто об этом помнит. Я пишу быстро, чтобы поскорее проскочить дальше и не воскрешать в памяти полные отчаяния часы, что я провел той кошмарной грозовой осенью, когда человеческое безумство соединилось с безумством природы. Итак, завершаю мою историю как можно быстрее.

На следующий день Жильдас покончил с собой, а через какое-то время Флора сошла с ума. Учитывая ее происхождение и высокое положение, ее не поместили в лечебницу, а отдали на попечение монахиням из монастыря в Бордо. Там она и умерла два года спустя. В первый раз, когда я смог ее навестить, она меня не узнала, да и я еле узнал ее.

Судьба еще раз свела меня с Мартой. После двух лет, проведенных в монастыре, Флора де Маржелас умерла в состоянии буйного помешательства и оставила все свое имущество Жильдасу, которого продолжала считать живым. Поскольку Жильдас покончил с собой, то имущество перешло к Марте, его жене. Ей же завещали свое состояние Оноре д’Обек и шевалье д’Орти, незадолго до этого скончавшийся от пневмонии. По этому случаю мне надлежало найти наследницу, которая стала очень богатой женщиной. Я шел по ее следу в высшем обществе и повсюду находил оставленные ею дымящиеся развалины. Любопытная это была наследница: где бы ей ни доставалось крупное состояние, она все раздавала бедным. Она все разрушала и ничего себе не брала.

После четырех лет поисков я нагнал ее в Париже, куда она приехала в канун восстания Общества времен года ^[12]с его перестрелками. Я нашел ее на баррикаде в Сент-Антуанском предместье с пулей в сердце. Она улыбалась, и я никогда не видел на ее лице такой нежной улыбки. Погибла за революцию, которой мы все так боялись. А может, она и была этой самой революцией?..

notes

Примечания

1

Здесь имеет место игра слов: и в фамилию дамы, Aubec, и в ее прозвище, Bec Haute, входит слово «bec», которое означает «клюв». «Bec Haute» – буквально: «нос кверху», то есть гордячка, задавака. (Здесь и далее прим. перев.)

2

«Добродетель или зло» (лат.).

3

Виски– двухколесный экипаж. ( Прим. ред.)

4

Альфред де Мюссе(1810–1857) – французский поэт, драматург и прозаик, представитель позднего романтизма.

5

Жорж Санд(1804–1876) – псевдоним французской писательницы Авроры Дюдеван (полное имя Амандина Аврора Люсиль).

6

Габриэль Жюль Жанен(1804–1874) – французский писатель, критик и журналист, член Парижской Академии.

7

Рутьеры– наемная пехота во времена Крестовых походов, которая набиралась из всяческого сброда.

8

«Журналь де деба»(Journal des Debats) – одна из ведущих официозных парижских газет, широко освещавших культурные события.

9

Видимо, речь идет о поэме английского поэта-романтика Роберта Саути «Мэдок».

10

Здесь автор пользуется выражением Jean-Foutre, которое проще всего было бы перевести как Иван-дурак. Но у русскоязычного читателя Иван-дурак никак не вяжется ни с заносчивостью, ни со снобизмом. Поэтому, наверное, точнее будет «месье Ничтожество».

11

Арпан – старинная французская мера земли, около 20 аров.

12

Речь идет о крупном антироялистском восстании в Париже в 1839 году, которое возглавило тайное Общество времен года.