Текст книги "Бумажный домик"

Автор книги: Франсуаза Малле-Жорис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Девушки Даниэля

Иногда Даниэль приводит домой своих девушек. Они слушают музыку, обедают, смотрят с нами телевизор, со временем они появляются все реже и реже и наконец совсем исчезают. Мы скучаем по ним. При первом появлении мы всегда надеемся на что-то серьезное. Где ее встретил Даниэль? Играет ли она на каком-нибудь инструменте? Поет ли? Любит ли детей? Увидав белокурую головку в полуоткрытую дверь, Полина кричит:

– Так ты наконец обручился, Даниэль?

Даниэль считает, что столь сердечный прием имеет свои положительные и отрицательные стороны. Ведь когда мы с таким пылом принимаем его увлечения, нам бывает трудно быстро остыть. Мы оплакали двух Мишель, одну Марианну, одну Фанни. Симона нас несколько утешила, Паскаль мы не любили. Нам очень нравилась Сара, и нам бы хотелось, чтобы Даниэль позволил нам по крайней мере поближе ее узнать.

– А почему ты больше не видишься с Жанниной? – вздыхает Полина. – Мы ведь так ее любили…

Даниэль терпеливо выносит наши приставания. Тем не менее с некоторых пор, приводя домой новую девушку, он предупреждает меня:

– Не привязывайся к ней, ладно? Ничего серьезного. Давайте без эмоций!

Даниэль:

– Я просто боюсь приводить своих девушек в дом: вы так сердечно их принимаете, что потом, когда мне надо порвать, я не знаю, как им об этом сказать.

Мама

У мамы пристрастие к лекарствам. Она прямо колдует над ними: отбирает, раздает, определяет дозу, дает советы, как принимать, призывает к осторожности – и все это, пожалуй, не столько в интересах здоровья, сколько в качестве гигиенической забавы и еще для общей эрудиции. Когда мама размышляет: «А что, если я приму четвертушку коринфара и половинку мепробамата, по-моему, результат будет очень интересным…» – она похожа на алхимика, рискующего тысячу раз взлететь на воздух ради ценного открытия.

Мама:

– Сегодня с утра я чувствую себя совершенно разбитой. Представляешь, вчера вечером вхожу в кабинет твоего отца и вижу лекарство, которое мне незнакомо. Естественно, я не могу удержаться…принимаю таблетку… И вообрази, я почти не спала!

Ее задумчивое лицо все же выражает удовлетворение: опыт был мучительным, но он ее обогатил.

Папа

Папа не выказывает восторга по поводу длинных волос Даниэля. Но в душе он не слишком обеспокоен. У Даниэля есть тысяча достоинств, которые длинные волосы могут скрыть от кого угодно, но только не от нас. Конечно же, стадии развития, которые он переживал – побрякушки, саксофон, поздние возвращения домой, диковинные одеяния, – могли вызывать у нас некоторую тревогу, но за всей этой эксцентричностью чувствовалось что-то прочное и внушающее доверие. Что именно? Я ищу, папа находит:

– Он неблагоразумен, но он серьезен. В этом определении я вижу целую жизненную философию.

Мама

Мама, страстная поклонница философии, не терпит, чтобы не разделяли ее симпатий и антипатий.

– Что ты делала вчера, дорогая?

– Обедала у П…

На мамином лице огорчение:

– Дорогая! Я ведь не сказала тебе! Ах! Я должна была…

– Да в чем дело, мама?

– Представь себе, две недели назад я виделась с П., у нас был довольно обстоятельный разговор, и я убедилась, что…

– Что?

– Что он не истинный платоник!

Изабелла, Куба и революция

– Мари, – говорит мадам Жозетт, – была самая умная. Изабелла самая красивая.

– А вы, мадам Жозетт?

– О! Я… Я самая тихая.

Сага мадам Жозетт разворачивается медленно, неделя за неделей, иногда в ней мелькнет проблеск истинной поэзии. Порой я вдруг чувствую ожидание, надежду, а порой – лишь долгое смиренное молчание, мрак, окутавший душу, что она принимает с рабским терпением. Вот уже пятнадцать лет, с тех самых пор, как я стала лечить у нее волосы, она разматывает передо мной тонкую серую нить своей жизни. Но в этом сером столько оттенков!

– На каникулы мы ездили к дяде, в Ланды. Там края колодцев на уровне земли прикрывают решетками от детей и животных. Но иногда про решетки забывают, а может, Белла сама снимала их, точно не скажу. В общем, она раскачивалась над этими колодцами, опираясь только на локти и спустив ноги вниз, в эту дыру, к самой воде. Так и качалась: взад-вперед, взад-вперед. Сами понимаете, я умирала от страха и подойти к ней боялась, вдруг упадет, а она хохотала, запрокинув голову: «Боишься! Боишься!» И правда, я боялась. А еще она взбиралась на стену монастырской часовни: «Меня обидели! Я брошусь отсюда». Внизу толпились сестры: «Изабелла! Мы вас умоляем!» А я твердила ей: «Когда-нибудь ты на самом деле упадешь! Вот увидишь».

Изабелла теперь модистка в Туре. У нее три дочери, прехорошенькие. Она дважды разводилась, но «все так же весела», рассказывает мадам Жозетт. Когда я приехала в Тур прочесть лекцию, мне вдруг захотелось повидаться с Изабеллой. Потом я подумала – зачем? Она наверняка больше не качается над колодцами.

– О! Вы вряд ли нашли бы ее, – говорит мадам Жозетт. – У нее такие причуды. В прошлом году я, например, вдруг узнаю от одного нашего знакомого, который оказался в Туре проездом, что она ни с того ни с сего, никого не предупредив, взяла и уехала на Кубу.

– На Кубу?

– Да, на Кубу. А когда я написала ей, потому что мне хотелось знать, что она думает о положении на Кубе (как вы знаете, я очень интересуюсь этими вещами), она мне ответила, что, мол, была там в потрясающих пещерах, а вход в них прямо с ананасового поля, и очень довольна, что увидела это, она никогда не верила, что ананасы растут прямо на земле, а не на деревьях. Это все, что она видела на Кубе – ананасы! Вы представляете?

А ведь может статься, что Изабелла, модистка из Тура, до сих пор раскачивается над колодцами в Ландах.

– И все же, – твердит мадам Жозетт, – как можно увидеть на Кубе одни только пещеры и ананасы, когда существует столько проблем, когда…

Конечно. Мадам Жозетт жаждет информации, объективной и полной, и это прекрасно. Но и ананасы – это тоже прекрасно. И пещеры тоже. Кто в детстве не мечтал о пещерах? Да, верно, увидеть одни ананасы – это маловато… А если не увидеть их совсем? Нет, их надо тожеувидеть. В этом главная трудность. Я все время кручусь вокруг этой проблемы. Мы столько болтали о красоте мира, оправдывая несправедливость, что в конце концов стали стыдиться этой красоты. Как объяснить детям – я не случайно возвращаюсь вновь и вновь к детям, ведь, чтобы разговаривать с ними, я должна для себя все прояснить до конца, – что мы принадлежим к двум мирам, и к миру иному принадлежим через мир земной, а не вопреки ему, как научить их радоваться жизни, не впадая в беспечность, привить им любовь к земной красоте и поэзии и в то же время заставить почувствовать, что рядом с такой красотой существует столько страдания?

Меня удивляет и восхищает эта незнакомая женщина, которой взбрело в голову слетать на Кубу, и вот она летит, и возвращается, и в восторге, потому что ей наконец-то удалось рассеять сомнения и своими глазами увидеть, что ананасы растут на полях, прямо из земли, как артишоки. Может быть, в детстве она загляделась на красочную обертку от шоколада («Колониальные товары. Сбор ананасов на Гваделупе»), или ей запомнилась картинка в учебнике географии, но уверенности у нее не было, сомнения оставались: детям легко заморочить голову, и живая природа так непохожа на аккуратные, раскрашенные в три-четыре цвета географические карты… А теперь, в сорок три года, она знает, она видела чудесные сталактиты в глубине земли и ананасы на ее поверхности, и это ей, Изабелле, качающейся над колодцами, Изабелле, взбирающейся на монастырские стены, кажется самым важным, важнее, чем аграрная политика, чем борьба с неграмотностью, чем свобода слова на Кубе, чем все то, что волнует мадам Жозетт: вот уж кто вернулся бы напичканный сведениями,с полными чемоданами таблиц и статистических данных. Изабелла восхищает меня, но и огорчает. Как сохранить в себе детскую чистоту взгляда, не впадая при этом в ребячество, экстравагантность, эстетизм? Как, ратуя за мировой прогресс, накапливая знания, участвуя в борьбе, не утратить способности удивляться, способности к бескорыстной радости и не жалеть о том времени, которое ты отдашь этой радости, этому удивлению?

Я делаю попытку сочетать поэзию и информацию, предлагая детям послушать взятую взаймы пластинку с очень красивой, эпически распевной, в духе Гюго, кубинской песней с таким припевом: «Alfabetisar, alfabetisar…» [8]8
  Учить грамоте… ( исп.)


[Закрыть]Но Полина выражает самые серьезные сомнения в здравомыслии народа, который поет о своей радости учиться читать.

– Лично я прекрасно бы обошлась без всякого чтения, – заявляет она. – С меня вполне хватит одного рисования. Мне никогда не хотелось учиться! Неужели надо устраивать революцию ради того, чтобы учиться писать?!

– Тебе бы тоже захотелось, если бы тебе не позволяли, – вставляет шпильку Альберта, в которой сильно развит дух противоречия.

– А разве там детей в школу не пускают?

– Пускать-то пускают, но самих школ нет, или они очень далеко от дома, или дети должны работать на полях, или…

– И из-за этого бывают революции?

– Как когда. Для революции существует множество причин.

– Мам, а что такое революция?

Альберту, которая видела баррикады возле школы, тоже интересует этот вопрос:

– Мам, а революция – это грех? А война – это грех?

Венсан, который охотно прибегает к цитатам и чувствует себя всегда уверенно в области теологии:

– Конечно. Об этом говорится в Библии. Не убий. И у апостола Павла тоже что-то есть на эту тему, по-моему, там, где он говорит, что надо подчиняться королям и президентам.

– Ну а если сам президент приказывает тебе: «Вперед!» – и ты обязан воевать, тогда ты волен убивать, а весь грех – на президенте.

– Ты можешь этому противиться, отказаться по религиозным соображениям, – замечает наш добродетельный Венсан.

Полина хохочет во все горло:

– Если президент принуждает тебя, значит, это он совершает грех, а ты преспокойно можешь перестрелять всех своих врагов: пиф-паф!

– В таком случае все президенты на свете попали бы в ад, – замечает Венсан.

– Вполне возможно, что они туда и попали, – говорит Альберта.

Некоторое время мы размышляем над печальной судьбой президентов.

– А все равно совершать революцию по приказу президента никак нельзя, потому что революцию совершают против президента, – замечает Венсан.

– Так что же, бедные студенты попадут в ад? – спрашивает Полина.

– Нет, не попадут, ведь они никого не убивают.

– А если ты убиваешь кого-нибудь и считаешь, что это справедливо? А если ты убиваешь кого-то очень плохого? А если…

И пошло-поехало… Все сегодняшние дети смотрят телевизор. Все сегодняшние дети по крайней мере слышали слова «Вьетнам», «Биафра», грохот разрывающихся гранат, свист пуль, даже если они никогда и не задумывались обо всем об этом. Может, не все они задают такие сложные вопросы? А может, это хорошо, что мои такие вопросы задают?

– Не знаю, считаются или нет революции и войны грехом. Думаю, это вопрос личной совести. Если, к примеру, ты сам считаешь, что какая-то война несправедлива, то тогда участвовать в ней, даже если тебе приказывают, – грех.

Альберта:

– Но если ты не хочешь участвовать, тебя сажают в тюрьму?

– Девушек не сажают, – сетует Полина. – Девушек вообще не берут на войну. А жаль, потому что…

– В революциях девушки принимали участие, и в Сопротивлении тоже. А в Израиле, например, они даже носят форму, как солдаты.

– Вот здорово! – радуется Полина, которая теперь смотрит в будущее с большим оптимизмом.

– Тюрьмы можно избежать, если, как говорил Венсан, отказаться воевать по религиозным соображениям и попроситься в Красный Крест, – объясняю я.

Венсан. Непротивление. Я – за. Но только не всегда в нем есть смысл. Помнишь, ты нам рассказывала про крестьян, которые строили дорогу в Сицилии, хотели доказать, на что они способны и что им надо дать работу.

Альберта. И им дали работу?

Венсан. Не думаю.

Полина. И тогда они устроили революцию?

Я. Нет. По крайней мере, пока что нет.

Полина. Но они ее устроят?

Я. Не знаю.

Венсан. Но когда существует несправедливость, как в этом случае, разве устроить революцию и сражаться – грех?

Я в затруднении. Решение находит Альберта:

– Надо просто написать папе римскому. Ты пишешь ему: вот случилась такая несправедливость, и я вынуждена делать революцию. А он присылает тебе индульгенцию.

– Ты думаешь, он ответит?

Альберта, уверенная в успехе:

– Конечно. Вот когда запрещалось есть мясо по пятницам, дядя одной моей подруги, он болел, получил от папы такую индульгенцию – разрешение есть мясо, и это уже не считалось грехом.

Она настолько убеждена в своей правоте, что мы с Венсаном невольно задумываемся. Венсан не может удержаться от скептического замечания.

– Знаешь, у папы дел и без того хватает… – вздыхает он.

Прогресс

– И тогда после революции, – воодушевляется Альберта, которая с индульгенцией в кармане, прикрывшись авторитетом папы, уже видит себя реформатором общества, – начнется прогресс! Все изменится к лучшему!

– Может, да, а может, и нет. Во всяком случае, попытаться надо.

– А если не станет лучше, зачем вообще революция?

– Но ты же не можешь быть заранее совершенно уверена, что будет лучше.

– Значит, это риск, – говорит Альберта, поостыв.

– Риск есть всегда.

– Как это всегда?

– И когда пишешь книги или растишь детей. Вот ты не щадишь себя, корпишь над книгами, жертвуешь собой ради детей, а стоит ли вообще все это делать, когда у тебя нет уверенности, напишешь ли ты что-нибудь путное и будут ли счастливы твои дети…

– Да, но когда революция, тут ты не щадишь уже других, – замечает Альберта довольно кстати.

– Пожалуй. («Пожалуй», «возможно», «иногда», «в какой-то степени» – мне кажется, эти слова я чаще всего произношу в разговорах с моими детьми. Что это: похвальное стремление к объективности или опасная неуверенность в себе?)

– Да, вспомни-ка Людовика XVI или царя Александра, – подключается Венсан, который любит щегольнуть своими познаниями.

– Мне кажется, революционеры считали, что стоит пожертвовать несколькими людьми ради счастья всех.

– Но раз нет уверенности…

– В том-то и риск.

– Ты революционерка, мама?

– Не знаю. Не думаю.

– Почему?

– Может, мне не хватает смелости. Или оптимизма.

– Христос сказал: если тебя бьют по одной щеке… – бормочет Венсан.

– Да, но ведь он не сказал: если бьют по щеке других, промолчите и отойдите в сторону.

– Я вот все думаю, можно ли быть одновременно христианином и революционером? – заключает Венсан.

– Многие об этом думают.

– А папе они не пишут? – Альберта все еще держится за свою индульгенцию.

– Не может же папа все решать за нас.

– Тогда я не понимаю, зачем он вообще нужен, – бросает недовольная Альберта.

Деньги

– Некоторые девочки из нашей школы избалованы еще больше, чем мы, – рассказывает Полина. – Каждый год им покупают новый портфель, даже если старый еще совсем хороший.

– А тебе не кажется, что это просто глупо?

– Конечно, кажется. А им нет.

– А вот вы берете уроки музыки, танцев, ходите в бассейн…

– Конечно, – подтверждает Полина. – Но я ведь ничего и не требую. Просто то, что есть у нас, не бросается в глаза.

* * *

– А еще у некоторых девочек есть лыжи, и они на зимние каникулы уезжают кататься в горы. Мы тоже ездим в горы в лагерь, но это совсем другое дело, и лыж у нас нет, – говорит Альберта.

– Да мы, пожалуй, прогорим, если придется вам всем покупать лыжи. И вообще, есть дети, которые на каникулы никуда не ездят.

– Негры, – говорит Полина.

– Нет, не только. Дети из очень бедных семей.

– Ну, а что им мешает поехать в лагерь? – удивляется Альберта. – Просто они какие-то неумелые.

– Ты не совсем права. Когда люди очень бедны, им и детей в лагерь не на что отправить. И потом, то, что они неумелые, часто связано с тем, что они очень бедные.

Альберта размышляет. Раздаются горькие рыдания Полины.

– Не на что поехать в лагерь! – повторяет она удрученно. – Им надо послать деньги! Я лично согласна остаться дома и уступить свое место.

– Ты можешь уступить только одно-единственное место, а послать деньги всем бедным детям невозможно, – замечает Венсан. – Вспомни о слаборазвитых странах!

– Но хоть чуть-чуть-то мы пошлем? – умоляет Полина.

– Вместо того чтобы посылать бедным людям деньги, давайте лучше научим их самих выходить из положения, – говорит Альберта. – Это ведь поможет им на долгие годы, да и вообще так будет интереснее. Только и нам самим придется подтянуться, а то вот ты, мама, ни в одном страховом полисе разобраться не можешь.

В конце концов все же принимается самое простое решение. Мы пошлем немного денег. Но я думаю о словах Полины: «Я лично согласна остаться дома и уступить свое место». Какая семья согласится с этим наивным планом? Детям необходим «свежий воздух», зима была такой утомительной, наши дети стали такие бледные за эту вторую или третью четверть, несмотря на витамины и апельсиновый сок, и мы не поддерживаем их порыв, относим эту детскую отзывчивость к ребячествам и губим ее во имя того, чтобы у ребенка были круглые розовые щечки, а заодно и привычка свои потребности ставить всегда на первый план… Это называется «проявлять благоразумие». Даже в самой что ни на есть повседневной жизни мы постоянно нарушаем христианские заповеди, основополагающие положения христианской морали, и это называется «адаптироваться к обществу». Какая мать по доброй воле согласится, чтобы ее дочь отдала своей маленькой подружке самую красивую куклу? Она подскажет: «Дай лучше другую, прошлогоднюю». Она убьет прекрасный порыв, запятнает двурушничеством столь простую радость – давать и сочтет себя «благоразумной». Как же мы портим их, наших детей, нам доверенных.

Ад

У Альберты был трудный период в жизни. Она, чего с ней никогда не бывало прежде, стала вдруг упрямой и ленивой и начала тайком таскать небольшие суммы денег то у меня из кармана, то у Долорес и, наконец, из сумки временной прислуги. А потом дело приняло устрашающие размеры: исчезли купюры в тысячу франков и одна в пять тысяч. Одновременно мы узнали, что она регулярно опаздывает в школу и является туда в сопровождении полицейских (!); уверив их, что заблудилась, она приводит их с собой для подтверждения своего алиби. (В Париже она знает каждый закоулок и никогда не заблудится.)

Тревога наша возрастает. Я пытаюсь образумить виновную:

– Послушай меня, постарайся понять: Кристина, убирая нашу квартиру, зарабатывает пятьсот франков в час. Ты украла у нее тысячу франков, то есть два часа ее работы, ты понимаешь? А ведь два часа работы это очень долго!

– Да, но ты же ей все вернула, – упрямится она.

– Я вернула ей из тех денег, которые получила за свою работу. Это замкнутый круг.

– Да… Но так все же справедливее…

– Что справедливее?

– Что ты отдала мне свою работу…

– Да, если бы я отдала тебе ее сама, но ведь ты ее украла.

– А разве деньги – это всегда работа? Есть же люди, у которых полно денег, а они ничего не делают.

– Значит, у них есть так называемый капитал, когда деньги во что-то вложены, они сами работают за людей. Но это очень долго объяснять.

– О! Я все прекрасно понимаю! – говорит Альберта, на лице у нее появляется хитрая улыбка. – Вот у этих-то людей и надо красть, да?

Я в замешательстве. Внушать ребенку уважение к капиталу – такая задача как-то меня не вдохновляет, но с другой стороны, нельзя же, чтобы моя дочь превратилась в Мандрена [9]9
  Мандрен – французский бандит (XVIII в.). Грабил только сборщиков налогов.


[Закрыть]в юбке… Я уже подумываю, не обратиться ли мне к психологу или даже психоаналитику, как вдруг угрызения совести делают свое дело (интересно, каким таинственным образом?), и однажды утром, после пятинедельного бесстыдства, Альберта проявляет бурное раскаяние:

– Я не буду больше красть. Никогда! – И выкладывает мне на колени всю свою добычу – оставшуюся мелочь, несметное количество наполовину пустых кулечков с конфетами, обгрызенные печенья и шоколад, пластмассовую бабочку, клипсы, тоже пластмассовые, заводную обезьянку, бьющую в барабан, коробку акварельных красок, школьную папку под крокодиловую кожу и тому подобное. Мне остается только утешить ее, поздравить и произнести небольшую нравоучительную речь о совести (Каин!), при этом я немножко краснею, но Альберта с самым серьезным видом высказывает одобрение:

– Да-да! Ты совершенно права…

– Но как ты поняла это, девочка моя?

– Вчера вечером, в постели, когда я ела шоколад – я всегда ем его в темноте, а то Полина сразу донесет, – и вот тогда, в темноте, я вдруг сказала себе: а теперь я в аду.

Ад! Но кто же рассказывал ей об аде? Я сама никогда не рисовала ей страшных картин загробной жизни, более того, я отлично помню, что не раз говорила детям: я уверена, рано или поздно всякая душа, очистившись, попадает в «обитель света и покоя».

– Знаешь, я не убеждена, что ад существует в том виде, в каком его обычно представляют. Ты вспомни, в Новом Завете Христос редко говорит об аде. Я не убеждена, что в аду есть хоть одна душа. Во всяком случае, детей там нет наверняка…

Альберта все еще в сомнении. Это столь скрытная и пылкая натура, что, возможно, ей просто самой хочется, чтобы ад существовал.

– Было темно, понимаешь, Полине я ничего сказать не могла, и я боялась, что найдут обезьянку, папку и все остальное, что я спрятала за холодильником…

Конечно, из-за одиночества и постоянных мыслей о грехе у чувствительного ребенка может возникнуть интуитивное предчувствие зла и даже ада. Альберта, конечно, единственная из моих детей, которая на это способна.

Тревожиться мне из-за этого? Или радоваться? Мне настолько отвратительно такое понимание «греховности», когда зло мыслится неустранимым свойством мироздания, а не продуктом человеческой воли, что я, возможно, впадаю в чрезмерный оптимизм?

Однако живой ум Альберты, кажется, уже сам отбросил эту мрачную перспективу.

– Но ты все вернула Долорес и Кристине, да?

– Да.

– Значит, если я отдала тебе все, что я купила на их деньги, а ты им эти деньги вернула, получается так, словно все, что я тебе отдала, ты купила на свои собственные деньги? И значит, я вроде бы и не крала?

Эти рассуждения представляются мне сомнительными. Но она так мучилась угрызениями совести и теперь так счастлива от них освободиться, что у меня не хватает духа настаивать на своем:

– В каком-то смысле… Но я хочу тебе заметить, что у меня нет привычки тратить деньги на заводных обезьянок и пластмассовых бабочек.

– Они тебе не нравятся?

– Дело не в этом.

– Если они тебе не нужны, ты можешь спрятать их до Рождества. А на Рождество подарить их мне, и они вправду станут моими.

Спустя минуту:

– И ты даже сэкономишь.

Еще через какое-то время:

– Знаешь, я правда больше красть не буду, – говорит она, глядя на меня своими голубыми, такими честными глазами. И ее подвижное личико вновь преображается, светлеет. – А все-таки, если бы ты только знала, как это потрясающе: идти ранним утром по незнакомым улицам и покупать себе все, что захочется!

До ада теперь далеко.

Главное, в чем можно упрекнуть христианское воспитание – и я полностью с этим согласна, – это то, что ребенку с младенчества прививается чувство греховности, которое рождает в нем тревогу и душевную смуту, подавляет его эмоции или, наоборот, окружает зловещим ореолом (подозрений и недоверия) само мироздание. В одной книге, которая пользовалась большим успехом («Беззвездная ночь»), Томас Мертон [10]10
  Томас Мёртон (1915–1968) – американский богослов и поэт, монах-траппист.


[Закрыть]именует себя приспешником Сатаны за то, что выпил несколько кружек пива и в юные годы прочитал Маркса. По-моему, это недорогая цена за демонический ореол. Могут ли неверующие принимать всерьез подобные разглагольствования? И не покажется ли им таинственный лик воплощенного Зла просто гротескным, если представить его в образе веселого студента, охочего до пива? Я вовсе не хочу удариться в другую крайность, нет, я не считаю, что только редких преступников, этаких чудовищ, можно называть грешниками; но важно не смешивать Зло с теми явлениями и предметами, через которые оно нас искушает.

Да, дети, некоторые из них, подвластны силам Зла. Да, «грех может притаиться даже в стакане воды», хотя стакан воды сам по себе чист от всякого греха. Но как научить ребенка бояться греха и не превратить этот страх в наваждение? Как развить в нем подлинное чувство ответственности и при этом уберечь от ощущения вины, которое отравило бы ему жизнь? Надо неустанно наставлять его на истинный путь и предоставить полную свободу…

– Ведь Долорес в душе добрая, да, мама? – говорит Альберта.

– Конечно.

– Она кричит и ругается, но в душе она добрая.

– Да.

– Тогда почему мне нельзя ругаться?

– Можно быть доброй и при этом не ругаться, это необязательно.

– Но ведь это пустяк?

– Это пустяк в глазах Бога. Но для людей…

– А что люди? Главное-то все-таки Бог, – заключает Альберта.

– Бог все прощает, да, мама? – говорит Полина с очень взволнованным видом.

– Он прощает все из любви, если человек сожалеет о содеянном зле. Но как раз потому, что он – воплощение любви, не надо его огорчать.

Полина внезапно разражается бурными рыданиями.

– Мама, я совершила ужасный грех!

– Что ты сделала, девочка моя?

– Я взяла сегодня утром двести франков у тебя из кармана!

– А может, ты вернешь их?

– Я на все деньги накупила леденцов.

– Что ж, это очень некрасиво, дорогая, ты не должна была так поступать. Видишь, тебя мучают угрызения совести, и ты сама прекрасно понимаешь, что поступила плохо.

– О да, – вздыхает Полина, ее длинные ресницы еще мокры от слез, прямо-таки раскаявшаяся грешница, – я весь день это чувствовала. – И честно добавляет: – Как только съела леденцы.